– Автомоторный отряд «Заря свободы»! – гаркнул прямо в лицо не успевшему опомниться хлыщу Две Мишени. – Следуем в распоряжение Временного собрания! Лично к военному министру Гучкову!

Хлыщ удивлённо захлопал глазами, раскрыл рот, закрыл и снова открыл, словно пытаясь подобрать слова, – над верхней губой ходуном заходили квадратные усики, аккуратно подстриженные со всех сторон. Две Мишени, как донельзя занятый человек, у которого на счету каждая минута, выразительно пожал плечами, отодвинул хлыща с дороги и строевым шагом вошёл в широкие двери, кадеты – следом.

Открылся огромный вестибюль, в торжественном строю вытянулись нарядные белые колонны[20]. Тут тоже хватало вооружённого люда, но порядка почти совсем не чувствовалось.

Хлыщ в кожаном пальто, однако, оказался настойчив. Забежал сбоку, заглядывая в лицо Аристову:

– Позвольте, позвольте, гражданин! Вы кто такой, вы куда вообще?!

– Не «куда вообще», а к гражданину военному министру, – снисходительно бросил Две Мишени. – Полковник Аристов, к вашим услугам.

Имя это хлыщу явно ничего не говорило. На боку у него висела массивная деревянная кобура маузера, но, похоже, ему она только мешала, немилосердно лупя по бедру.

– Проводите в приёмную гражданина министра! – властно бросил Две Мишени. – Части, сбитые с толку вражеской пропагандой, готовы сложить оружие – вы чем тут вообще заняты, гражданин? И кто вы такой?

Хлыщ явно растерялся.

– Идёмте, гражданин, идёмте, – громко сказал Две Мишени, сам, однако, замедляя шаг. Кадеты окружили их плотным кольцом, хлыщ, увлекаемый железной дланью полковника, только слабо пискнул: «Но позвольте, милостивый государь!..»

– Ведите, ведите, гражданин! – продолжал внушать хлыщу Аристов.

Эх, мелкие ж мальчишки совсем, думал Фёдор, как бы случайно ткнув хлыща в спину стволом «фёдоровки». Третья рота, ну что с них толку? В крепком месте держаться можем, а тут?..

– К гражданину военному министру… только они все заседают… военный комитет Временного собрания… – Кажется, хлыщ понял, что дело плохо, однако у него хватило ума сообразить, что рыпаться сейчас может выйти вредно для здоровья.

Кадеты дружно топали нарядными переходами и галереями Таврического, вокруг творился форменный бедлам – здесь помещался аппарат Думы, и из дверей доносились пулемётные очереди пишущих машинок, плыл сизый махорочный дым, бегали, ходили (а также сидели и лежали) самые причудливые личности: балтийские матросы в патронных лентах, серая армейская пехота, а рядом – гражданские сюртуки с форменными вицмундирами, от которых уже с треском поотрывали вензель государя. Полковник неумолимо тащил за собой растерявшего всю наглость щёголя в коже; Большой зал остался в стороне, Временное собрание переместилось оттуда в более удобные кабинеты.

– Да послушайте же, гражданин! – начал вырываться хлыщ. – У меня срочный приказ!.. Продовольственного комитета! Я, как исполнительный комиссар…

– Благодарю, гражданин комиссар, – спокойно сказал Аристов. – Вы нам очень помогли. Покорнейше прошу принять мои самые нижайшие извинения.

– А зачем вы сюда мальчишек тащили? – вмиг обнаглел тот.

– А что же, мне их на улице бросать? – искренне удивился полковник. – Это они – отряд «Заря свободы»! Это с ними я сюда прорывался, под обстрелом, между прочим! А у вас там на улице полный бардак, простите! Я своих бойцов там не оставлю! Да и с дисциплиной у нас куда лучше, думаю, сами уже убедились!

– Убедился, убедился, – проворчал гражданин исполнительный комиссар. Вырвался из плотного кольца кадет и рысью бросился прочь, то и дело оглядываясь.

– Ну, пошли… – совсем не по уставному начал Две Мишени, и тут боковая дверь, одна из многих, выходивших в широкий коридор перестроенного под кабинеты дворцового крыла, распахнулась – и перед кадетами возник человек в полувоенном френче, сильно хромавший, с поседевшей аккуратной бородой от уха до уха, в пенсне. Несмотря на увечье, был он яростно-энергичен и, несмотря на поздний час, совершенно бодр.

– Передайте приказ во все округа немедленно! Слышите, Николай Васильевич, немедленно!.. О! – Он заметил полковника и остальных кадет. – С кем имею честь, гражданин полковник? И что вы здесь делаете, гм, во главе сей грозной мальчишеской рати?

Фёдор узнал его тотчас.

Александр Иванович Гучков, человек совершенно фантастической биографии. Доброволец, сражавшийся с англичанами на стороне буров в Южной Африке, тяжело раненный там, едва не потерявший ногу и с тех пор жестоко хромавший. И потом участвовавший, несмотря на увечье, во всех «приключениях нашего века», как он выражался. Ходил с генералом Линевичем прорывать блокаду Харбина; в Мукдене остался в занятом японцами городе, отказавшись бросить раненых; успел даже поучаствовать в последней балканской замятне два года тому назад.

И теперь возглавивший Военно-морское министерство.

Две Мишени даже ничего не успел ответить, а Гучков уже поднял бровь, пристально и остро глядя на него сквозь хрустально поблёскивавшее пенсне:

– Позвольте, позвольте… Константин Сергеевич Аристов, если не ошибаюсь? Так, гражданин полковник?

– У вас, гражданин министр, поистине великолепная память, – слегка поклонился Аристов. – Харбин, 1902 год. И Мукден, 1905-й.

