– Неужели?! – искренне удивился Алессандро. – Ну что ж… Буду рад соответствовать вашему впечатлению!

– Только я прошу сохранить нашу беседу в тайне, – скромно потупилась Лика и снова надвинула очки на глаза. – Мой… э-э-э, продюсер очень ревнив…

– Слово джентльмена! – горячо, как настоящий итальянец, воскликнул Алессандро.

Дама встала, послала мне воздушный поцелуй, и через мгновенье к ярким тропическим рыбкам в джакузи добавилась еще одна. Полагая, что вышла из поля зрения перспективного антиквара, она отбросила манеры выпускницы института благородных девиц и заказала себе виски.

* * *

Танцпол дискотеки круизного лайнера «Golden Princess» покрыт подсвеченным матовым стеклом, и дёргающиеся на нем, будто в приближении оргазма, молодые люди, кажутся живчиками-сперматозоидами на предметном стекле микроскопа.

По потолку и стенам, отражённые зеркалами, мечутся разноцветные лучи прожекторов. Пульсация стробоскопа световой саблей рубит на куски всё пространство зала и даже музыку, громкую, на мой взгляд, до такой степени, что она, кажется, должна быть слышна и в Риме, откуда мы вышли, и даже в Венеции, куда сейчас идём. Но нет, уже на палубе громкость падает до уровня, когда слышишь музыку, только если хочешь того. Превосходная звукоизоляция, так же, как и бассейны, джакузи, библиотека, концертный зал, фитнес-центр, бары, рестораны, казино и многое другое, включая двенадцать скоростных лифтов и мощные стабилизаторы качки, призваны обеспечить полноценный, ничем не омрачаемый отдых дорогим гостям всех четырнадцати пассажирских палуб. Вернее, фактически их тринадцать, но, согласно традиции, «чёртову дюжину» моряки не жалуют, поэтому после двенадцатой сразу идёт четырнадцатая.

А приплюснутый цилиндр дискотеки поднят высоко над ней – благодаря панорамному остеклению отсюда открывается прекрасный обзор, совсем рядом летают чайки, многие танцоры, судя по неиссякаемой энергии и обилию поглощаемой минералки, не отказали себе в возможности подкрепиться «экстази» и тоже хотели бы полетать, но, ударяясь о крепкое стекло, возвращаются прыгать на середину зала. За соседним столиком, не особо таясь, двое молодых людей курят «лёд» через стеклянные трубочки, возбуждённо и путано пытаясь что-то объяснить друг другу. Курение веществ без запаха – очень удобная вещь, а в открытом море – тем более: нет бдительных ищеек наркоконтроля, и с судовыми секьюрити договориться легко – бедняки в круизы не ходят. А уж в портах местной полиции и вовсе нет никакого дела до помещений транзитных судов – на берегу своей головной боли хватает.

Впрочем, меня всё это не касается и совершенно не интересует. Я получаю кайф совсем от другого: во-первых, у меня потрясающе очаровательная подруга, а во-вторых, – и это без пафоса, – я очень люблю свою работу. Я бесчисленное количество раз в течение многих лет говорил и готов повторять это снова и снова – я ее обожаю! Если бы в молодости мне предложили выбирать между женщинами, гурманством и моей работой, я бы, не задумываясь, ответил: «К чертям собачьим такой выбор! Или всё, или ничего!» Однако с годами, в силу различных социальных, физиологических и других причин, категоричность сменилась осмысленно-вынужденным: «Работа!» – она будоражит кровь, держит в тонусе, дает полноту ощущения жизни и все остальное… Такая метаморфоза отражена в замечательных строчках немолодого, но не стареющего Игоря Губермана:



Любил я книги, выпивку и женщин
И большего у Бога не просил.
Теперь азарт мой возрастом уменьшен:
Уже на книги не хватает сил…



Н-да… Итак: подруга и работа. Даже если бы мне обломился только один из этих подарков судьбы, я бы со смиренной благодарностью аскета склонил слегка поседевшую голову перед небесами. Сейчас же так и хочется радостно повторить вопрос мудреца: «Объясните, пожалуйста, за что такое счастье?!»

Но, вопреки поговорке, алгеброй все-таки можно измерить гармонию, поэтому свое счастье я могу разложить на составляющие элементы и проанализировать каждый. Итак, элемент первый – спутница! Рост метр семьдесят шесть, ноги – метр пятнадцать, это точно, сам измерял! Блестящие медные волосы, карие глаза красивые, как незакопченные пистолетные дула, ухоженные руки и ступни, холёное мускулистое тело, нежная кожа, тонкая золотая цепочка на узкой лодыжке, такая же на узком запястье – и в танце, и в постели эта женщина, как гигантская кошка, гуляет сама по себе.

Впрочем, я не уверен, что такое сравнение ей понравится. Во всяком случае, прозвище себе она выбрала далекое от симпатичных пушистых домашних животных. И даже не относящееся к классу теплокровных зверьков. «Кобра» – вот ее оперативный псевдоним! Мне он, мягко говоря, не симпатичен, думаю, не только мне – сами понимаете, какие ассоциации вызывает это словечко…

Но был случай, когда она поступила в соответствии со столь несимпатичным прозвищем. Дело было во Франкфурте-на-Майне – она, поставив в парке метку о заложенном мной тайнике, шла на стоянку такси, когда на нее напали трое. Не сотрудники разведки Главного противника или германской контрразведки, не посланцы конкуренток по конкурсу красоты, участие в котором было ее «легендой», и даже не члены городской ассоциации дворников, возмущенные тем, что она своей помадой запачкала фонарный столб.

Это были обычные мигранты из дружественных нам африканских стран, которые не ценили интернациональную дружбу, руководствовались низменными инстинктами и хотели отобрать у одинокой красивой женщины самое дорогое, что у нее есть, а попутно и всякую мелочь – деньги, кредитные карточки, телефон, золотые украшения, возможно, и фирменную, со вкусом подобранную одежду. Если бы бездумно выбранная жертва была тем, кем казалась – грациозной пушистой кошечкой, им бы это наверняка удалось, и вся немецкая, а может, и мировая пресса расписала бы циничное и дерзкое злодеяние, сгустив краски и скомпрометировав всех темнокожих гостей, прибывающих в цивилизованный мир за лучшей долей.

К счастью для массы порядочных и законопослушных иммигрантов и к несчастью для трех конкретных злодеев, они напали на Кобру, схватили ее за руки и за ноги и потащили на окруженную кустарником цветочную клумбу. Каждому ясно, что случилось дальше: Кобра освободилась, раздула капюшон и контратаковала негодяев. Двое так и остались на месте преступления, отказавшись от уже не нужного им социального пособия и прочих преференций, ради которых они и прибыли в Европу. Это вполне понятно, объяснимо и вопросов не вызывает. Но третий нападающий, обладающий, очевидно, большей дальновидностью или просто развитым от природы инстинктом самосохранения, сразу же отказался от преступного замысла и бросился наутек, перестав представлять для несостоявшейся жертвы какую-нибудь хоть малую опасность. Но Кобра догнала его и отправила вслед за соучастниками. Причину этого я понять не мог и, чтобы успокоить растревоженное чувство справедливости, придумал, что она действовала исключительно в интересах немецких налогоплательщиков… Но подспудно несколько изменил мнение о своей коллеге и подруге, хотя оставил его глубоко внутри, где оно закуклилось, как гусеница на пути превращения в бабочку…

Правда, ей плевать на чужие мнения! Главное, а Кобра это знает наверняка, – что она сама нравится мне и еще нескольким десяткам самцов, которые с ней знакомы! Но какое нам до них дело? Ведь идеальная пара – это чертовски красивая женщина и дьявольски умный мужчина, поэтому у меня нет соперников, я единственный подходящий в ее окружении. И именно мне, единственному, нравится, как она ходит, говорит, танцует, как пьет взрывной охлаждённый шотдринк из абсента, джина и виски с пошлым названием «Ласковое крепкое объятие». Это, впрочем, вовсе не лишает коктейль строгого шарма, который и мне пришёлся по душе, а её мягкие искусные губы и прохладный язычок после каждого глотка моментально гасят крепость напитка. И сразу хочется сделать ещё глоток и загасить, а потом ещё, ещё, ещё… Вся эта обстановка, поцелуи, коктейли, танцы напоминают какую-то древнеримскую оргию, перенесённую в наши дни.

В каюте происходило примерно то же, и я, словно патриций первого века нашей эры, время от времени отпускал свою покорную вакханку и, обмотавшись простынёй, выходил на балкон подышать насыщенным ионами натрия, калия, магния, йода и совсем не содержащим пыли воздухом. Кому же придёт в голову, что всё это только маскировка, что азартно и с удовольствием отрывающиеся по полной программе дорогого морского отдыха солидный импозантный мужчина с восхитительной и стильной спутницей на самом деле тяжело, изнурительно, и рисково работают, на что бы это ни было похоже со стороны.

Итак, пункт второй – тут я не могу особо откровенничать, но и из первого пункта ясно: разве можно не любить мою работу?!

Но сейчас мы на людях и ведем себя достаточно скромно. Сидим, пьем ромовые коктейли кубинской линии и без особого интереса разглядываем бушующее вокруг веселье. Только иногда обмениваемся живительной энергией: будто случайно прикасаемся друг к другу, на миг невзначай беремся за руки, изощренная Эльвира, сняв под столом туфельку, запустила нежную ступню, которой она ломает дюймовую доску, мне в штанину и нежно поглаживает ногу. В бушующем вокруг грохоте упорядоченного беспорядка и узаконенной порочности, словно в модели еще не наказанных Содома и Гоморры, на эти невинные вольности никто не обращает внимания.

Помните поговорку: «Нельзя быть одновременно веселым, трезвым и умным»? Она наглядно подтверждается в особом мире, поднятом над основными палубами на два этажа. Тут царит циничная вседозволенность: сохраняя анонимность, проще вести себя самым скотским образом. А здесь никому ни до кого нет дела, никто никого не знает. Хотя из этого правила, как и из любого, есть исключения…

Через столик от нас красиво, по его меркам, прожигает жизнь наш объект – фигурант розыскного дела «Утечка» по прозвищу Иуда. К Иудее он никакого отношения не имеет, это уроженец маленького, но славного города Ижевска, с характерной фамилией Кулебякин. Рыхлое, оплывшее, цвета сырого теста лицо напоминало жирный пирог с мясом и полностью оправдывало фамилию. А может, подтверждало поговорку: «После тридцати пяти человек сам ответственен за свое лицо»… Важные выразительные штрихи в портрет вносили маленькие круглые глазки, в которых непонятным образом умещалось выражение большой наглости и бескрайнего высокомерия, добавьте к этому барские манеры, и станет ясно, почему в школе еще не ставшего Иудой толстячка обзывали Барчуком. Отец его был правильным партийцем и занимал солидную должность в городской власти, это он заставил пухленького Колю заняться вольной борьбой, в которой сам выполнил когда-то мастерский норматив, и даже лично отвел отпрыска к своему тренеру Потапычу – уже немолодому тяжеловесу с суровым морщинистым лицом и прозрачными голубыми глазами.

– Здесь и научишься за себя постоять, и жизнь поймешь! – напутствовал Петр Иванович. – Главное, слушай тренера!

А Потапыч тяжело похлопал новичка по плечу и, коверкая латинские слова, добавил свою, как потом выяснилось, любимую присказку – vis vim vi pellit[7], которую тут же перевел: сильнее силы только сила!

В борьбе Коля не преуспел, но проявил злость, напористость и манеру выталкивать соперника с ковра, за что был награждён прозвищем Бульдозер. Поначалу присказку тренера будущий Иуда понимал буквально, но довольно быстро до него дошло, что единственная сила, которую не подавишь никакой другой, – это монета, на аверсе которой выбит денежный номинал, а на реверсе – изображен огромный кулак. Деньги и власть, власть и деньги, – именно они правят миром! Такой вывод сделал для себя идеологически выдержанный комсомолец, который без особого труда, и в отсутствие конкуренции стал комсоргом класса, а потом, к радости отца, так и пошел по комсомольской линии.