– Не требовалось много стараний, чтобы вас запомнить, полковник, – пожал плечами Гучков. – Однако вы не ответили на мой вопрос.

– Я привел отряд, гражданин министр, – очень вежливо ответил Две Мишени. – Автомоторный отряд «Заря свободы». Из числа кадет Александровского корпуса. Хочу заметить, гражданин министр, что караульная служба Временного собрания поставлена из рук вон плохо.

– «Заря свободы»? Красиво. А вы знаете, гражданин полковник, что большой отряд ваших кадет присоединился к защитникам обречённого строя? Что они засели у Аничкова моста и отстреливаются?..

– Никак нет, гражданин министр. – На лице Аристова не дрогнул ни единый мускул. – Их местонахождение было мне неизвестно. Но теперь есть шанс, что мне удастся воззвать к их благоразумию.

– Да уж, воззовите, – хмыкнул Гучков. – Вот что, полковник, как вы понимаете, несмотря на всю приятность нашей беседы, длить её мне никак не возможно. Вы, принявший сторону свободы, должны понять. Честь имею, гражданин полковник. Оставьте свой отряд здесь, отправляйтесь к Аничкову мосту и уговорите ваших воспитанников сложить оружие.

«Ага, как же, – злорадно подумал Фёдор. – Сложат наши оружие, держи карман шире! Нашёл дураков!..»

– Ваши указания, гражданин министр, будут приняты мною к неукоснительному исполнению, – вновь поклонился Аристов.

– Зайдите в канцелярию, выдадим вам мандат, – расщедрился гражданин министр. – Сделаем это немедленно. Ивашов! Николай Васильевич, выдайте мандат гражданину полковнику и автомоторному отряду «Заря свободы» в том, что они действуют по распоряжениям Военно-морского министерства…

Из раскрытой двери донеслось что-то неразборчивое.

– Вот и прекрасно, – бодро потёр руки Гучков. – Рад был встрече, гражданин полковник. Мукден не скоро забудешь…

– Так точно, гражданин министр. Вот только, если позволите…

– Что вам, полковник? – недовольно обернулся Гучков, уже успевший набрать скорость.

– Один вопрос, гражданин министр, Александр Иванович. Чтобы я имел бы лишний аргумент в разговоре с… заблудшими кадетами моего корпуса.

– Спрашивайте, только быстро, я очень спешу, сейчас продолжится заседание собрания, и я…

– Где бывший император? – понизив голос, почти шёпотом спросил Две Мишени. – Александр Иванович, мы с вами были под огнём – в Харбине и в Мукдене. Скажите мне, что с царём? Есть ли какие-то… бумаги, акты, на которые я бы мог сослаться? Его исчезновение поддерживает тех, кто продолжает… пребывать в заблуждении.

Министр приостановился, обернулся, поправил пенсне, остро и внимательно взглянул на полковника.

– Вы задаете странные вопросы для борца за свободу, гражданин. Настолько странные, что они заставляют задуматься о…

– Что же тут странного? – пожал плечами Аристов. – Две старшие роты моего корпуса, лучшие, самые убеждённые – они пригодятся свободной России. Их надо переубедить. Их воспитывали в верности царствующему дому. А всё, что мы знаем, – что император просто исчез, вместе со всем семейством и наследником престола. Бежал? Что-то ещё?.. Нас достигали самые дикие слухи. С чем мне идти к моим кадетам?..

– С тем, – резко перебил полковника Гучков, – что бывший император струсил, всё бросил и сбежал! Сбежал неведомо куда!.. Бросив всех, кто сейчас умирает за него, с его именем!.. Вы должны помнить, полковник, я был ярым монархистом, пока не осознал – после мукденского позора, кстати! – что России нужен иной путь. Путь всех цивилизованных стран Европы и Америки. Ведь не станете же вы, полковник, утверждать, что мы – русские, православные, – чем-то хуже французов, итальянцев, американцев или англичан? Что только у них могут быть настоящие парламенты, политические партии, ответственные министерства, ответственные перед народом, а не перед абсолютным монархом?!.. Разумеется, нет! Нет и ещё раз нет!..

Министр разошёлся, словно на митинге, перед многотысячной толпой.

Две Мишени шутливо вскинул руки, словно сдаваясь.

– Гражданин министр!.. Никто не спорит. Значит, император скрылся? А вы не опасаетесь, что он…

– Вот поэтому уже сегодня утром в столицу прибудут дружественные части добровольцев Гинденбурга и «фрейкорпс». Сегодня большой день, полковник, и лучше бы вам постараться привести своих кадет к… разумному решению. А то у нас ещё и этот Петросовет теперь… Петербургский совет рабочих и солдатских депутатов. Эсдеки мутят воду, эсеры тоже… впрочем, сейчас не до этого. Возьмите мандат в канцелярии – и желаю удачи!..

– Благодарю, гражданин министр, – сдержанно ответил Две Мишени. – Разрешите идти?

– Ступайте, полковник. – Гучков уже развернулся, устремляясь прочь по коридору.

– Петросовет… – задумчиво проговорил Аристов. И шагнул в распахнутую дверь канцелярии, Фёдор – за ним.

Там волнами плавал сизый дым. Курили все – и дамы за пишущими машинками, и привалившиеся к стенам солдаты, невесть что здесь забывшие; некто с острой бородкой клинышком, при старомодном монокле возбуждённо диктовал ближайшей пишбарышне, аж притопывая в ажиотаже:

– …немедленно предписывается взять под строгую охрану макаронные предприятия, с имеющимися запасами муки высшего сорта, по списку: общество «Бликген и Робинсон», адрес – в следующей колонке, Лидия Андреевна, в следующей! – адрес Лиговская улица, 52; общество «Звезда», адрес Забалканский проспект, 105…

Две Мишени решительно взял Бороду Клинышком за плечо.

– Гражданин комиссар, распоряжением гражданина военного министра Гучкова, только что покинувшего сие помещение, я должен получить мандат Временного собрания на автомоторный отряд «Заря свободы» численностью в семьдесят два человека при трёх пулемётах!

Неведомо, был ли диктовавший носитель монокля и в самом деле «комиссаром», но возражать он не стал.

– А, гражданин полковник! Это про вас Александр Иванович кричали сюда?

– Так точно, о нас. Распорядитесь выдать мандат, гражданин комиссар, у меня бойцы молодые, а нам с рассветом идти к Аничкову…

– О! О! – Борода Клинышком схватил Аристова за руку, принялся неистово трясти, словно пытаясь совсем оторвать. – Аничков! Твердыня! Несчастные обманутые кадеты, бедные мальчики, сбитые с толку ложью своих горе-командиров!.. Лидочка! О, как удачно, вы закончили страницу!.. Берите чистый лист, скорее, скорее! Да не простой, возьмите с водяным знаком… да, да, бланк Временного собрания, раз сам Александр Иванович велели… печатайте: «Мандат, выдан гражданину полковнику…»

– Аристову Константину Сергеевичу…

– …Сергеевичу, командиру…

– Автомоторного отряда «Заря свободы»…

– …свободы…

Пишбарышня, со слегка растрепавшейся причёской, но, как и все гражданские в канцелярии, охваченная какой-то дикой, неправдоподобной экзальтацией, лупила по клавишам «ундервуда» с редкостным остервенением, словно под каждой литерой крылось по коварному врагу свободы.

«Лист с водяными знаками, – подумал Фёдор, глядя на внушительную бумагу, на которой Борода Клинышком рисовал замысловатую подпись, а машинистка Лидочка, не дыша, прикладывала одну за другой аж целых три печати: пару синих и одну, видать, особо важную, красную. – Лист с водяными знаками, это значит – заказывали заранее, где-то печатали, откуда-то завозили… Готовились долго, всё продумали, даже такую мелочь!..»

– Готово! – Борода Клинышком протянул полковнику бумагу. – Сейчас поставим мгновенное фото, и всё готово!

– Мгновенное фото? – Кажется, Две Мишени даже растерялся на миг. – Это как же так?

– О, полковник, новейшее изобретение! Прямо из Северо-Американских Соединённых Штатов! Очень удобно! Лидочка! Камеру!

Камера и впрямь появилась – на обычной треноге, но небольшая, совсем не похожая на огромные устройства, привычные Феде. Передняя стенка откинулась вперёд, Борода Клинышком деловито раздвинул «гармошку». На передке коричневой кожи красовалась чёрно-белая табличка: «Момент».

Именно «Момент», а не «Моментъ», как полагалось по правилам.

Комиссар перехватил недоумённый взгляд Фёдора, рассмеялся:

– Что с них взять, с американцев? Нация передовая, образец для нас, но порой и на старуху проруха случается. Ошиблись в названии, когда делали по заказу партию для России, гражданин кадет, представьте себе! Мы всей канцелярией очень смеялись…

Полыхнула магниевая вспышка, комиссар кивнул Аристову.

– Теперь минутку подождать…

Подождал на самом деле дольше, вытянул сбоку из аппарата отрезок бумаги, аккуратно оторвал, открыл небольшую крышку, отделил снимок; протёр смоченным в какой-то химии тампоном, велев Лидочке «дождаться, когда высохнет, наклеить и опечатать».

– Ну, смотрите, гражданин кадет, фото получилось, как в лучших домах Лондона! Теперь давайте ваших остальных, младших командиров отряда. В аппарате восемь кадров. Лидочка, приготовьте ещё мандатов.

Что и было проделано – так на мандатах отряда «Заря свободы» появилась четвёртая печать.

Заполучив бумаги, полковник как мог скоро повёл кадет подальше от канцелярий и кабинетов, пытаясь отыскать место потише. Просто удивительно, что даже сейчас, за полночь, шум и гам не утихали.

– Солонов!

– Я, гос…

– Гражданин! – прошипел Две Мишени.

– Я, гражданин полковник!

– Останетесь за старшего. Я должен кое-что выяснить, насчёт этого… Петросовета. – И добавил, ещё понижая голос: – Читал про них… у профессора.

Фёдор тоже помнил – из пересказов Пети Ниткина и самого полковника.

– У вас есть бумаги, думаю, нам здесь ничто не угрожает. Пока не угрожает.

…Пустой кабинет отыскался в самом конце длинного коридора. Сюда комиссары Временного собрания ещё не добрались, наверное, просто не успели.

Вся третья рота набилась внутрь, просторный кабинет мигом заполнился. Фёдор выставил часовых, а сам тяжело опустился на пол, привалившись к стене. Не самое удобное положение, но выбирать не приходится.

Кто-то из кадет грыз галеты, Пашка Бушен отправился за водой, наполнить фляжки. Вернувшись, доложил:

– Что тут в туалетах творится… Боже милостивый!

– А сами эти «временные»? – вполголоса спросил Фёдор.

– А у них своё, под охраной, нас туда не пустили, – ухмыльнулся Пашка. – Ну да мы и не рвались особо. На рожон не лезли.

– Молодцы, – чуть отстранённо сказал Федя. Он сейчас думал о странном фотографическом аппарате «Момент» без твёрдого знака на конце. И это заставляло подозревать…

– Пашка! Остаёшься за старшего, я быстро!

Прежде чем Бушен успел возразить, Фёдор шмыгнул за дверь.