Через несколько лет деятельный инструктор райкома комсомола собирал средства с городских предприятий для создания библиотек на комсомольских стройках. В то время книги были дефицитом, в свободную продажу не поступали, зато спекулянты сбывали их втридорога. Но на культурно-массовую работу дефицита не жалели, и двери книжных баз широко распахнулись, выпуская для общественной пользы грузовики с «Тремя мушкетерами», «Королевами Марго» и «Проклятыми королями»…

Никаких данных о созданных Николаем Кулебякиным библиотеках в истории комсомола не осталось, однако, его материальное положение заметно улучшилось, а домашний книжный фонд значительно увеличился. Книг Бульдозер не любил, хотя иногда и почитывал, но в то время сам факт их наличия являлся признаком хорошего тона и элементом престижа, и он умело этим пользовался: ведь глупо было бы, сидя на распределении книжного потока, не сделать отводного канала в свою маленькую гавань!

А ведь книги в то время, как и любой дефицит, являлись валютой общения! Какой «деловик», «цеховик», «фарцовщик» или торгаш не хотел иметь дома «Библиотеку всемирной литературы» или «Библиотеку приключений», альбомы по искусству или семитомник Мориса Дрюона? И Бульдозер помогал денежным тузам приобщиться к мировой литературе и почувствовать себя умнее и образованнее. Так начинал формироваться список нужных и полезных «друзей».

А потом грянула перестройка, и в период становления капитализма на Руси все это показалось невинной детской игрой в разбойников. На смену пришла торговля дармовым местным лесом, контрабандными сигаретами, «левой» водкой, оружием, продажа станков за границу по цене ржавого металлолома… Результаты этой деятельности приносили такие деньги, о которых в советские времена нельзя было и подумать!

Кулебякин дорос до начальника областного управления торговли, перебрался в столицу, где пустил глубокие корни: одно время держал казино и несколько универсамов, а потом резко сменил род деятельности, нырнув в бурный, пестрый и опасный водоворот политики, из которого иногда доносились выстрелы и выбрасывались трупы… Но ему повезло – непредсказуемые волны шального успеха приподняли и ласково опустили Бульдозера в кресло народного избранника. Это было куда более престижно, чем когда-то обладание дефицитной библиотекой, тем более что среди «новых русских» книги уже утратили свою ценность, да и круг знакомств расширился и поднялся на новый уровень, к тому же депутатская неприкосновенность, она и в Африке гарантия неприкасаемости! Ну, и быт постепенно обустроился: пятикомнатная квартира в начале Олимпийского проспекта, чёрная служебная «Ауди» с мигалкой, дача на Рижском направлении и полное ощущение того, что жизнь удалась…

Отец, правда, его новые занятия не принимал уже давно. Петр Иванович приезжал в Москву проведать сына, но остаться там и влиться в окружающую его атмосферу не захотел: не понравилось то, что он там увидел. Конечно, в жизни Кулебякина-младшего приходилось «кидать» сотоварищей, пресмыкаться перед высшими и топтать низших, «переобуваться» в воздухе, без смущения говоря то одно, то другое, отворачиваться от тех, кому еще вчера кланялся в пояс, но это было делом обычным, в его кругах распространенным, и предательством не считалось.

Поэтому он еще не был Иудой. Во всяком случае, в официальных документах.

* * *

В девяностых, когда традиционные ценности в одночасье рухнули, а такие категории, как честь, совесть и порядочность, развеялись, как дым печного отопления, которое, кстати, никуда не исчезло и продолжало исправно коптить небо и загрязнять атмосферу, среди новоявленной «элиты» появилась мода на дворянские титулы, и те, чьи отцы и деды всю жизнь выдавали себя за потомственных пролетариев, вдруг оказались носителями «голубой крови» – графами, баронами и даже князьями. Молниеносно, как грибы после дождя, полезли из-под разбитого асфальта в новую жизнь всякие «дворянские общества», в которых одни аферисты за вполне настоящие деньги выдавали липовые дипломы и сертификаты другим аферистам, страдающим от комплекса неполноценности и по наивности, а скорей, глупости, считающим, что фальшивая бумажка с подписью никому не известного Бибикова избавит их от ощущения собственной никчемности и высоко поднимет в глазах окружающих…

Эта мода не прошла мимо бывшего комсомольского работника: оказалось, что он тоже потомок древнего рода, причем не российского, а немецкого, рыцарского, что до поры скрывалось, дабы не погубить карьеру отца, да и его самого… Ему даже выдали диплом, правда, не Тевтонского рыцарского ордена, а все того же несъедобного гриба из московской подворотни.

По мере развития демократии и перерождения ее в полную анархию популярность глупых «дворянских» сертификатов сменилась повальным увлечением вполне себе настоящими паспортами не очень развитых стран, которые, естественно, стоили дороже.

Информация о том, что господин Кулебякин успешно совмещает российское гражданство с пуэрториканским, не особенно меня удивило, только добавило неприязни к нему. В своё время заместителем секретаря Совета безопасности России был назначен российско-израильский гражданин, и это, вроде бы, никого не смущало – как будто ничего экстраординарного не произошло. Вот тогда я ещё подумал: «Бред какой-то!» А потом примеры второго гражданства чиновников размножились в геометрической прогрессии… Вполне возможно, что у Иуды уже есть и американский паспорт. Ну, или вот-вот появится. Когда мы с Эльвирой заговорили об этом, она пожала плечами:

– Ну, сейчас считается, что это не запрещено законом…

– Кем считается?! – нарушив свою обычную деликатность, взревел я и даже допустил несколько выражений, не принятых в приличном обществе. – Так можно договориться до того, что если он агент ЦРУ, то это тоже не запрещено законом!

Она засмеялась.

– Ты вечно доводишь все до абсурда!

– Я?!

Внешне Кулебякин ничего общего с одним из двенадцати апостолов, учеников Христа, не имеет и никак не оправдывает присвоенного псевдонима: ни тёмных кругов под глазами, ни впалых щёк, ни изнурённости тяжёлыми раздумьями, ни угрызений совести. Наоборот: килограммов двадцать избыточного веса, пальцы-сардельки с пятикаратником на левом мизинце, обтягивающий рыхлое туловище серый льняной костюм с тёмными пятнами пота на спине и под мышками. Хорошо известная российским телезрителям блестящая самодовольная физиономия с неестественно приподнятой левой бровью. Жирный подбородок, как медицинский шейный бандаж, без какой-либо многоступенчатости закрывая шею, переходит в безволосую грудь, создавая проблемы для соблюдения галстучного дресс-кода.

Жителям европейских цивилизаций, естественно, Кулебякин не известен, и, очевидно, комплексуя от этого безобразия, он парится в пиджаке, оставив на лацкане депутатский значок, который напрочь перечеркивает легенду Лики о том, что он ее продюсер. Хотя… Продюсирование при желании можно подтянуть к творческой деятельности, а заниматься ею закон не запрещает никому – ни депутатам, ни судьям, ни министрам! Досадно, конечно, что красивый флажок никому здесь не говорит о его избранности, исключительности и неприкосновенности. Но как по-другому показать свою элитарность? Обжираться икрой и лепить горчицей официантам на лоб стоевровые купюры? Старо и банально… К тому же и горчицы на столах нет… А главное, избалованные официанты, в отличие от лакеев эпохи царизма, такого не потерпят – зарядят кулаком в лоб, и иммунитет не поможет…

Впрочем, Иуда нашел выход и окружил себя отечественными избирателями, которые уважают его, считают хозяином, восторженно заглядывают в глаза и постоянно заходятся смехом от сальных шуток и анекдотов. Избирателей, точнее избирательниц, двое – длинноногие, высокие и тонкие модели, в его кругу называемые «вешалками». Имена, точнее прозвища, у них не такие мудрёные, как было принято в восьмидесятые-девяностые – Виолетта, Анжелика, Каролина, а простые, короткие, как выстрел, и легко выговариваемые: Мика и Лика. Имена, конечно, мало кого из клиентов интересуют, но, с другой стороны, надо же как-то отличать их друг от друга! С Ликой я днем беседовал на палубе для загара, она мне даже дала – пока только номер своего телефона, но просила сохранить наше общение в тайне, что я и делаю, отмечая, однако, про себя: Иуда умеет экономить – девушки не только атрибут шикарного времяпрепровождения, но и привычное уважительное окружение. Две функции за одни деньги!

Блондинка Мика-Мила, на самом деле Людмила Ивановна Крольченко, – соседка Лики-Вики по Дровяному переулку в Саратове. Обе в коктейльных платьях от Армани: тончайший узорчатый шелк, стразы, голые плечи, спины, ноги до середины бедер… Только Мика в черном, а Лика в голубом. Искусно наложенный макияж, тщательно уложенные волосы, лабутены, – кинозвезды, да и только! Когда неземные красотки под восхищенными взглядами мужчин танцуют в середине зала, извиваясь гибкими телами, как змеи, то никому не приходит в голову, что они большую часть жизни справляли нужду в дворовых сортирах, а зимой, да и по ночам, – в стоящее в сенях ведро…

И хорошо, что не приходит – в противном случае очарование растворится без следа, от красоты ничего не останется, потому что она, красота, вовсе не в глазах, а в мозгах – в умах и представлениях… И как только «кинозвезды» превратятся в провинциальных девушек из бедных семей, привыкших писать в помойное ведро, то не спасут ни платья за тысячи евро, ни туфли с красными подошвами, ни косметика Мейбеллин – королевы бала станут случайно попавшими во дворец золушками… Не вытравляемые из памяти картины происходящего в холодных сенях навсегда убьют модельно-эскортные карьеры подружек и резко собьют стоимость их тел, которые уже не будут казаться неземными и неимоверно притягательными…

Эх, девчонки, девчонки! Если бы не социально-политические катаклизмы, были бы вы добросовестными труженицами – продавщицами или официантками в своем Саратове, и хотя не ездили бы в круизы, за стоимость которых можно капитально отремонтировать ваши саманные хатенки и оборудовать их теплыми туалетами, но сохранили бы непорочность и девичью честь. И хотя ведро в сенях никуда бы не делось, но для всех местных кавалеров оно привычно и возлюбленную никоим образом не компрометирует…

Впрочем, пьяному Иуде все равно что жрать, что пить и кого трахать, хотя это «все равно» он заворачивает в понты, как дешевую конфету маскируют красивым фантиком. Обняв одной рукой за талию, он целует взасос сидящую справа Мику, а другой рукой в то же время пытается нащупать грудь Лики. Но… тщетно: то ли рука не изгибается так сильно, то ли размер маловат… Странно, конечно, в век победившего силикона. Зато острый длинный язычок, которым она виртуозно щекочет жирное красное ухо, вероятно, компенсирует отсутствие приличных «айрбэгов».

Гремит музыка, крутится на матовом стекле вихрь разгоряченных танцоров, а Иуда щупает девушек, нимало не стесняясь окружающих, обыденно и деловито, как рачительная хозяйка щупает куриц, определяя – собираются ли они нестись в ближайшее время… Уверен, он знает все впадины и выпуклости на поджарых телах, все эрогенные зоны и самые чувствительные точки… Хотя нет, не все. Он не знает, где находятся их точки послушания. А я их знаю, хотя даже пальцем не дотронулся до Мики, а Лике только пожал руку. Правда, все еще впереди…

Кулебякин расставил ноги, посадил Лику на одно колено, Мику – на другое, откинулся на спинку дивана, выпил очередную порцию виски и вытер губы тыльной стороной ладони. Честно признаюсь – омерзительное зрелище, хотя он, несомненно, ощущает себя арабским шейхом. Вообще-то, на фотографиях в жёлтой прессе Иуда всегда окружён целым гаремом модных дорогих гурий от ведущих сводников страны, так что сегодня он демонстрирует завидную умеренность, почти что аскетизм. Промежутки между танцами и обжиманиями он заполняет двадцатипятилетним «Чивас Ригал», запивая им солёный миндаль, а эскорт угощает золотой текилой «Дон Хулио» под корицу и апельсин.