Время шло, и даже в канцелярии всё стало потихоньку затихать. Никто, однако, не расходился – быть может, ждали окончания очередного заседания «временных».

В уже знакомой канцелярии треск пишущих машинок стих, у окна стоял самовар – труба выведена прямо в форточку – и весь личный состав, как сказал бы Две Мишени, отдыхал.

– Чего вам, гражданин кадет?

Борода Клинышком оказался на посту и бдил.

– Виноват! – немедля вытянулся Фёдор, являя собой сейчас полное соответствие всем мыслимым и немыслимым уставам: плечи развёрнуты, спина прямая, точно и впрямь «аршин проглотил», во взгляде – искреннее обожание начальствующей персоны. – Просто… спросить хотел. Про аппарат. Никогда такой не видывал! А посмотреть можно?

– Уже убрали, доставать зря не будем, – сухо сказал Борода Клинышком. – Здесь не в игрушки играют, гражданин кадет.

– Так точно! Значит, его из самой Америки привезли?

– Да, представьте себе, гражданин кадет, из самой Америки!

– А кто ж его привёз? – самым что ни на есть невинным голосом, хлопая глазами, точно красная девица, осведомился Федя.

– Много будешь знать, гражданин кадет, скоро состаришься. Из Петросовета гражданин Благомир Благоев.

– Спасибо, гражданин комиссар, – очень вежливо поблагодарил Федя. – Уж больно аппарат интересный! Я фотографией сам увлекаюсь.

Борода Клинышком фыркнул.

– Ступай, гражданин кадет, ступай. Завтра у вас трудный день, борьба за свободу продолжается, хорошо бы, чтоб все, засевшие в центре города и в министерствах, одумались бы, перешли бы на нашу сторону…

– Перейдут, гражданин комиссар, – убежденно сказал Федя. – Разрешите идти?

– Ох, военная косточка, – вздохнул гражданин комиссар. – Ступайте, кадет, ступайте…

Благомир Благоев. Это имя в материалах, что Две Мишени, Петя Ниткин и Ирина Ивановна Шульц вынесли из событий той революции, не упоминалось. Конечно, отличия в истории имелись, но всё-таки не слишком значительные. Как теоретизировали Ирина Ивановна с Константином Сергеевичем, изменения просто не успели как следует нарасти – скажем, остались в живых те, кто должен был бы погибнуть на японской войне (к примеру, экипаж броненосца «Петропавловск» во главе с адмиралом Макаровым). Чем дальше, тем таких изменений будет больше, и проявлять себя они станут сильнее – вплоть до момента, когда история в разных временных потоках разойдётся окончательно.

Но зато Благомир Благоев был известен как депутат Государственной Думы и социал-демократ. Болгарин, чья семья сражалась в чете знаменитого Христо Ботева[21], потом в войне за освобождение Болгарии, но потом как-то оказалась в России.

Во всяком случае, так писали о Благоеве газеты.

Поскольку с подачи Двух Мишеней Фёдору пришлось провести немало часов над политическими раскладами Империи, всё это он знал неплохо.

Значит, Благоев…

Об этом следовало рассказать полковнику.

Фёдор выбрался в затихавший коридор, где вдоль стен вповалку уже спали солдаты, завернувшись в шинели; другие хлебали что-то из котелков – где-то внизу должны были выдавать еду.

И кадет-вице-фельдфебель Солонов сделал то, что только и могло получиться в этот безумный день.

– Где тут Петросовет, гражданин? У меня записка туда!

Солдат, устроившийся с грязными сапогами на некогда нарядной оттоманке и будучи почти всецело поглощён дымящейся кашей, махнул рукой.

– На первый этаж дуй…

На первом этаже отыскать Петросовет оказалось даже легче, чем гражданина военного министра.

Тут потоком шли рабочие вперемешку с солдатами. На Фёдора не обратили никакого внимания – все вокруг в шинелях, все вооружены, на большинстве – погоны. У кого-то красные повязки на левом рукаве, у кого-то кумачовые полосы наискось через папаху или шапку. Людской поток вынес Фёдора в полуовальный двусветный зал, где меж высоких колонн с пышными коринфскими капителями натянуто было тёмно-синее полотно, а на нём белыми буквами красовалось:

«Петербургский совет рабочих и солдатских депутатов»

Под надписью стоял длинный стол, покрытый роскошной муаровой тканью, и за ним в полном составе восседал этот самый Петросовет – девять человек, а вокруг толпилось настоящее людское море. К потолку тянулся махорочный дым, тускло сверкали штыки, которые тут никто и не думал убирать.

Справа от стола – трибуна, куда только что взгромоздился очередной оратор. Был он небольшого роста, с рыжеватыми остатками волос, в партикулярном и даже несколько старомодном сюртуке; резко взмахнув рукой и сильно наклоняясь вперёд, он начал – и Федя враз узнал этот голос, да и трудно было б его не узнать:

– Товагищи солдаты и матгосы, товагищи геволюционные габочие! Боевой пголетагиат! Геволюция победила – но богьба наша не закончена! Она только начинается! Сбгошено иго кговавого цагизма, но власть, товагищи, ещё не в наших гуках! Она в гуках бугжуазии, помещиков и капиталистов! Попов!..

Тот, кого звали «товарищ Старик» на приснопамятной сходке в их, Солоновых, собственной квартире, сейчас словно обрёл крылья. Никто не замечал смешной его картавости, лысины, неопрятных редких волос. Он не говорил, не выступал, не читал речь – он вещал, с дикой и страстной убеждённостью, какую Фёдор не встречал ещё ни у одного человека.

Его даже не слушали – ему внимали, боясь пропустить хоть одно слово.

А Старик мчался на всех парусах.

Вся власть Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.

Промедление смерти подобно.

Никакое другое правительство не сможет дать народу волю, рабочим – заводы, а крестьянам – землю, кроме как правительство Советов.

Немедленный роспуск армии, полиции, чиновничества.

Немедленная конфискация всех сельскохозяйственных земель и передача их крестьянам.

Не надо бояться германских добровольцев, хоть и посланных реакционным кайзеровским правительством. Напротив, немецкие рабочие, одетые в солдатские шинели, понесут в Германию слово правды о нашей революции. Там тоже зреет восстание, под руководством нашего товарища Карла Либкнехта.

Надо помнить, что пока ещё пролетариат не владеет всеми инструментами для управления государством. Техническую работу смогут выполнять бывшие чиновники – разумеется, под строгим рабочим контролем!.. Однако, по мере того как новая жизнь покажет свои неоспоримые преимущества, контроля и принуждения бывших эксплуататорских классов будет требоваться всё меньше и меньше, а потому…

«Старик» сделал короткую паузу, лихорадочно схватил стакан с водой.

И тут его прервали.

С места поднялся плечистый и кряжистый мужчина, с окладистой каштановой бородой, взглянул строго:

– Товарищ докладчик упрощает. Не просто «рабочий контроль», но беспощадный террор против всех врагов новой жизни!

И этот голос Фёдор узнал тоже.

Товарищ Бывалый. Да-да, он самый.

Товарищ докладчик резко обернулся с трибуны.

– Нет, нет, вы меня не собьёте, товагищ Благоев!.. Ваша позиция по теггогу – агхивгедная, о чём я не устану писать и говогить!.. Габочий контголь – важнейшая мега, но нельзя же пгиставить контголега к каждому чиновнику!.. Поэтому тгебуется завоевывать стогонников, пегеубеждать, агитиговать!..

– Эксплуататорские классы ни за что не расстанутся со своими привилегиями! – повысил голос Благоев – он же «товарищ Бывалый». – Их сопротивление можно сокрушить только беспощадным революционным террором, красным террором! Все, повинные в бесчисленных преступлениях против рабочего класса и беднейшего крестьянства, должны понести суровую кару! Земля должна гореть у них под ногами, и это, товарищи, будет действеннее самого тщательного рабочего контроля!..

Собрание зашумело, задвигалось, раздались крики: «Верно говоришь! К ногтю кровопивцев!»

Фёдор медленно попятился к выходу.

Ему никто не препятствовал.



Глава XIII

Конец декабря 1908 года, Гатчино



…Остались позади испытания. Седьмая рота толпилась перед учительской, тянула шеи, перешёптывалась: ждали фельдфебеля Фаддея Лукича с окончательным списком набранных каждым баллов. Дело было серьёзное – не набравшим необходимый минимум предстояло покинуть корпус и отправиться или «на попечение родителей», или в другое заведение. Болтали, что даже два или три балла у александровских учителей легко обернулись бы пятью или даже шестью в иных корпусах, попроще; но быть изгнанным – это жуткий и вечный позор. Если и окончишь классы, то в лучшем случае ждёт тебя провинциальное двухгодичное училище, а потом – линейная пехота, запасные батальоны.

Поэтому даже бравировавший всем и вся Севка Воротников трясся как осиновый лист. Семейство ему уже успело написать, что, ежели он опять всё провалит, домой пусть не возвращается.

На математике Фёдору удалось виртуозно подсказать Севке доказательство «пифагоровых штанов», и Воротников, что называется, выкрутился – получил вполне приличные «восемь».

Петю Ниткина, как лучшего, выпускали, «аки зверя рыкающего», в самом начале, на свежую экзаменационную комиссию, прибывшую из округа. Петя входил в кабинет вполне сносным строевым шагом, вставал по стойке «смирно» перед длинным столом, крытым зелёным бархатом, рапортовал, тянул билет, после чего вызывался «отвечать без подготовки, с дополнительными материалами» – и комиссия не сразу осознавала, в какую ловушку она угодила.

На испытаниях по физике Петя принялся излагать теорию атомов и молекул, дошёл до неких «молекулярных орбиталей», на каковых Иван Андреевич Положинцев его прервал, предложив комиссии немедля поставить означенному кадету двенадцать с плюсом и записать особое мнение, необходимое для похвальной грамоты. Комиссия в некотором замешательстве глядела на меловую доску, всю исчерченную и покрытую причудливыми символами, среди которых оказались и такие:



[22]



И, что называется, «немедленно и более того, сейчас же» со всем согласилась.

…Треск пишущей машинки смолк, дверь учительской распахнулась, Фаддей Лукич в парадной форме торжественно направился к доске, где вывешивались официальные объявления, неся на вытянутых руках заветные листы бумаги.

Кадеты, толкаясь, ринулись следом.

– Тихо вы, тихо, шебутная братия! – осадил их Фаддей Лукич. – Вешаю, уже вешаю!..

Последовала молчаливая, но суровая борьба за право смотреть, пока наконец Севка Воротников, как самый высокий, не принялся читать список по алфавиту, называя сперва лишь общие баллы.

Седьмая рота выдержала испытания хорошо, даже очень. Никто не опустился ниже красной черты, никого не отправят на переэкзаменовки и уж, понятно дело, никого не отчислят!..

Своей очереди Феде пришлось ждать некоторое время, однако он не торопился. В списке роты он оказался третьим, уступив лишь Пете Ниткину да – совсем немного! – Лёвке Бобровскому. Ниже десяти Федя нигде не опустился, у Ирины Ивановны получил одиннадцать за пропущенные две запятые, у Иоганна Иоганныча Кантора – тоже одиннадцать, за мелкую помарку со сложными дробями; зато у Двух Мишеней отхватил честные двенадцать с плюсом, и это оказался единственный предмет, где он обошёл Петю, довольствовавшегося простыми двенадцатью баллами.