Конечно, щекастая, потная, блестящая жиром рожа портит общее впечатление, и сейчас неплохо было бы замаскировать этот эффект, так дурной запах маскируют дорогим дезодорантом: словно на привычной для него тусовке, посадить рядом какого-нибудь скандально известного олигарха или аристократического вида высокопоставленного иностранца. Неслабо смотрелся бы за этим столиком красавчик Алан Чандлер, или, как его называет Кулебякин, – Алик, с которым они вместе любили зажигать в самых дорогих московских клубах. Но, увы, бывший третий секретарь посольства США, получивший красноречивый псевдоним «Поводырь», уже давно хандрил в чопорном, с кулебякинской точки зрения, Вашингтоне. Так что некому лоском и изысканностью манер компенсировать свинообразный вид и хамоватые повадки Иуды.

Венеция вот-вот появится на горизонте, и пора бы нам сблизиться с объектом, а еще лучше – стать закадычными друзьями. Но каким образом? Хотя, как обычно говорится в таких случаях – «голь на выдумки хитра»! «Голью» выступил, естественно, я, а Эльвира в нашем тандеме представляла собой мою «выдумку» умопомрачительного экстерьера, феноменальной изворотливости и высочайшего артистизма. План предельно прост, и всем разведкам мира, да что там разведкам – просто всему миру, он известен под названием «медовая ловушка». А моя уж такая сладкая, уж такая ладная и пахучая!

Я наклонился к ушку Эльвиры и прошептал:

– Пора! Только смотри, не увлекайся!

Она, сверля меня прищуренными глазами, резко отодвинула стул, словно я шепнул нечто неприличное, отвесила мне хлёсткую пощёчину, хотя этого в моём сценарии не было, как, впрочем, не было и последней фразы. Резко развернулась и, изобразив взволнованность, пошла в сторону бара, не забывая про подиумную походку – ступни на одной линии, словно идешь по канату, и про легкое, но отчетливое покачивание бедрами.

Музыка как раз смолкла и взгляды присутствующих предсказуемо метнулись к нашему столику – какой осел посмел обидеть такую женщину? Я вскочил, держась за щёку, и, не оборачиваясь, быстро вышел из бара. Надо сказать, что врезала она мне прилично, выражая недовольство двусмысленным поручением, которое чаще всего в реальности имеет только один смысл.

Эльвира ещё не добралась до барной стойки, когда Иуда, его спутницы и другие сидящие неподалеку отдыхающие опять повернули головы в ее сторону. Её фигура, как источник эстетического удовольствия, сексуального влечения, фертильности и репродукции, этот совокупный продукт женской скелетной структуры, количества и распределения мышц и жира на теле, по форме классифицировалась где-то между «классической гитарой» и «песочными часами». В цифрах 90–60–90. Короче говоря, смотрелась она просто божественно!

– Ничтожество! – театральным шёпотом произнесла она, подойдя к барной стойке. Поймав удивлённый взгляд бармена, вполне натурально отмахнулась и раздраженно бросила:

– Это не вам. Двойной «Чивас» без льда!

Пауза закончилась, снова грянула музыка. Но пауза сыграла свою роль! Кулебякин не отрывал покрасневших глаз от огненной красотки. Мысленно Бульдозер, а сейчас он был похож именно на тяжёлую гусеничную машину с ковшом в виде выдвинутой вперёд нижней челюсти, уже сорвал одежду с рыжеволосой обладательницы шикарной фигуры и готов был приступить к совокуплению прямо сейчас. Но на расстоянии этого сделать нельзя, и он, не глядя, слегка ткнул локтем в бок Мику и, кивнув в сторону Эльвиры, процедил:

– Давай, зови её сюда. Она, вроде, русская, своих бросать нельзя, я её жалеть буду…

Ну что ж, сработал первый вариант, до смешного верный и простой: несколько дней и ночей в компании одних и тех же девушек заставляют всеядного Бульдозера пристальней смотреть по сторонам. Может быть, Эльвира для кого-то и не лучше, чем пресловутые модели, но новизна – проверенный афродизиак! Если бы он сразу не клюнул, тогда Эльвира включила бы второй вариант – сама постаралась бы сойтись с такими родными, на злой чужбине, соотечественниками.

Мика сделала было недовольное лицо, но, видимо вспомнив, что послушание входит в прайс-лист и хорошо оплачено, встала, при этом ее ноги будто разложились, как старинные подзорные трубы – пришлось расправить поднявшееся до лоскутка трусиков платье. И эти самые трусики, которые хорошо прорисовывались под обтягивающим изящное тело полупрозрачным шелком, оказались на уровне головы развалившегося на диванчике Кулебякина. Немало способствовали этому и высоченные каблуки её туфель.

Отработанным на многих тренировках шагом она подошла к Эльвире, слегка согнув ноги, присела, показала рукой на свой столик и что-то сказала. Эльвира благодарно кивнула, но, судя по всему, отказалась, потому что длинноногое создание развернулось и, не скрывая улыбки, вернулось на место.

Иуда, на первый взгляд, удивительно спокойно отнёсся к отказу, однако, сделав добрый глоток «Чивас Ригал», тут же пинком локтя послал в бой Лику. Внешне она ничем не отличалась от товарки, но с мозгами ей повезло чуть больше: на пути к барной стойке она прикинула, что рыжая незнакомка им не конкурент: деньги получены предоплатой – клиент ещё в Москве закрыл счета за всё, что прописано в договоре на обслуживание.

– Добрый вечер! Ради бога, простите! Меня зовут Лика, моя подруга уже подходила к вам, и я пойму, если вы вновь откажете. Пожалуйста, просто помогите чисто из женской солидарности, если это можно так назвать. Наш бойфренд уже достаточно принял на грудь и возомнил себя Санта-Клаусом. Говорит, что не уснёт сегодня, если не поднимет вам настроение…

Лика, в отличие от товарки, не приседала, а грациозно наклонилась к Эльвире, чем взбудоражила мужчин, находящихся у нее за спиной. Но это дело привычное, и она не придавала ему значения.

– Очень-очень прошу, присядьте, пожалуйста, за наш столик хоть ненадолго, иначе он устроит жуткую головную боль мне и подруге. Это вас, конечно, не должно волновать, но я прошу, как землячку, просто помочь. Без всяких обязательств: посидим, выпьем, поболтаем, а потом мы уже без вас спокойно уложим его в постельку.

Эльвира слегка дрогнувшими губами изобразила подобие улыбки:

– Ну, хорошо. Надеюсь, я не пожалею об этом.

* * *

Алан Питер Чандлер был установленным американским разведчиком, и должность в посольстве, которую он занимал, служила официальным прикрытием для руководителя резидентуры ЦРУ. Особого секрета из этого никто не делал: в отличие от других, резиденты ЦРУ много лишнего туману вокруг себя не напускают – если появится потенциальный доброволец-кандидат на вербовку, на профессиональном сленге «инициативник», чтобы знал, к кому обращаться.

Чандлер родился в 1971 году в Сан-Франциско. Окончил Колледж права Хейстингса. Служил в Корпусе морской пехоты, в 1996 поступил в ЦРУ. Его направляли в различные уголки планеты и, наконец, в 2005 году он прибыл в Россию. А Москва 2005 года – это не аскетичная и расхристанная столица девяностых – город покрылся жирком, залоснился, где-то даже засверкал. При достаточном финансировании, – а ЦРУ во все времена финансировалось достаточно, – и официальной дипломатической должности Алан Питер от жизни и работы в Москве получал не меньшее удовольствие, чем я, находясь на борту «Золотой принцессы» в связке с Эльвирой.

Таких, как Кулебякин, в памяти Поводыря было записано немало, но никто из них громко не гордился, и уж тем более старался не делать достоянием посторонних ушей и глаз знакомство с американским дипломатом. Другое дело наш объект. Как ни странно, Кулебякин не особенно скрывал дружбу с мистером Чандлером, даже бравировал этим, демонстрируя широту своих взглядов, прогрессивность и бесстрашие. Последнее основывалось на природной наглости и пресловутой депутатской неприкосновенности.

Осенью прошлого года нашей Службе стало известно, что информация о совершенно секретном плане «Зет» просочилась в ЦРУ, а Кулебякин, являясь заместителем председателя Комитета по обороне и имея доступ к государственным секретам высшего уровня, входит в число осведомлённых лиц. По факту было заведено оперативно-розыскное дело «Утечка», в котором Кулебякин представлялся наиболее перспективным фигурантом. Тогда-то он и стал Иудой, во всяком случае, ему официально было присвоено это прозвище.

Но ничего более доказательного, чем очевидные догадки, собрать не удалось, а поскольку и Иуда, и Поводырь пользовались депутатско-дипломатическим иммунитетом, то подобраться к ним поближе в тот раз не представилось возможным.

В начале декабря сотрудники ФСБ задержали Поводыря во время невинной банной пирушки с директором одного из секретных КБ. Уже через сутки представителю посольства США в РФ вручили ноту протеста МИД РФ в связи с проведением «шпионской акции, наносящей ущерб безопасности России». Алан Питер Чандлер был объявлен «персоной нон грата» и в двадцать четыре часа покинул Москву, даже не успев попрощаться со своим жирным дружком.

На деле же высылка Чандлера была ответом Москвы на выдворение из Вашингтона второго секретаря посольства России, без всяких оснований обвинённого в сборе информации с подслушивающего устройства, установленного в Госдепартаменте США.

И Чандлера, и Кулебякина оставили в поле зрения агентуры.

В январе стало известно, что Иуда купил тур и 10 августа отправляется из Рима в морской круиз на пятизвездочной «Золотой принцессе». А в феврале из Вашингтона пришла информация: Поводырь 8 августа отходит из Лондона на не менее пятизвездочном «Карнавале свободы». Наши аналитики напряглись, сопоставили маршруты и вдруг обнаружили, что «Принцесса» и «Карнавал» 14 августа встречаются в Венеции.

Таким образом, мы с Эльвирой нежданно-негаданно оказались в этом чудесном путешествии благодаря отвратительной паре персонажей: изменнику Кулебякину и профессиональному шпиону Чандлеру. «Такие дела», – как говорил мой любимый и самый полезный в работе писатель Курт Воннегут.

* * *

Воннегута я полюбил давно, когда только начинал работу в Службе и почти год адаптировался в Париже, одновременно создавая чужую биографию, которой через десять-пятнадцать лет будет пользоваться какой-нибудь мой коллега, сейчас еще школьник, не подозревающий о своем будущем.

«Бойня номер пять» на французском, была шифровальной книгой, а поскольку свободного времени у меня было много, то кроме использования текста по основному назначению, я читал ее и как пособие по языку, и как литературное произведение, и как философский трактат, и как учебное пособие по психиатрии. В бредовом потоке сознания Билли Пилигрима перемешались знаменитая бомбардировка Дрездена, его перемещения во времени, полеты на Луну и даже общение с жителями далекой планеты Тральфамадор… Но, пересказывая неописуемые ужасы, коим он являлся свидетелем (или был уверен, что являлся), Билли своей знаменитой завершающей фразой придавал им такую банальную законченность, что они из сферы противоестественного адского кошмара переводились в ранг скучной будничной заурядности, серой обыденщины, плавно перетекающей во вполне естественную обычность.

Ну, например: «Хорошо бы защитникам ядерного разоружения прочесть эту книгу и подумать о судьбе Дрездена, где при воздушном налете с дозволенным оружием погибло сто тридцать пять тысяч человек. В ночь на 9 марта 1945 года при налете на Токио тяжелых американских бомбардировщиков, сбросивших зажигательные и фугасные бомбы, погибло восемьдесят три тысячи семьсот девяносто три человека. Атомная бомба, сброшенная на Хиросиму, убила семьдесят одну тысячу триста семьдесят девять человек. Такие дела»…

Я собрал экземпляры «Бойни» на всех языках мира! Ну, положим, как честный человек уточню: не на всех, а только на тех, которыми владел, то есть почти на всех. И на «Золотой принцессе» у меня, конечно, был с собой ее итальянский вариант. Я привык к этой книге, она успокаивала мне нервы, ибо описанные в ней ситуации были гораздо хуже тех, в которые я попадал: «Звали его Говард У. Кэмбл-младший. Впоследствии он повесился в тюремной камере, ожидая суда как военный преступник. Такие дела».