Физик Илья Андреевич, однако, после окончания испытаний атаковал Петю и долго его допрашивал на предмет столь удивительных познаний; Петя краснел, бледнел и наконец – небывало дело! – выдавил, что читал некую книжку про кризис современной физики, где были разные формулы и соображения, но, похоже, сбился и на испытании, когда понял, что запутался, уже летел на всех парусах, отдавшись вдохновению и моля Матерь Божию не выдать.

Илья Андреевич смеялся до слёз.

– Тем не менее, поелику всю теорию вы, дражайший мой импровизатор, изложили весьма верно, чётко и правильно, похвальную грамоту вы целиком и полностью заслужили. Но я и помыслить не мог, что вы, господин кадет, почитываете работы герра Макса Планка!

– Почитываю, – скромно сказал Петя. – В изложении конечно же.

– Боже, и я вас ещё чему-то пытаюсь научить!..

– Ну, я электротехнику люблю, – признался господин кадет, «почитывающий» Макса Планка. – И про атомы люблю, загадочно уж очень!..

Илья Андреевич долго качал головой, но, кажется, удовлетворился Петиными не слишком стройными объяснениями.

– Совсем, Петька, головы лишился! – бранил потом друга Фёдор. – Я в твоих писаниях одни греческие буквы и мог различить, а уж комиссия едва из пенсне не повыпрыгивала!

Петя виновато вздыхал.

– Никто не должен догадаться, где мы побывали! Особенно если Илья Андреевич сам из этих, из того потока!

Ниткин только разводил руками и божился, что впредь такого не допустит.

– Ладно, – поостыл Фёдор. – Содеянного не воротишь. Самое главное – что испытания кончились. Теперь вот Рождество, а там бал – и каникулы!

– Бал… – вздохнул Петя. – Так на него с кем-то ведь идти надо…

– Лизу спросим, – вспомнил Фёдор. – У неё подруга, Зина, она хорошая, про «Кракена» книжки любит…

– Вот и иди тогда с ней, – обиженно пропыхтел вдруг Петя, густо краснея. – Не надо мне искать никого!.. Как будто я сам не могу! С ней и иди, а я… я вообще не пойду никуда…

– Петь, я… так ведь Лиза уже согласилась… – вырвалось у Фёдора. Внутри всё сжалось – друг обиделся, обиделся, правда, на пустом месте, из-за девчонки… хотя, конечно, не просто девчонки…

– Петь… ну что же теперь, не ссориться же?..

Ниткин не ответил. Забрался к себе на постель, лёг, отвернувшись к стене.

– Петь?..

– А как её хоть зовут?.. – раздалось бурчание из-под одеяла.

– Зина! – обрадованно выпалил Фёдор. – Зина! И… она хорошая, честное слово!..

Ниткин вздохнул.

– Может, не ходить совсем, а?

– А чего не ходить? – горячо заспорил Федя. – И потом… она, Зина, такая… мама у неё экономка, ей на такой бал, как у нас, никогда не попасть!

– Ладно, так уж и быть… Только чтобы она на бал пришла, хоть я её и не знаю… Так что, ты говоришь, она любит? «Приключение октопуса» или как там его? Дай хоть прочитать, а то о чём я с ней говорить стану?

Федя поспешно шлёпнул на стол другу своего драгоценного «Кракена», подарок Ильи Андреевича Положинцева.

– Вот! Читай!..

– Прочту, чего уж там… – проворчал Петя. – А адрес её ты помнишь?

– Узнаю! Всё узнаю! – Федя торопился окончательно погасить ссору. – Ты не обижайся, Петь… ну, честное слово, ничего дурного в том нет, если ты незнакомой девочке напишешь приглашение…

– Ладно, давай спать, – оборвал его Петя, хотя обычно заставить его погасить свет было задачей, сравнимой с двенадцатью подвигами Геракла. И добавил уже вполголоса: – И всё равно она откажется.



Ответное письмо от Зины пришло «ужасно быстро», как сказала бы Лиза, – уже к вечеру следующего дня.

Петя раскрыл золотистый, слегка надушенный конвертик с делано-равнодушным видом:

– Ну что, отказалась, конечно? – проворчал он, не заглядывая в листок.

– А я откуда знаю? – изумился Фёдор. – Тебе письмо, ты и читай!

Петя Ниткин взглянул – сперва одним глазом, искоса, потом уже как следует:

– Надо же, согласилась… – и вдруг густо, густейше покраснел.

– Ну вот, видишь, как хорошо!

– Угу…



Наступал Сочельник. Кадеты разъезжались; Петю Ниткина забрали мама и дядя; большинство из седьмой роты тоже отправились кто куда. Фёдору добираться было недолго; дома его встретил роскошный аромат пирогов, объятия родных; правда, сестра Вера казалась какой-то грустной и задумчивой, но этого следовало ожидать – после рассказа Лизы о впавшем в меланхолию кузене Валериане.

Дома всё чистое, постланы праздничные скатерти, блестят оклады икон в красном углу, и нянюшка вешает нарядную лампадку – только на Рождество да на Пасху. Припасены и поросятки, и куры, и гуси – на следующий день отцу с мамой и самим ехать с визитами, и принимать, немало угощения требуется.

Стоит пушистая ёлка, золотистые орехи, серебряные шары, и – самое главное – рождественская звезда сверху. А понизу – глянь-ка! – катается чёрненький живой комочек с белыми носочками на мягких лапках, с длинными усами, удивляется.

– Надя подобрала, – засмеялся папа, перехватив взгляд Фёдора. – А то бы замёрз, пропал бы… хороший котейка. Черномором назвали.

Черномор носился по комнатам, всё осматривал, обнюхивал, проверял – нет ли где мышиного хода?

– Он хоть и мелкий, а бойкий! – одобряла котёнка няня.

И даже строгая мама не поджимала губы, а так и норовила погладить блестящую чёрную шёрстку.

Повязку Федя ещё носил, хотя плечо уже почти и не болело – так велел доктор, Иван Семёнович.

И вот в этой привычной, родной суете, столь желанной ещё год назад – да что там год, месяц! – Федя Солонов застыл, словно потерянный. Потому что в голову упрямо лезли страницы из книг и журналов, бегло просмотренные там, в потоке иного времени: как не стало там никакого Рождества, не стало рождественской ёлки, сделавшейся вместо этого «новогодней» (хотя Фёдор и помнил, что ещё государь Петр Алексеевич повелел устраивать «новогодние украшения из ветвей еловых альбо сосновых»), и вообще всё, всё, всё стало совершенно иным.

И ему теперь это «иное» никогда не забыть – и никогда никому не рассказать, кроме лишь тех, кто побывал там вместе с ним. И долгая рождественская служба, на которой Федя, если уж совсем честно, был-то всего раз и устал, представала сейчас чем-то очень важным, необходимым, без чего не обойтись. Почему не обойтись, отчего? А вот не обойтись, и всё тут.

«Рождество Твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума, в нем бо звездам служащии звездою учахуся. Тебе кланятися, Солнцу правды, и Тебе ведети с высоты Востока…»

И грустно, тяжко, совсем не празднично на сердце. Федя бесцельно побродил по комнатам – сёстры суетятся, мама с нянюшкой орудуют на кухне, папа исполняет роль стратегического резерва; скоро идти всем в храм, на Всенощную.

Если домашние и заметили его угрюмость, то, наверное, списали на рану и вообще всё случившееся. Мявкнув, забрался на руки Черномор – глупый, ласковый, ко всем ластится, словно и не котёнок, а щенок.

Фёдор сидел на диване, рассеянно гладил Черномора, глядя прямо перед собой. Мыслей как-то само собой точно и не стало совсем, а в голове вдруг всплыл тёмный, пронизанный огнями хаос, пробитый треском выстрелов, разорванный яростными, полными боли, страха и ненависти криками. Кто-то умирал, погибал тяжело и страшно, в отчаянии и агонии; Федя вдруг скорее угадал, чем увидел, как Две Мишени, собой закрывая Ирину Ивановну, стрелял из маузера в набегающие фигуры, что уже наставили штыки; и в руке Ирины Ивановны часто и зло вспыхивал огнём браунинг, да не её обычный, дамский, а тяжёлое боевое оружие, наверное, Константина Сергеевича.

Фигуры падали, а потом Федя услыхал гневное: «Огонь, кадеты! Беглый огонь!..» – и понял, что лежит за пулемётом, за тяжёлым «максимом», и пальцы закаменели на рукоятках; уже поднят предохранитель, он, Фёдор, нажимает спусковой рычаг меж рукоятями, а Петя Ниткин, лежащий рядом за второго номера, направляет в окно приёмника холщовую ленту, набитую патронами…

Выстрелы оглушали, но Федя не мог понять, куда и в кого он стреляет, и что вообще происходит – и где Костька Нифонтов?

– Фёдор!.. Федя, ты чего? – Перед ним стоял папа, смотрел озабоченно. – Зову, зову, а ты как неживой. Это Черномор тебя так убаюкал? Вставай, шинель надевай, на службу пора!..

Фёдор поспешно поднялся.

Он вспомнит, он непременно всё вспомнит!..

Сейчас он уже не сомневался, что это донельзя, чрезвычайно важно.

* * *

Пролетел Сочельник, отстояли Всенощную, настало Рождество, светлый праздник – Христос народился!..

Гатчино словно бы изо всех сил старалось забыть совсем недавно случившуюся бойню. По улицам вышагивали гвардейские патрули; проезжали всадники – лейб-атаманцы в тёмно-синих чекменях, лейб-казаки в алых. От Рождества до Крещения – Святки, две недели все радуются и веселятся, ходят в гости, празднуют. А на Святках – Василий Великий, гуляют пуще прежнего, а еды готовят ещё больше, чем на Рождество; словом, радость одна, и совсем не до тяжёлых дум.

Кадеты, отправившиеся было по домам перед Сочельником, вернулись – потому что предстоял большой рождественский бал.

А к нему в корпусе уже и впрямь было всё готово. Пахли свежей краской стены; блестели начищенные дверные ручки; побитая пулями лепнина починена, проткнутые штыками картины заменены.

Правда, так быстро нельзя оказалось заменить огромный портрет государя; его просто сбили со стены и изорвали в мелкие клочья. А вот пальмы благополучно пережили вторжение…





В огромном актовом зале сияли люстры, и гвардейский оркестр на хорах настраивал инструменты; дядьки расставляли серебряную посуду на длинных столах вдоль одной из стен; кадеты же чуть ли не всем корпусом высыпали во двор и на широкое пространство перед воротами, где сейчас одни за другими подъезжали сани и саночки вперемешку с новомодными автомоторами.

Барышни, в шубках, с муфточками, выскакивали из саней, элегантно появлялись из закрытых кабин автомоторов, одинаково крутили головками, отыскивая «своих» кадет.

…Лиза и Зина появились вместе, держась за руки, словно сёстры.

– Федя!.. – Лиза весело помахала им; Фёдор помахал в ответ.