Ну, согласитесь, для человека, не сидящего в тюрьме как военный преступник и не собирающегося вешаться, – это вполне оптимистическая концовка! Я уж не говорю о более апокалиптических описаниях: «… небо было сплошь закрыто черным дымом. Сердитое солнце казалось шляпкой гвоздя. Дрезден был похож на Луну – одни минералы. Камни раскалились. Вокруг была смерть. Такие дела».

* * *

Я уже около двух часов валялся в ожидании Эльвиры на широкой кровати нашей каюты, размышляя о чём-то своём под лёгкий джаз из судовой радиоточки. Влетающий время от времени, будто волнами, через открытую дверь балкона прохладный и свежий морской воздух шевелил полы висящего на спинке стула пиджака. Брать предусмотренную конторской сметой внутреннюю, расположенную по хребту корпуса каюту без окон совсем не хотелось, а каюты с окнами, на начало января, были уже все забронированы немцами. Обстоятельная нация – всё расписано на месяцы вперёд.

Но я тоже человек основательный и предусмотрительный, а потому написал рапорт, в котором обосновал что, во-первых, внутренняя каюта снизит уровень представительства, а во-вторых, балкон – это вовсе не балкон, а второй выход, отсутствие которого ставит под угрозу выполнение задания. Это серьезная угроза, и шеф наложил разрешающую резолюцию, не задаваясь вопросом: куда и от кого бежать в открытом море? Почти как с подводной лодки… Как бы то ни было, я добился, чтобы рабочее место было максимально комфортным. Ведь восстанавливать дыхание свежим морским воздухом гораздо лучше, глядя не в потолок каюты без окна, а в крупнозвёздное южное небо – хочется жить и работать! И делать всё это хорошо!

Около часа вернулась Эльвира с каким-то листком бумаги в руках.

– Смотри, что нам подсунули под дверь!

Это была судовая газета на русском языке. На первой странице небольшого листка сообщалось, что завтра в восемь утра мы прибываем в Венецию. Не новость, конечно, но…

– Ладно, давай по делу!

Она сбросила туфельки и скользнула прямо в платье ко мне в кровать.

– Товарищ полковник, ваше задание выполнено, – горячо промурлыкала прямо в ухо, – враг не прошёл мимо. Ему так хотелось прилипнуть к моей груди, что даже напрягаться не пришлось. Когда мы вышли на слезливый медлячок, он просто слился со мной чуть ли не воедино – я чуть из бюстгальтера не выскочила…

– Ну, тут я его вполне понимаю, – встрял старший по званию. – Ты же видела его сопровождение – донская чехонь и то фигуристей…

– Не пошличай! Обычные несчастные девчонки, жить-то надо…

– Обычных и несчастных в эскорт не берут… Кстати, экспромт с пощёчиной произвёл на всех впечатление, даже на меня! – деликатно высказал я некоторое неудовольствие.

Эльвира гладеньким наманикюренным пальчиком провела по пострадавшей щеке – это можно было расценить как извинение.

– Всё, молчу, продолжай.

– Так вот, он просто прилип ко мне, – повторила она. – Я запросто могла у него на спине делать вышивку мулине, он бы ничего не заметил. А уж вставить под воротник пиджака маячок…

Она сладко зевнула, обдав меня лёгким выхлопом джина.

– Лишь бы он завтра без костюма не вышел, – озаботился я.

– А куда он, по-твоему, депутатский значок повесит? На штаны, что ли?

– Тоже верно…

– Подожди, не перебивай! Значит, так, завтра днём у жирдяя встреча с деловым партнёром, а вечером мне обещан шикарный ужин в лучшем ресторане Венеции!

– Молодец, капитан, с заданием справилась! Но, между прочим, у нас последняя ночь на «Принцессе»…

Эта фраза выбрасывает нас из постели, как катапульта из падающего в море истребителя. Грубые стратосферные комбинезоны, шлемы, тяжелые летные ботинки летят во все стороны! Наткнулись на какое-то препятствие – то ли крупная чайка, то ли пуфик, – неважно: отбросили, перевернули… Потом! Утром! Все утром! Голые пилоты ныряют в морскую пучину, точнее, в прохладные простыни! Море бушует, волны высотой с двухэтажный дом подбрасывают мягкие беззащитные тела – чтобы не утонуть и не потеряться, надо крепко держаться друг за друга и плыть, плыть, разгребая воду изо всех сил! Эльвира обхватила меня руками и ногами, она превратилась в боевую пружину взведенного пистолета, я тоже вцепился в ее плечи, и кажется, никакая сила не сможет оторвать нас друг от друга в дружеской учебно-тренировочной схватке, которая мало отличается от настоящего боя! Какая-то навязчивая метафора бьется в подсознании, как попавшая между стекол муха… Вот она нашла щелочку и с жужжанием вырвалась на простор сознания, ага, вот что лежит в основе этой аналогии: богатырские двигатели, неустанно работающие, чтобы гнать огромную и тяжелую «Принцессу» вперед, к далекой цели! Чух-чух, чух-чух, – неутомимо ходят взад-вперед исполинские поршни, перегоняющие один вид энергии в другой и передающие ее к гребному винту… Между комфортабельной каютой с балконом и машинным отделением в трюме целых десять палуб, но между нами есть что-то общее… Впрочем, никчемушные мысли быстро улетают из не привыкшей отдыхать головы…

Ночь опять без сна! Что поделаешь – такова специфика нашей работы! Хотя, пожалуй, правильней отнести эту нечеловеческую нагрузку к побочным эффектам, за которые не доплачивают, не присваивают наград и не повышают в должности – это, скорей, бонусы. Вместе с тем, объективный и непредвзятый, а особенно имеющий разведывательный опыт человек согласится с тем, что и основную работу, не прибегая к «побочным эффектам», выполнить не удастся!

* * *

Вход в Венецию отличается от процедуры захода в тысячи других портов мира. Это зрелищный аттракцион, столь же интересный для зрителей, сколь и чрезвычайно сложный для исполнителей. Огромный лайнер, выключив ход, следует по Гранд-каналу с носовой частью, привязанной тросом к крохотному в сравнении с ним буксиру, еще шесть тросов расходятся от бортов к таким же буксирам, которые призваны удержать громаду «Золотой Принцессы» на курсе и не дать ей по инерции развернуться и стать поперек канала или выскочить на застроенный историческими памятниками, отелями, церквами и обычными домами берег. Оба варианта неминуемо повлекут непредсказуемые, но, несомненно, ужасные последствия.

Мы с Эльвирой стоим на своем балконе и наслаждаемся ювелирной работой лоцманов и капитанов буксиров, которые, на первый взгляд, не способны протащить через достаточно узкий канал такую громадину, но, тем не менее, это успешно делают. А у меня в голове, как всегда, роятся мысли, не имеющие отношения к происходящему. Ну, например: Венеция – свободная республика пиратов, рыбаков, беглых каторжников. Почему эта своеобразная публика не создала монархию или империю, а именно республику, – судить не берусь. Но то, что они построили прекрасный город практически ни на чем – факт красноречиво характеризующий венецианцев!

Ведь вопреки устоявшемуся мнению, морская республика построена не на естественных островах. Точнее, естественные тоже имелись, но основной фундамент надо было тоже вначале построить. В дно лагуны вбивали деревянные сваи, задерживающие наносимый ил, так образовывались искусственные клочки почвы. Их укрепляли, расширяли, соединяли между собой мостами, а потом уже застраивали. Причем не саманными времянками, не черными избами, не землянками, а белокаменными дворцами, храмами, палаццо и прокурациями. При том, что вечностью в этом месте и не пахло – наоборот: регулярные приливы и наводнения обещали недолгий век новой стране… Ан нет, до сих пор стоит одна из удивительных жемчужин планеты, подтверждает правильность решения древних строителей и радует глаз миллионов туристов… Собор Святого Марка, например, на мой взгляд, один из красивейших в Европе. Каждый сантиметр его площади, будь это стены, потолок, колонны или пол – выложены рисунками или мозаикой. Огромный золотой иконостас метр на два очень впечатляет…

Венецианцы везли для своего собора самое лучшее со всего света: золотых коней и мраморные колонны из Константинополя, прах святого Марка-Евангелиста из Александрии… Статуи львов свозили отовсюду, где встречали, переделывали их в символ города – грифонов, и украшали площади и дворцы. Как удавалось завладевать всеми этими сокровищами? Только ли с помощью купеческого золота и силы убеждения? Ой, вряд ли… Попробуй, выкупи у египтян мощи христианского святого или сторгуй у турок опорные колонны их дворцов! Думаю, свою роль сыграли в сём деликатном процессе пиратские навыки абордажей, налетов с моря и венецианские мечи – длинные и широкие, с выведенными жалом остриями и затейливыми, как у палашей, гардами…

Но этнографические размышления постепенно развеиваются, и сквозь них проступают другие: не столь красивые и философские, но куда более важные: каникулы закончились, мы прибыли к месту действия, и никто не знает, чем закончится тот спектакль, который предстоит нам разыграть или по крайней мере сыграть в нем не последние роли…

Наконец, «Золотая принцесса» пришвартовалась к причалу. Только высадка нескольких тысяч пассажиров не происходит в режиме «встали и вышли», несмотря на несколько выходных трапов. Это долгая и довольно утомительная процедура. Оказавшись на берегу, не все бросаются к выходу в город – кто-то ждёт знакомых, кто-то ищет свою группу – обычная вокзально-портовая сутолока, поэтому отыскать в этой толпе Иуду не было никакой возможности. Было бы очень тяжко, если бы не знания, добытые Эльвирой, и надежда на радиомаячок под воротником его пиджака. Мы же профессионалы!

А через пару часов к соседнему пирсу причалил «Карнавал свободы». «Такие дела», – как говорил вы уже знаете кто.

* * *

В районе полудня следующего дня мы с Эльвирой медленно брели по площади Святого Марка, рассматривая бурлящий конгломерат из тысяч людей и голубей, умиротворенно щурясь на солнышко и расслабленно улыбаясь. Точнее, я, конечно, делал вид, что медленно бреду, умиротворенно щурюсь и расслабленно улыбаюсь. Так я маскируюсь, мимикрируя под толпу туристов, которые делают все то же самое, но действительно от души…

Моё притворство совершенно не мешает мне заниматься и просветительской работой. Эльвира знает много чего, но знания эти в массе своей делятся на чисто профессиональные и чисто женские. История, особенно конкретных городов, не является сильной стороной этой восхитительной дамы. Прижавшись к моей руке и подставив ушко поближе, чтобы слышать лучше, она впитывает каждое сказанное мной слово, будто прилежная студентка на лекции любимого профессора. Яркая шевелюра Эльвиры скрыта под нежнейшим шёлком «гермесовского» платка, который я утром купил ей в подарок в холле нашей совсем не бюджетной гостиницы. Лёгкий ветерок время от времени бросает волнистую прядь её рыжих волос, выбившуюся из-под платка, мне на лицо. Ну, я вам скажу… Работа работой, но меня, несмотря на срок службы и неплохую, отмечу без лишней скромности, профессиональную подготовку, всё ещё будоражат такие моменты.

Умение делать несколько дел сразу, выработанное долгими годами работы и личностными качествами, позволяет мне маскироваться, восторгаться своей спутницей и спокойно рассказывать ей о достопримечательностях и истории города на воде.

– Обрати внимание на эти мощные колонны, – Эльвира, приложив ко лбу ладошку «домиком», задрала голову. – Правую венчает статуя Святого Теодора, убивающего дракона. Когда-то Теодор был патроном Венеции, пока его место не занял апостол Марк, чьи мощи были перевезены сюда. Вторую венчает крылатый бронзовый лев, который был символом Святого Марка, а впоследствии стал и символом Венеции…

– И главным призом здешнего кинофестиваля! – быстро взглянув на меня, проговорила Эльвира, как студентка на экзамене, будто боясь, что, если я скажу это первым, зачёта ей не видать.

– Умница! Но должен предупредить, что проходить между колоннами плохая примета: когда-то там стоял эшафот и проводились публичные казни!

– Какой ужас! – она довольно правдоподобно захлопала глазами, как будто ей не приходилось слышать об еще более ужасных событиях, проходящих в наши дни, и даже присутствовать при некоторых…

– Там собор Святого Марка, Дворец дожей, базилика Сан-Марко и так далее, – я «закруглил» экскурсию панорамным движением руки. – Об остальном расскажу на следующем занятии, тут довольно много чего есть интересного, а нам с тобой ещё и поработать не мешало бы.

Она чмокнула меня в щёку, прижавшись на мгновение грудью к моей руке. Никогда не устану повторять:

– Как же я люблю свою работу!

Хотя сейчас в этой фразе было бы куда больше озабоченности, чем обычно…

* * *

Экскурсии, даже как прикрытие, все равно приятны и полезны, однако для того, чтобы отработать Иуду, надо держать его на коротком поводке: знать его планы, намерения, отслеживать контакты. Один поводок уже наброшен – радиомаяк, который Эльвира вставила ему под воротник пиджака. Поводок, правда, не так уж и короток. С помощью моего смартфона я мог определять местоположение Иуды с точностью до пятидесяти метров. И это несколько облегчало дело. Мы могли не только отслеживать Иуду, но и держаться от него на почтительном расстоянии, не попадаясь на вражьи глаза. Правда, меня он и не знал, а Эльвира со скрытой под платком копной рыжих волос и в больших солнцезащитных очках вряд ли могла быть узнана нашим объектом издалека, но, как говорится, бережёного… а то вылетит – не поймаешь…

Отель, в котором остановится Кулебякин – «Бауэр Палаццо», естественно, был известен нам заранее, поэтому поселились мы в «Венецианском Дворе», по соседству, и, начиная с десяти утра, завтракали и долго пили кофе через дорогу от сухопутного выхода из обиталища Иуды, который своим гадким присутствием осквернял прекрасную и не заслуживающую такого постояльца гостиницу. Столик наш стоял в глубине уличного кафе под солнцезащитным зонтиком, на Эльвире уже был платок и очки, хотя, на мой взгляд, появление фигуранта в утреннем общепите было исключено.

Номер «люкс», завтрак в постель, обязательный утренний лёгкий секс – нормальное традиционное начало дня «нового русского» на отдыхе. А пока он облизанный и умиротворённый окончательно просыпается и приходит в себя, Мика с Ликой должны пробежаться по магазинам с его банковской карточкой, специально для этого предназначенной. А до вечера девушкам хорошо бы ещё отдохнуть и поспать: ночь может оказаться бессонной. Такая вот у бедняжек специфика работы, хотя не исключено, что и они свою профессию очень даже любят!

Иуда вышел из гостиницы в начале двенадцатого и медленно направился в сторону площади. Я облегчённо вздохнул – он был в том же костюме и, права была Эльвира, естественно, при депутатском значке. Его довольная физиономия подтверждала, что он удовлетворен началом отдыха. Мы с Эльвирой не спеша побрели следом на почтительном расстоянии. Маячок работал стабильно и давал возможность не потерять Иуду из виду.

Кулебякин и Чандлер встретились в кафе «Флориан» на площади Святого Марка ровно в полдень. Американца я заметил ещё раньше – он сидел на лавочке рядом с кафе. Дождавшись, пока появившийся Иуда займёт круглый столик, Чандлер подошёл к нему и, спросив позволения, присел напротив. Старые знакомые демонстрировали полное отсутствие интереса друг к другу, но внимательно сканировали всё вокруг – всё-таки Поводырь научил кое-чему своего агента. Они сидели на открытом воздухе за крохотным столиком. На площади тысячи людей и голубей, оркестр тихо играет увертюру из «Кармен», проворные официанты носят белую форму с золотыми галунами и похожи на матросов… Нет, пожалуй, на капитанов. У них строгие серьезные лица. Сквозь раскрытые окна и двери видно, что кафе шикарное: стены и потолок расписаны, как во дворце дожей, огромные зеркала в золоченых рамах, потемневшие картины… И, соответственно, вполне московские, то есть зашкаливающие за пределы здравого смысла цены.

Шпион и его агент сидели лицом друг к другу, грамотно разделив сектора контроля. Но основы контрнаблюдения мне тоже немного известны, поэтому я не заходил к ним за спины и вообще держался в стороне.

Маячок помогал нам в осуществлении визуального наблюдения, а вот отсутствие устройства подслушивания оставило бы нас «глухими», если бы не умение моей спутницы читать по губам. Мы с Эльвирой разделились таким образом: я сидел на скамейке метрах в сорока от цели, сбоку от Поводыря и Иуды, а она расположилась ещё дальше от меня с маленьким, но сильным электронным биноклем в руках. Человек с биноклем – явление нередкое в любом туристическом месте, а общались мы через обычные мобильные телефоны, гарнитура которых представляла из себя комбинацию беспроводных наушника и микрофона, вставленных в ухо.

Над площадью стоял парной запах тысяч голубей, вокруг нас толклись тысячи туристов – ещё неизвестно, кого здесь больше. Не знаю, как голуби туристам, но туристы голубям не сильно мешали. Говорят, местные власти подмешивают голубям в корм средство, угнетающее репродуктивную функцию. Насчёт аналогичных действий в отношении туристов я не слышал, но, может быть, мои объекты были более осведомлены: несмотря на то, что они сидели в кафе, ни к заказанным пирожным, ни к уже, скорее всего, остывшему кофе оба так и не притронулись, демонстрируя полную индифферентность по отношению друг к другу и показную отстранённость от всего, происходящего вокруг.

Несмотря на это Чандлер и Кулебякин обменялись какой-то информацией самым незатейливым способом: оказавшийся в кафе первым, Иуда бросил на столик небольшой буклет с туристической картой Венеции, первым же он и ушёл через несколько минут, а Поводырь, естественным образом проявив к буклетику интерес, отметил пальцем какую-то точку на карте и неспешно отправился в противоположную от своего агента сторону. Уставшие туристы после короткого отдыха продолжают ознакомление с Венецией. Всё было проведено грамотно с конспиративной точки зрения и по-артистически убедительно. Особенно в данных предложенных обстоятельствах. Я бы поверил!

«Держать» обоих я никак не мог, а задействовать для этого Эльвиру не представлялось возможным без риска «засветить» её, да и вообще, нужна была квалифицированная и неотложная помощь, которую я в Венеции мог получить только по одному адресу, не входящему в путеводители, но представляющему немалый интерес для нашей Службы в общем и для меня, в данный момент, в частности.

Глава 2. Граф Брандолини – агент «Рыбак»

Под оперативным псевдонимом «Рыбак» и под именем Джузеппе Брандолини, а это была его настоящая фамилия, относящаяся к одному из самых древних и почитаемых венецианских родов, здесь жил старый агент, которого давно «законсервировали» и не вспоминали достаточно долго, главным образом ввиду прогресса в методах древнейшей профессии добывания секретов, взявшей на вооружение интернет, Гугл, социальные сети, квадрокоптеры, безукоризненные средства наблюдения и прослушивания и т. д., и т. п. Теперь шпионаж – это открытая для новичков сфера деятельности, которая принадлежит всем, у кого есть мозги, наглость и технологическая база. Немалую роль сыграли и реалии изменившегося мира, в котором для поездки за границу, по большому счёту, нужно просто купить билет.

Но профессионалов – и офицеров и агентов, как правило, имеющих узкий спектр применения, – рано списывать со счетов. И Рыбак еще состоял в списках, «законсервированный» по двум причинам: во-первых, он лет десять как утратил свои разведвозможности, которыми располагал на момент вербовки, а во-вторых, у Службы долго не было значимых интересов в ареале его обитания. И вот теперь такой интерес появился, и олицетворял его не кто иной, как офицер под псевдонимом Цицерон, – каждый, кто знает, как я красноречив, образован и как люблю историю древнего Рима, догадается, кто стоит за этим именем. Предварительно Цицерон тщательно, как он делает всё и всегда, изучил биографию своего конфидента.

Надо отдать должное – Джузеппе Брандолини не очень любил работать руками, а если не смягчать высказываний и называть вещи своими именами, то испытывал презрение и отвращение к «простонародному» физическому труду. При каждом удобном, да и неудобном случае он любил рассказывать, что является потомком дожей, «графом по крови», что долгое время служил в венецианской мэрии и даже достиг поста заместителя мэра, но из-за политических разногласий с начальником оставил государственную службу… Все эти истории основывались на правдоподобных фактах: графы в роду Брандолини действительно имелись, и в мэрии он работал, и какое-то время реально являлся заместителем…

Но мелкие детали, которые могли превратить «правдоподобие» в правдивость, увы, в арсенале рассказчика отсутствовали. Графского патента Брандолини не имел, объясняя это тем, что оригинал утрачен, а знаменитый пожар 1623 года уничтожил архив со всеми исходными документами. Из мэрии Рыбак ушел не по своей воле – тут сыграло роль его пристрастие к вину и граппе, причем особенно губительной была привычка смешивать эти столь разнородные напитки, которые он разнородными не считал, поскольку и тот и другой производятся из винограда. Это и стало «политическим разногласием» с мэром, который придерживался противоположного мнения.

Несомненно, мелочи не играют решающего значения, но они решают всё, поэтому репутация потомка славного рода Брандолини была неоднозначной, что во многом способствовало его привлечению к работе на нашу Службу. Зато семья у него была трудовой, можно даже сказать, пролетарской: они ремонтировали катера, глиссеры, яхты и, конечно, гондолы.

Паоло, младший брат Джузеппе, слыл в Венеции прекрасным механиком и непревзойдённым гондольных дел мастером: его форколы, – а это замок для весла, своеобразная коробка передач гондолы, по красоте и изяществу считались произведениями искусства. Мастерская семьи Брандолини, где кроме Паоло трудились ещё два брата – Гаспаро и Лоренцо, прошла долгий и трудный путь, наградой за который стали слава и деньги. Кстати, в итальянском слове «гондола» ударение правильно ставить на первый слог, что исключает всякие неприличные ассоциации, – жажда знаний всегда была одним из моих отличительных признаков!

Так вот, от семьи Брандолини по образу жизни Рыбак давно отошёл, но кровным членом её, естественно, оставался, и на семейном совете было решено выделить ему ежемесячное вспомоществование, покрывающее невеликие расходы на питание, включающее недорогое вино, приличную одежду без изысков и коммунальные платежи за старую квартиру родителей, в которой Джузеппе и проживал. Фамилию свою и изрядно поношенный смокинг он с гордо поднятой головой носил на всяческие презентации и обеды по случаю юбилеев и торжеств республики, на которые часто был приглашаем в связи с принадлежностью к роду основателей этой самой фамилии. Так как Паоло с братьями не любили великосветских тусовок, которые, вдобавок, приводили к потере времени и заработков, представительские функции семьи были полностью возложены на Джузеппе, который на подобных торжествах чувствовал себя как рыба в воде, причем не в мутной, дурно пахнущей из-за обильно разбавленной нечистотами воде венецианских каналов, а в чистой и прозрачной соленой стихии открытого моря.

Рыбак по натуре являлся «синьором из общества», во всяком случае, именно так он себя и называл, очевидно заимствовав название известной книги Джулио Скарниччи. Он любил общение с известными и значимыми людьми, среди которых ощущаешь себя таким же важным и знаменитым, любил непринужденную обстановку светских раутов, изысканные блюда и выпивку бесплатно, любил заводить новые знакомства, поддерживать и укреплять старые, тем более когда это ему ничего не стоило. Больше того, как герой знаменитого романа, он тайком утаскивал с праздничных столов деликатесы и спиртное, обеспечивая себя питанием впрок на несколько дней.