А вот Петя с Зиной вдруг застыли друг перед другом, буйно краснея и отводя взгляды.

– Эй, вы чего? – пришла на помощь Лизавета. – Пётр, позвольте представить мою подругу Зину; Зина, это Пётр Ниткин, тот самый, который…

От пылающих щёк что бравого кадета, что бедняжки Зины, казалось, сейчас начнёт плавиться снег. Пришлось Лизе хватать подругу за локоть и чуть ли не силой тащить вперёд, болтая разом за четверых, потому что и у Фёдора вдруг отнялся язык.

В вестибюле корпуса вставшие за гардеробщиков дядьки принимали от юных дам шубки, ухмыляясь в седые усы, рассовывали по карманам пятачки и гривенники, щедро оставляемые на длинной стойке.

Лизавета явилась на бал в светлом платье цвета сливочного мороженого, из блестящей тафты; на груди, по манжетам и подолу отделка мелким кружевом и бисером. Волосы заплетены высокой «корзинкой» с вплетённой в неё узкой ленточкой в тон платья; Зина, глядя на подругу, чуть заметно вздохнула: на ней самой наряд был куда скромнее и практичнее: синее шерстяное платье с белоснежным кружевным воротником, а в толстой и длинной косе ниже спины – белая же шёлковая лента.

Петя Ниткин, по-прежнему красный аки рак варёный, подал Зине руку кренделем; Зина, столь же пунцовая, аккуратно, словно вдевая нитку в игольное ушко, взяла своего кавалера под локоть.

При этом они держались друг от друга как можно дальше. И, как показалось Фёдору, даже дышать перестали.

Лиза довольно чувствительно пихнула Федю в бок и выразительно притопнула носком туфельки.

– Ой. Это я просто… Петя, он так смущался…

– Ну да, – снисходительно кивнула Лизавета. – Я Зину еле уговорила. Боялась она, понимаешь? Ну, идём теперь, идём же!..

Парадной лестницей поднимался сплошной поток кадет и их спутниц, мелькали и парадные мундиры офицеров, пришедших с супругами – александровские дамы старались не ударить в грязь лицом перед явившимися матерями гимназисток-тальминок.

…Сперва выступали корпусные оркестры, духовой и балалаечники; хор исполнял «Славься», «Va, pensiero»[23]; старший возраст показывал акробатические номера и живые картины; потом объявили перерыв, и все устремились к самоварам и столам с «заедками», как называла десерты Федина нянюшка.

Чего тут только не было! Пряники простые и фигурные, песочные пирожные, меренги, а в середине каждого стола красовалось по знаменитому шоколадному торту, разрезанному на узкие кусочки, и на каждом – целый миндальный орешек, наполовину утонувший в глазури; дядьки строго следили, чтобы никто бы больше одного кусочка не брал.

…Но всё равно это было только преддверие настоящего бала. Правда, Лиза успела заговорщически подмигнуть Пете:

– Пари! Господин Ниткин, помните ли наше пари?

Феде это не понравилось – особенно если вспомнить, что должно было случиться, если Лиза проиграет; поцеловать Петю – хотя интересно, как она это собирается делать при Зине?

– Помню… – буркнул Петя. Ему, похоже, пришли в голову те же мысли, и он с некоторым испугом покосился на ничего не подозревавшую Зину.

– Я всё расскажу. Скоро! – с таинственным видом посулила Лиза; но тут оркестр грянул полонез, все три широченные двери в танцевальную залу распахнулись, и пары двинулись на блестящий натертый паркет.



Что можно говорить о бале тех дней и времён? Старые люди бы сказали: эх, и не бывало с той поры такого бала, чтоб сравнить! Вот, дескать, в наши времена случались балы так уж балы! Полонез – как река живая, конца-краю не видно! Мазурка – так стены трясутся, крыша ходуном, пол чудом не проваливается. Вальс – так закружишься, что ног под собой не чуешь, в глазах всё мелькает, пестрит от платьев; оркестр уже третий раз сменили, два прежних из сил выбились, отдыхают.

Да, сказали б старые люди, не те времена пошли, да и народ не тот, хлипкий пошёл народ!

Хорошо, что ни Фёдор, ни Петя, ни Лизавета с Зиной старыми людьми не были.

Конечно, танцевать на балу всё время только с одной девочкой являло собой пример совершенно неприличного поведения, и кадеты это прекрасно знали. Лиза бодро принялась подводить Федю с Петей к своим подругам, другие мальчишки приглашали Лизавету с Зиной; потом был танец учителей, Две Мишени протянул руку в белой перчатке Ирине Ивановне, та вскинула ладонь ему на плечо, пара закружилась, а Лизавета вдруг деловито потащила всю троицу, Зину включая, в уголок.

– Ну как, господин Ниткин? Согласны меня выслушать? Зина о нашем пари знает, между прочим.

У Феди так и вертелся на языке ехидный вопрос, а знает ли Зина о том, что её подружка должна сделать в случае проигрыша, но, само собой, он ни слова не проронил.

– Госпожа Корабельникова… может, не сейчас? – взмолился Петя.

– Отчего ж не сейчас? Когда ещё встретимся! Не-эт, слушайте, пока танцы снова не начались!

– Так разве ж такое второпях расскажешь! – застонал Ниткин. – Вам же надо подготовиться… схемы… чертежи… вокзала и платформы… кто где стоял…

– Не отпирайтесь! – строго сказала Лизавета и для верности погрозила пальчиком. – Если сможете, господин Ниткин, приходите в гости – мы с Зиной будем очень рады. Тогда и чертежи покажу. Но в двух словах – обычному человеку там скрыться негде, единственный путь – это через подвал…