Но на всякие романтические радости и глупости Рыбак должен был зарабатывать сам, чего он очень не любил. Надо сказать, Джузеппе был умён в достаточной степени, чтобы не раздражать братьев, позволяющих ему вести светскую жизнь богатого рантье: кроме нечастых одиноких запоев и умеренных контактов с дамами легкого, полулегкого, и наилегчайшего поведения, он вёл себя практически безупречно и даже считался хорошим прихожанином в своей церкви.

На контакт с нашей разведкой он пошёл, будучи заместителем мэра, под тлетворным воздействием алкоголя и под настоятельным и изощренным влиянием агента «Коко» – Кончитины Конте, – танцовщицы и полусветской львицы. Словом, попался в обычную до банальности «медовую ловушку» – столь же простую и хорошо известную, сколь и безотказную. Псевдоним Рыбак никакого отношения к профессии или к увлечениям Джузеппе не имел и появился после того, как он обмочился в постели Коко, увидев поутру подписанное собственной рукой обязательство о сотрудничестве. Правда, не исключено, что это были только слухи, распространяемые завистниками, не добившимися от красотки Кончиты того, что так запросто обломилось «счастливчику» Джузеппе.

Как бы там ни было на самом деле, за давностью лет и малозначительностью для дела, это значения не имело. И я шел на встречу с полузабытым Рыбаком для того, чтобы активизировать его и вновь поставить в поредевший было строй помощников нашей Службы. Эльвира быстро нашла в компьютере нужный адрес: Калле делле Рассе, 13. Мне пришлось отойти довольно далеко от центра по главной набережной, и я обратил внимание, что на водной глади гораздо больше разнокалиберных белоснежных яхт, чем обычно. Словно это утки, прилетевшие со всего мира в преддверии холодных зим в теплые края.

Несколько четырехпалубных корабликов стояли у набережной, огороженные бетонными блоками с КПП и установками просвечивания багажа. За темными стеклами мостика угадывались крепкие фигуры в строгих костюмах, которые почему-то провожали меня внимательными взглядами. Может, потому, что я один шел вдоль залива, нагло рассматривая пришвартованные у стенки маломерные суда…

К счастью, мне уже было пора сворачивать в глубину города. Улицы и переулки Венеции, вопреки дилетантскому мнению, представляют собой не только каналы. Обычные элементы городской инфраструктуры в виде улиц, то есть два ряда зданий и сухопутное пространство между ними для передвижения, представлены здесь довольно полно. Названия многих из них, как это часто бывало в старину, происходят от наличия определённых профессиональных заведений: магазинов либо ремесленных мастерских. Имя улицы Калле делле Рассе происходит от присутствия магазинов, продающих «rascia» или «rassa», шерстяные ткани, используемые для покрытия гондол, и которым дали это название, потому что они пришли из королевства Rascia – латинское название древней Сербии. Извиняюсь, конечно, за подробности, но знания скрывать трудно и противно, а демонстрировать их не только очень приятно, но и всегда считалось хорошим тоном. Хотя, судя по некоторым тенденциям, вскоре ситуация изменится и хорошим тоном станет полное невежество, столь же полная самоуверенность и сопутствующая им амбициозность.

Возле старых, не включенных в путеводители домов сидят на вынесенных из дома стульях или табуретках престарелые мужчины и женщины, последние кутаются в пледы, потому что со стороны моря потянуло легкой, но опасной для застарелого радикулита прохладой. Они разговаривают, смеются, занимаются какими-то мелкими делами вроде вязания или вышивания, как будто дело происходит в каком-нибудь нашем провинциальном городке. Я вежливо здороваюсь со всеми на своем безупречном итальянском, они вежливо отвечают, но замолкают, провожая меня взглядами, пока я не отойду на достаточное расстояние.

Адрес агента я отыскал довольно быстро: обветшалый, давно не видевший ремонта двухэтажный дом с тусклыми от пыли окнами и сильно отсыревшей стеной мало походил на жилище графа, но красноречиво напоминал о превратностях судьбы, которые иногда даже королей обрекают на изгнания, бедность и скитания. Первый этаж занимала давнишняя семейная траттория, больше похожая на гостиную старого деревенского дома, чем на ресторан. В одной из двух квартир второго этажа проживал Рыбак. Не обращая внимания на устойчивый запах плесени, я поднялся по скрипучей лестнице и долго стучал в облезлую деревянную дверь, но дома его не оказалось.

Я спустился в тратторию и, спросив позволения, подсел к столику колоритного старичка в чёрном кожаном жилете, шляпе с узкими полями и белоснежной рубашке, застёгнутой на все пуговицы. Это был вид «над столом». Ниже пояса дедушка был одет в полосатые красно-чёрные пижамные штаны и войлочные тапочки на толстой подошве. Траттория есть траттория – небольшой набор блюд семейной кухни, упрощённый сервис, постоянная клиентура, «домашняя» обстановка.

– Простите, – обратился я к экзотическому венецианцу. – Вы наверняка здесь всех знаете…

Он медленно, со значением кивнул.

– На втором этаже проживает синьор Брандолини…

Последовал следующий медленный кивок.

– Я его старинный приятель. Дома его нет, а я хотел бы повидаться до отъезда. Может, вы знаете, где я смогу его найти?

Пожилой, но практичный венецианец с тоской посмотрел на свой пустой стакан. Это был выразительный взгляд, особенно для такого наблюдательного и понимающего человека, как я.

– Позвольте вас угостить? – я сделал знак немолодой официантке, указав на стакан старичка. Она медленно подошла, держа чистый стакан для меня и большой запотевший графин с красным вином для обоих. Брюнетка с внимательным взглядом, очевидно, тоже была прагматичной. Может, это качество всех венецианцев? Или всех европейцев? Хотя и у меня на родине прагматиков с каждым годом все больше…

Поставив графин и стакан на стол, синьора так же медленно удалилась, не забывая покачивать бедрами. Если продолжать сравнивать женские фигуры со струнными музыкальными инструментами, то сейчас была бы уместной мысль о контрабасе…

– Вам тоже понравилась Лаура? – скрипучим голосом сказал старичок. Похоже, он начал оттаивать в предвкушении выпивки.

– Несомненно, это достойная женщина, – дипломатично ответил я, разливая вино по стаканам. Сизый нос моего визави сморщился от довольной улыбки. Он сделал большой глоток, поставил стакан на стол и представился:

– Лука.

– Цицерон, – скромно ответил я.

Флегматичное лицо Луки на миг оживилось.

– Сенатор? Римский консул?

Я улыбнулся.

– Нет, Октавиан Цицерон. Однофамилец.

– А я Лука Манфреди. Увы, у меня нет знаменитых однофамильцев!

Он улыбнулся в ответ, и мы обменялись рукопожатиями. Кисть у него была сухая и твердая, а улыбка искренне доброжелательная. Думаю, если бы я представился Марком Туллием Цицероном из семидесятых годов до Рождества Христова, он бы мне поверил. Или очень правдоподобно сделал вид, что поверил. Но точно не оскорбил бы сомнениями!

Мы выпили еще и еще, после чего я счел возможным, не нарушая приличий неспешного винопития чрезмерным любопытством, вернуться к причине своего визита.

– Так что вы сказали насчет того, где я смогу найти своего приятеля, синьор Лука?

Он покачал головой и задумчиво причмокнул губами:

– Джузеппе, по моим прикидкам, невозможно будет увидеть ещё дня два-три. Где он – никто не знает, кроме Бога. К сожалению, это случается всё чаще и чаще, но что поделаешь: синьор Брандолини занят поисками истины! – Лука показал глазами на графин с вином, как бы доказывая, что он тоже не чужд стремления к истине. И я не стал от него отставать.

– Чин-чин!

– Чин-чин!

Вино было простым, домашним, без тонкого букета и послевкусия, но холодным, что немаловажно в такой жаркий день, а когда мы за дружеской беседой об особенностях пресной и неинтересной современной жизни, не идущей ни в какое сравнение с той, настоящей, которая осталась в давно ушедших годах, уже допивали графин, в нем вдруг открылся отчетливый вкус хорошо вызревшего винограда.

Открылась и душа моего собеседника: он внезапно взял бумажную салфетку, извлек откуда-то огрызок карандаша и изобразил на тонкой рельефной бумаге кривоватый треугольник, который, судя по сияющему виду Луки, имел колоссальное значение для понимания тайн если не всей Вселенной, то уж точно – нашего, земного мира. Я даже заподозрил, что синьор Манфреди собирается сообщить мне секрет Бермудского треугольника! Ну что ж, это будет здорово: если я включу его в отчет сверх основного задания, то могу рассчитывать на… На что? Я уже полковник, под генеральское звание надо иметь соответствующую должность, а они все заняты, все на особом учете, и к каждому стоит очередь… На грамоту или ценный подарок? Пожалуй… Но работаю ведь я не ради поощрений! И люблю свою работу не за это…

Лука снова потянулся карандашом к своему пусть и далекому от художественности, но, несомненно, важному рисунку. Если он изобразит в центре треугольника несколько тонущих кораблей, то, значит, мои подозрения оправдались, и надо внимательно выслушать суть тайны этого мрачного места мировых кораблекрушений!

Но Лука не полез внутрь лишенной геометрической безупречности линий фигуры, а надписал ее неровные стороны названиями улиц: Морская, Гондольеров, Корабельная. И постучал по ним корявым пальцем.

– Где-то тут вы его найдете. Дальше он обычно не забирается. А здесь он не пьет. Наверное, стесняется…

Гм… Стеснительность – это новое качество нашего агента… Надо будет занести в его досье!

Глава 3. Предатель Иуда

Попытки сближения с Иудой предпринимались неоднократно. Надо сказать, все, к сожалению, без положительного результата. И, я думаю, совсем не звериное чутьё и недюжинный ум клиента стали тому порукой. Как, собственно, и по всей предыдущей жизни, ему просто тупо везло! Если, конечно, можно назвать «везунчиком» человека, имеющего наследственные либо благоприобретённые черты характера, именуемые цинизмом, наглостью, хамством, лицемерием и другими столь же официально осуждаемыми, сколь и необходимыми для существования подобных индивидуумов качествами.

Несколько лет назад я участвовал в одной из таких операций. После долгих обсуждений и споров из нескольких типовых сценариев была выбрана сцена спасения. Образ жизни объекта позволял разыграть именно этот вариант: когда он после трудов праведных на благо страны и народа восстанавливал силы, то есть тусовался с элитными дамами полусвета в престижных злачных местах Москвы, то охранника оставлял в машине с водителем – иное считалось дурным тоном в его кругах. А поскольку хамское поведение оставить в машине он не мог, хотя бы уже потому, что хамом себя не считал, то нередко давал повод для конфликтов, которые обычно сглаживала его широко известная благодаря телевизионному ящику харя и депутатский значок – символ безнаказанности и вседозволенности.

Сценарий был прост и ясен: трое-четверо отморозков находят повод придраться к Иуде (или делают это без повода), начинают жесткий прессинг, пытаясь увести его в машину и «вывезти в лес» для разговора… Но тут неожиданно вмешивается благородный защитник в моем лице, который обращает агрессоров в бегство и на волне благодарности спасенной жертвы становится его другом, а потом, может быть, и доверенным лицом! Препятствием к развитию событий именно таким образом могло стать полное отсутствие у Иуды чувства благодарности, тогда он мог ограничиться купюрой в сто долларов или просто небрежным взмахом руки: мол, иди, халдей, свободен! Это, конечно, учитывалось, но привить ему чувство благодарности возможности не было, так же как и более подходящих вариантов, оставалось надеяться, что благодарность все же проявится сама по себе, если спасение принесет большое и наглядное облегчение. Я предположил, что наглядность могла бы быть достигнута несколькими предварительными, но достаточно сильными ударами по толстой роже и хорошо осознаваемой реальной перспективой продолжения этого процесса, так удачно оборванного спасителем.

Начальники-организаторы акции были только довольны некоторым усложнением задачи. Исполнители получили соответствующие инструкции, а со мной были проработаны варианты развития диалога после избавления объекта от «злодеев». Но судьба внесла свои коррективы, добавив совершенно неожиданное препятствие.

Действие развивалось в ресторане пятизвездочного отеля «Арарат». Иуда поил двух моделей-эскортниц шампанским «Кристалл», когда вдруг, за полчаса до начала операции, к нему подошли три наглых парня с явно бандитскими физиономиями и соответствующими манерами и потребовали освободить излюбленное место своего хозяина, который стоял в двух шагах и смотрел на Иуду с таким выражением, с каким смотрит курица на зернышко, которое собралась склевать. Ни физиономия, ни значок не произвели на них ни малейшего впечатления, так и должно было быть, я даже удивился великолепному подбору участников. Правда, непонятно было, почему они начали раньше времени.

Тут я бы хотел внести небольшую ясность: участники операции с нашей стороны не были представлены друг другу, то есть я не знал в лицо «отморозков», они, естественно, никогда не видели меня. Кроме того, я изменил внешность – наклеил бороду, усы и вставил контактные линзы, изменив цвет глаз. И ещё два обстоятельства – было бы странно нашим сотрудникам предположить, что кто-то другой, кроме меня, в добром здравии и рассудке полезет спасать Иуду, а мне бы и в голову никогда не пришло, что нападение на Иуду станет трендом вечера.

Дальше все закрутилось по сценарию, только он оказался слишком натуралистичным, или актеры переигрывали: Иуде бутылкой разбили голову, а вдруг вскочившего гражданина с огнем справедливого негодования в глазах, то есть меня, тяжело осмотрели, будто прикидывая величину гроба, а потом достали ножи и бросились со всех сторон, пытаясь заглянуть мне даже не в бессмертную душу, что стремились сделать достаточно часто, а прямо в бренное тело – что, надо признаться, случалось гораздо реже. И тут я понял, что это не спектакль, а реальное нападение! И мне пришлось вести очень жесткую схватку по теме № 12 курса рукопашного боя: «один против четверых с использованием подручных предметов»… Двоих я уложил рядом с Иудой, третий не без моей помощи напоролся на собственный нож, а их главный успел вытащить пистолет, но тут же был отправлен мной в глубокий нокаут. Мне удалось уйти через заднюю дверь, так как Иуда слабо осознавал действительность и ему вызвали «скорую помощь». Нападавших – группу разбойников из Грузии во главе с известным вором в законе, задержали подоспевшие в установленное время мнимые нападающие и передали милиции. Все «залётные» получили длительные сроки за особо дерзкое хулиганство, ношение оружия и наркотиков, а также за целый ряд ранее нераскрытых, а теперь раскрученных преступлений. Ни Иуда, ни тем более я – в деле не фигурировали. Так мы с Иудой и не познакомились, он даже не знал, что должен быть мне благодарен.

Ну, и как тут опять не вспомнить Воннегута?

«Все настоящие солдаты погибли, – сказала она. И это была правда. Такие дела».

* * *

Как я проводил инструктаж и собирал свою напарницу в ресторанный вояж с Иудой – это отдельная горькая и душераздирающая песня с обильными мужскими слезами. Наивно было бы с моей стороны предполагать, что у этого подонка возникло желание бескорыстно накормить Эльвиру ужином в дорогом ресторане: Бульдозер если за что и платил, то всегда добивался возмещения расходов. Своими соображениями я откровенно поделился с Эльвирой, она обречённо покивала и развела руками: мол, что поделаешь – работа есть работа! Потом нервно закурила, несколько раз чиркнув колёсиком «Zippo», которую по-свойски вытащила из моего кармана.

Этого делать не следовало: «Zippo» была не обычной зажигалкой, а специзделием, найденным у убитого американского разведчика, работавшего под легендой офицера сил специальных операций в Сирии… Мне ее вручил Иван – соученик по разведшколе, а ныне генерал и мой начальник. Точнее, не вручил, а всучил: на прощанье широким жестом с размаху хлопнул по ладони, а когда убрал руку, то зажигалка осталась у меня в машинально сжатом кулаке.

«Вот, на всякий случай – может, пригодится», – туманно сказал он. Как «Zippo» может мне пригодиться: для прикуривания или по своему специальному назначению, Иван не уточнил. Правда, перед этим мы обговаривали задание: я должен был задокументировать измену Иуды и привезти его обратно для предания суду. Как человек догадливый, я понял, что «пригодится» мне она, если Иуда заупрямится и возвращаться не захочет. Но слова к делу не пришьешь, а непроизнесенные слова – тем более! Официально я задания на крайнюю меру не получал, значит, все можно списать на эксцесс исполнителя… Такие дела!

Я деликатно отобрал зажигалку и вернул на место, а потом внимательно заглянул в глаза той, которая, вопреки инструкциям, была не только моим партнером и спутницей. Она действительно выглядела расстроенной. Истинный профессионализм плюс высокое актёрское мастерство всегда отличало сотрудников нашей конторы… Эльвира, конечно же, не дура и прекрасно понимала, куда и зачем идёт, но её временами зависающий, мечтательно затуманенный взгляд и чрезмерное употребление сигарет «Данхил» говорили о многом. Я слишком хорошо знал свою партнёршу, чтобы не заметить этот тщательно скрываемый предстартовый энтузиазм, который, без оглядки на мои чувства, всё-таки слегка смущал старого разведчика. Да, конечно, это наша работа, мы профессионалы… ну, лимон бы, что ли, съела!

Ресторан был расположен в двух минутах ходьбы от площади Сан-Марко. Эльвира с удовольствием прогулялась по свежему воздуху, заодно и лёгкий мандраж пригасила, непонятно откуда взявшийся. Она много раз бывала с Полянским в ресторанах и покруче этого, так что шикарность заведения с мишленовской звездой не могла быть причиной волнения, да и сама акция внедрения в близкий круг Иуды для такого профессионала, как капитан Горина, была делом несложным, по крайней мере не объясняющим внезапные приливы и потливость. А вот замутить интимный хоровод на четверых с Кулебякиным и модельками – это кровь может разогнать неслабо. И в своих будоражащих видениях Эльвира почему-то чаще представляла себе ласки моделек, в своей безгрудости больше напоминающих мальчиков, чем свиноподобного Иуды. Странно, конечно, но, вполне возможно, это бессознательное желание объяснялось годами работы в мужских коллективах, где между делом о женщинах говорили гораздо чаще, чем о разрабатываемых мужчинах.

Эльвира шла по кварталу Риальто, цокая каблучками купленных утром специально для сегодняшнего выхода лодочках от Valentino Garavani. Увидев их в магазине на точёных ножках моей напарницы, я тут же плюнул на несчастные восемьсот евро, только бы она их не снимала! А ей вслед с тротуаров тоже звучало цоканье, только восхищённое, мужчин разных возрастов, провожающих взглядами эффектную красотку.

Как сказала в викторианскую эпоху английская поэтесса Элизабет Браунинг: «Душа Риальто – это торговля…» Эльвира проходила мимо многочисленных магазинчиков овощей, фруктов, ароматических трав, заполненных туристами барчиков, тратторий, остерий и прочего средиземноморского общепита, мимо закрытого уже рыбного рынка, своим амбре не дающего ни малейшего шанса воображению даже представить себе нечто другое на этом месте.

Порывшись вчерашним вечером в Интернете в поисках места нахождения нужного ресторана, капитан Горина между делом узнала, что во времена Венецианской республики Риальто был кварталом оживлённой торговли золотом, пряностями, шелками, здесь размещались розничные и оптовые рынки, магазины, торгующие предметами роскоши, конторы банков и страховых агентств, а также налоговая служба Венеции. Скотобойня города также располагалась в Риальто.

«Потому-то Иуда и выбрал ресторан в этом районе», – подумала Эльвира, но тут же справедливо одёрнула себя, заметив, что до таких тонкостей этот мордатый кабан вряд ли дошёл бы своим умом.

Веранда ресторана звёздного отеля с видом на мост Риальто будто медленно дрейфовала по Гранд каналу. Практически незаметный сетчатый купол накрывал её, защищая от надоедливых и опасных «попрошаек» – речных и морских чаек. После того как в Венеции убрали с улиц и площадей мусорные баки, тем самым лишив местный птичий бомонд пропитания, пернатые стали всё чаще атаковать людей и отбирать у них пищу. И если речные чайки немногим крупнее местных раскормленных голубей, то морские – настоящие монстры, с клювами, напоминающими средневековые кинжалы. Они способны вмиг опустошить тарелку с изысканным блюдом, либо, клюнув не туда, отправить человека на лечение. Кружа над верандой и не имея возможности хоть что-то стибрить с тарелок, птицы время от времени истошно орали, видимо, проклиная идиотов, натянувших сетку над шикарным харчем.

Покой респектабельной публики, наслаждающейся изысканной кухней от известного повара со звездой Мишлен, казалось, ничто не может нарушить, тем более крики каких-то птичек. Однако…

Хмельной Кулебякин со своими «вешалками» был уже на месте. Эльвиру проводил к столику пожилой представительный метрдотель с тщательно уложенной седой шевелюрой, очень напоминающий актёров старой русской театральной школы. Придвинув стул и положив перед ней меню в кожаном переплёте с оттиснутым логотипом отеля, «небожитель» с достоинством унёс свою импозантность.

– Опаздываешь, – не вставая, с дурашливой улыбкой попенял Иуда.

Эльвира, сморщив носик, кротко улыбнулась, будто извиняясь. Видимо, борову понравилась такая покорность, и он потрепал девушку по коленке.

Пренебрежительно кивнув на папку с меню, что Эльвира поняла как позволение выбрать то, что захочет, Кулебякин, тем не менее, сказал:

– Но я рекомендую присоединиться к нам. Там внутри, на красной страничке. Я здесь не впервые – плохого не посоветую!

Она открыла папку и прочитала текст, отпечатанный золотыми буквами на пурпурном глянцевом листе вкладыша:



МЕНЮ от ШЕФ-ПОВАРА

– Комплимент от шефа – вафля с перцем чили, устрица.

– Луковый бисквит со свекольной меренгой, анчоусом и пудрой из цветной капусты.

– Копчёная креветка, консоме с крабом, песто из морских водорослей и бельгийский салатный цикорий.

– Баулетти с треской, оливками, щавелем и горьким миндалём.

– Рыба «Джон Дори», подаётся с кремом из артишоков, картофельными чипсами, лобстером и кофейной пеной.

– Кокосовый мусс, красная шоколадная глазурь, малиновое печенье и мороженое из розы.



– А что из себя представляют эти «баулетти»? – спросила Эльвира, будто бы по другим названиям вопросов у неё не было.

– Да это такие конвертики из теста для лазаньи с разной начинкой. Так себе, – с готовностью продемонстрировала осведомлённость то ли Мика, то ли Лика. Кто есть кто, Эльвира так и не запомнила, хотя девиц теперь можно было различать по цвету волос: одна стала блондинкой, другая осталась брюнеткой. Не исключено, что у Кулебякина на них так «замылился» глаз, что он, дабы не путаться, повелел произвести покраску одного из объектов. Или берёзки вспомнились, или зебры. С него станется!

Запивали эти фантастические блюда шампанским и какой-то коллекционной граппой, без которой, по словам Кулебякина, вкус в полной мере не откроется и деньги будут пущены на ветер.

Под десерт Эльвира подняла восхищённый взгляд на Иуду:

– Потрясающе! Я бы такое никогда в жизни не выбрала. А как вы во всём этом разбираетесь? Ну и ну!

– По цене, – снисходительно ответил он, – самое дорогое плохим быть не может! Я всегда придерживаюсь этого принципа.

– Самый дорогой бриллиантовый ошейник всё равно останется ошейником!

Эльвира, в соответствии с моим инструктажем, не очень должна была сдерживать свой острый язычок, чтобы ещё контрастней выделиться на фоне вечно поддакивающих или молчащих моделек. Но это касалось только вербального общения, хотя тщетность такого ограничения я хорошо понимал.

Эскортницы с недоумением переглянулись: «При чем здесь какие-то ошейники? Ну, бриллианты – понятно, хотя сразу требовать их – это наглость!»

А Кулебякин, как всегда и везде, слышал только то, что хотел услышать:

– Будет и ошейник, будет и свисток! – похотливо осклабившись, он уже по-хозяйски двинул влажную липкую ладонь вверх по ноге Эльвиры, даже не подозревая, что она может этой ногой сделать с его мошонкой. – Ты со мной, киска, если подружишься, жалеть не будешь. Весь шоубиз – и артисточки наши козырные, и телеведущие, и всякие львицы светские, и балеринки из Большого – у меня с руки слизывают. И не только с руки. А уж про певичек и говорить нечего, добрая половина «Золотого граммофона» через меня прошла… Пока никто не жаловался!

Эльвира попыталась мягко убрать его руку, но Иуда, громко засмеявшись, попытался продвинуть пальцы по линии бедра под юбку дальше, к самому вожделенному. Он уже завёлся, а останавливать свои прихоти на полпути было не в его правилах, он и не замечал, как на него удивлённо оглядываются не только клиенты ресторана, но и его эскортное сопровождение. Длинная белая скатерть не давала рассмотреть в деталях происходящее ниже линии стола действо, но наряду с возмущёнными взглядами были и явно одобрительные – этот жирный русский кобель явно не промах: три барышни на любой цвет (блондинка, брюнетка и рыженькая) и вкус (модельки и классика) – по большому счёту есть чему позавидовать как не слишком разборчивым женщинам, так и многим разбирающимся мужчинам. Традиционной, естественно, ориентации.

Вдруг Эльвира, слегка наклонившись к Кулебякину, схватила его за руку, сдавила, как положено по инструкции в районе пульса, и положила обездвиженную кисть на стол, приводя непристойное положение в состояние приличия.

– Ой, кажется, я перебрал, рука затекла, – пожаловался Иуда и, растерев кисть, хрипло скомандовал:

– Всё, мочалки! «Пилотки» в ручки и быстренько в номер!

Зал проводил их взглядами разной степени зависти и брезгливости. Только «мхатовский» метрдотель, глядя поверх голов клиентов куда-то в венецианскую вечность, казалось, ничего не замечал, ничего не слышал, никем не интересовался и никого не осуждал. Только вздохнул с облегчением. Видимо, предыдущие посещения пьяных кобелей заканчивались не так мирно.

* * *

В интернете всё было описано красочно, честно и картинки впечатляющие, но «живьём» у Эльвиры всё равно дух захватило: антикварная мебель, обивка, обои и шторы фирмы Rubelli, бесшовный мозаичный пол – венецианский терраццо, резные лепные потолки и люстры из муранского стекла. Она и представить себе не могла, что эти качественные и поразительно красивые вещи способны, даже на короткое время, отвлечь её от любимой работы, но, войдя в номер, на мгновение забыла и о задании, и об Иуде, и даже обо мне, полковнике Дмитрии Артёмовиче Полянском, что понять, конечно, можно, но всё равно – довольно обидно!

То, что Кулебякин мало в чём себе родному отказывал, Эльвира уже знала, теперь она понимала, что и про женщин он вряд ли врал: импотент сразу трёх «мочалок» в постель не потащит. А постель в этом шикарном номере была по-венециански дожеской. Громадный квадрат, судя по всему, предназначался или для «шведской» семьи, или для супругов, которые не горят желанием соприкасаться друг с другом во время сна.

Тут-то и наступил второй за такой короткий промежуток времени момент, когда Эльвира забыла и о задании, и обо мне. Пока она приходила в себя от потрясения, Мика с Ликой привычно, на ходу сбросив с себя коктейльные платьица и лабутены, принялись за неё и Кулебякина. Ласковые, ухоженные руки профессионалок быстро раздели уже «поплывшую» Эльвиру и сопящего, с покрасневшими глазами, как у быка на корриде, Бульдозера. Перед тем как безоглядно сигануть в омут вынужденного разврата, Эльвира, наверное, успела подумать: «Как же я люблю свою работу!»

– Бр-р-р-р! – меня эти мысли привели в ярость, и я их безжалостно прогнал. – Нет, конечно нет, все-таки этот кабан не Ален Делон!

Хотя какая разница! На смену первой отвратительной мыслишке пришла другая, мстительная, подсказанная Воннегутом: «В телефонной будке рядом с номером написано: “Шейла Тэйлор дает всем!” Думаю, так оно и есть. Такие дела!»

И я не стал прогонять эту мысль писателя.

* * *

Все-таки правильно говорит начальство, правильно твердят приказы и инструкции: нельзя путать личное и служебное! Потому что, пока Эльвира выполняла задание, я думал о ее душе, чувствах, мыслях, – то есть категориях, совершенно чуждых нашей работе… Ревновал? Завидовал? Но кому?! Хотел бы я быть в это время на месте Эльвиры? Бред какой-то! А на месте Иуды? Категорически нет! Я русский офицер, а не похотливый разложившийся самец! Но тогда почему я думаю о том, о чем думать не должен?! Да потому, что я нарушил железное правило, что нередко приводит не только к провалу задания, но и к более печальным результатам…

Все эти мысли кипели у меня в голове, когда ножки напарницы ещё только цокали каблучками дорогих туфелек по мощёной многовековой мостовой квартала Риальто, а я уже как пару часов прочёсывал места возможного пребывания Рыбака. Согласно далекому от чертежного совершенства, но информативному рисунку синьора Луки Манфреди, мой друг Джузеппе плавал сейчас в венецианском треугольнике винопития, между улицами Гондольерной, Морской и Корабельной. А из досье Рыбака я знал, что он особо выделяет два типа питейных заведений, в зависимости от состояния кошелька на данный момент: бакари и траттории. В бакари, например, исключительно венецианском заведении, есть и пить, как правило, предполагается стоя, и кроме вина и легких закусок в этих маленьких барах ничего нет. Зато это чуть ли не единственное место в городе, где можно очень недорого выпить и перекусить. Траттория же для Брандолини, да и вообще для итальянцев, – это ресторан домашней кухни, то есть там подают то, что готовили мама и бабушка, а это значит, что в меню должен быть полный перечень национальных яств с обязательными закусками и, естественно, домашнее вино с не менее домашней граппой. Конечно, по сравнению с бакари траттория удовольствие более дорогостоящее, но классом несравненно выше, как, например, в ещё советской Москве уличная пивная и бар «Жигули» на Калининском.

В досье Брандолини регулярные недолгие запои и чистоплотность отмечались отдельно. За прошедшее время изменений тут не произошло: по словам синьора Манфреди, Рыбак не спал у себя уже несколько дней, но регулярно заходил переодеться и, насколько возможно, привести себя в порядок. Я включил логику и предположил, что он зависает не просто в треугольнике своего обычного плавания, а где-то в пешей доступности от дома. Поэтому поиски я начал с обхода дешёвых питейных точек, которые в районе адреса Рыбака были понатыканы, как кусочки свиного сала в местной мортаделле, и какое-то время мне казалось, что вот-вот, в следующей бакари или крохотной кафешке я его встречу.

Иногда приходилось пропускать по стаканчику, чтобы разговорить персонал, выдавая себя за его старинного приятеля, а непьющего приятеля у Рыбака быть не могло. Ведь показывать его фотографию – путь в никуда: ментов нигде не любят. Да, его видели то тут, то там, да, вот недавно был здесь, выпейте стаканчик, подождите, может, скоро заглянет, куда ему деваться… Но выйти на чистоплотного алкоголика никак не удавалось.

Ноги гудели, желудок требовал еды, а вино наоборот – просило выхода, но воля римского императора Веспессиана и любопытная деталь местного коммунального хозяйства исключали обычную в таких случаях процедуру, которую можно исполнить где угодно…

«При чем тут Веспессиан?» – спросит меня пытливый читатель. Да при том, что именно он насаждал во всех владениях Рима платные общественные туалеты (ему и принадлежит знаменитая фраза «деньги не пахнут»), а неизвестный изобретатель придумал наклонные доски, закрывающие углы на уровне коленей: чтобы не справляли нужду где ни попадя – теперь не примостишься, да еще обязательно забрызгаешься… Называли эту придумку не очень изящно, но точно: «антиссыкун»! Вдобавок к основному назначению она играет и антикриминальную роль: злоумышленники не спрячутся в углу темным вечером, поджидая припозднившуюся жертву. Может, поэтому я и не слышал про ограбления в Венеции?

Я зашёл в очередную симпатичную уютную тратторию и, посетив чистенький санузел, устроился в углу небольшого зала. Миловидная пожилая хозяйка с улыбкой выслушала просьбу принести пиццу, пасту, какую-нибудь закуску, вино и рюмку граппы. И неспешно сообщила:

– Есть вино домашнее деревенское, граппа тоже из нашей деревни, антипасти, то есть закуски остренькие. А вот по основным блюдам позвольте дать совет: отведайте мою баклажанную пармеджану и наше простое венецианское блюдо – баккаламантекато – кремовые шарики из протёртой трески с гренками из поленты с пармезаном. Гарантирую, останетесь довольны!

– Согласен сразу, но вы действительно считаете, что ваша баккала такое простое блюдо? Я даже не слышал о нём никогда…

– Покажите мне человека, у которого нет возможности купить кусок высушенной трески и пару кукурузин с щепоткой сыра. Настоящая домашняя и, главное, недорогая еда. И, в отличие от пиццы, готовится заранее, что ей совсем не вредит, наоборот, только лучше пропитается, так что вы ещё не успеете закусить граппу, как всё будет разогрето и появится перед вами на столе в лучшем виде.

Я действительно ещё не успел прожевать острый перчик, нафаршированный овечьим сыром, после рюмки ароматной крепчайшей граппы, а пармеджана уже появилась на столе. Заметив блаженство на моём лице, когда я глубоко вдохнул умопомрачительный букет баклажана, томата и пармезана, хозяйка сказала:

– Пицца самое популярное и разрекламированное блюдо нашей кухни, но держать раскалённую печь в ожидании случайного туриста мы не можем себе позволить, к сожалению. В туристическом центре многие заведения предложат вам большой выбор, зато у нас вы полакомитесь настоящей домашней кухней. Все в нашем квартале знают мою тратторию.

Я, при всей своей сдержанности и интеллигентности, так набил с голодухи рот, что только и мог согласно, как китайский болванчик, благодарно кивать головой. Довольная хозяйка улыбнулась и, отвернувшись от меня на звякнувший колокольчик, с кем-то поздоровалась:

– Салют, Джузи! Как всегда?

Когда она отошла, перестав перекрывать мне обзор, у меня в голове, как у человека эрудированного и читавшего не только Воннегута, всплыли слова нашего классика Некрасова: «…Поглядел из-за портьеры: Зала публикой кишит – Все тузы-акционеры! На ловца и зверь бежит…». За соседний столик, а в маленьком зальчике все столики располагались по соседству, присаживался Джузеппе Брандолини – Рыбак. Такие дела.

Пьян ли он был? Трудно сказать, я его видел впервые в жизни. Скажем так – со стороны он казался глубоко задумчивым. Молодость миновала, а пройденная жизнь отметила его лицо клеймом разочарования и бессмысленности бытия. Тем не менее физиономия поразительно контрастировала со здоровой дородностью статного тела, будто пить-то он пил, но тренажёрный зал посещал регулярно. Объяснение, скорее всего, крылось в генах семьи потомственных ремесленников Брандолини.

Добрая хозяюшка поставила перед ним графинчик с вином и тарелку с уже знакомыми мне перчиками и зелёными оливками. Рыбак закурил, медленно выпил стакан вина и, не закусив, погрузился в самосозерцание, а может, просто задремал, не выпуская сигарету из руки. Вот уж действительно – спящий агент.