Мануэл поставил машину у тюремной стены. Надел пиджак, взял портфель и сверток с пирожными, предъявил охраннику пропуск и прошел через внутренний двор в следственный отдел. В офисе его уже ждал Жорже Рапозу, толстяк из Калдаш-да-Раинья двадцати одного года. Жорже был агентом второго класса. Сейчас он беседовал с другим агентом, обсуждая английскую группу «Битлз» и их новый хит «Не могу купить твою любовь». Жорже переводил слова на португальский, но при виде Мануэла сразу же замолчал. Его собеседник, торопливо пробормотав «добрый день», ретировался.

– Хорошо! Сделаю! Сейчас же!

Рокки опрометью мчится в спальный отсек.

— Чего это он? — удивился Мануэл, кладя портфель и сверток с пирожными. — Думаю, мы еще не дошли до того, что надо докладывать, кто какую музыку слушает.

* * *

Жорже, глядя на пирожные, пожал плечами и, закурив, принялся играть с коробком спичек на столе.

— Итак, тебе нравятся «Битлз», — сказал Мануэл.

Я проверяю результат спектрограммы и расстроенно качаю головой.

— Ясное дело, — сказал Жорже и, откинувшись на спинку кресла, выпустил в потолок струйку дыма.

– Плохо. Полный провал.

— «Она меня любит, йе-йе-йе», — пропел Мануэл по-английски, чтобы показать, что он тоже не лыком шит.

— Она тебя любит, — сказал Жорже.

– Грустно, – раздается голос Рокки.

— Что?

Я задумчиво подпираю кулаком подбородок.

— Она тебя любит, йе-йе-йе, а не меня.

– Может, я попробую отфильтровать токсины?

Буркнув что-то, Мануэл сел за стол и оперся на него обеими руками. Жорже пожалел, что поправил его: еще разозлится и не угостит пирожными.

– Может, ты сосредоточишься на таумебах? – Когда Рокки язвит, он выдает особый йодль. И сейчас этот йодль слышится очень явственно.

— Ну, что у нас сегодня? — осведомился Мануэл.

– У них все прекрасно! – Я бросаю взгляд на камеры с таумебами, стоящие вдоль стены лаборатории. – Нам остается только ждать. Мы получили неплохие результаты. Я уже увеличил азот до 0,01 процента, и таумебы выжили. Следующее поколение должно выдержать 0,15 процента.

Жорже вновь сунул сигарету в рот и заглянул в бумаги.

– Это пустая трата времени. И моей еды.

— Все та же Мария Антония Мединаш, — сказал он и моментально понял, что угадал, с чего начать.

– Хочу понять, могу ли я питаться твоей едой.

— A-а, да, — сказал Мануэл и нахмурился, точно припоминая, — девушка из Ригенгуша…

— Блондинка… с голубыми глазами.

– Питайся своей едой.

— А я думал, что там одни арабы, — сказал Мануэл.

– Настоящей еды у меня осталось лишь на несколько месяцев. А на борту твоего корабля запас, рассчитанный на двадцать три эридианца на несколько лет. Земные и эридианские организмы используют те же белки. Возможно, я смогу питаться твоей едой.

— Только не она, — сказал Жорже и облизнулся.

– Почему ты говоришь «настоящая еда», вопрос? А что такое «ненастоящая еда», вопрос?

— Ладно, заткнись и съешь пирожное, — сказал Мануэл.

Я снова проверяю результат анализа. Почему в эридианской еде столько тяжелых металлов?

Жорже развернул кулек и взял два пирожных.

– Настоящая еда – та, у которой приятный вкус. Которую ешь с удовольствием.

— Вкуснота. Легкий запах корицы в нашем офисе не помешает.

— Пусть приведут эту Мединаш, — сказал Мануэл.

– А есть еда, которую едят без удовольствия, вопрос?

Жорже потянулся к внутреннему телефону.

— Хочешь поговорить с ней или…

– Да. Жидкое питание во время комы. Робот кормил меня им во время полета сюда. Этого добра у меня на четыре года.

— Нет, только понаблюдаю, — сказал Мануэл.

– Вот и питайся им.

Девушка стояла в комнате для допросов. Жорже поставил ее поближе к зеркалу. Мануэл вглядывался в ее лицо, осунувшееся от бессонницы. Голубые глаза припухли и ввалились. Яркая лампа заставляла ее часто моргать. Волосы девушки уже лоснились от грязи. Она была напугана, но старалась этого не показывать. Мануэл испытывал к ней жалость, смешанную с восхищением. Она стояла расправив плечи, в узкой серой кофточке, обтягивающей высокую грудь; юбка на ней была длинная, по щиколотку, а туфельки легкие, черные, аккуратные. Она была стройная и, несмотря на немытые волосы, производила впечатление чистоты.

– Оно невкусное.

Жорже начал все с тех же, уже набивших оскомину вопросов. Он допытывался, как к ней попали экземпляры коммунистической газеты «Аванти», обнаруженные в ее вещах при посадке на паром в Каиш-ду-Содре. Она отвечала все то же — что ничего не знает, что пачку газет взяла по ошибке. Нет, никто ей их не давал. Никаких имен она не знает. Где и кто печатает газету, тоже не знает. И не знает, где они ее хранят.

– Вкусовые ощущения не так важны.

Жорже мучил ее часа два. Она стояла на своем. Когда он не знал, о чем еще ее спросить, то бил по щекам, заставлял делать приседания, пока она не начинала плакать. На третьем часе допроса он отправил ее обратно в камеру.

Охранник уложил девушку на жесткий деревянный топчан, привязал ремнями и приладил к ее голове наушники.

– Эй! – возмущаюсь я. – Для людей они очень важны!

– Люди странные.

Сквозь щель в двери своей камеры за всеми этими манипуляциями наблюдал Фельзен — ему было любопытно, потому что с ним самим вот уже два года ничего не происходило. Интересовала его и девушка.

Я указываю на дисплей спектрометра.

Жорже и Мануэл отправились обедать. Они съели рыбу и выпили белого вина. После обеда допросили еще четверых заключенных, и в пять часов Жорже отправился домой. Мануэл же спустился в камеру к девушке.

– Почему в эридианской еде содержится таллий[181]?

Мария Антония Мединаш лежала на голых досках, конвульсивно содрогаясь в ремнях. Бьющие ей в уши звуки от двери были почти не слышны. Мануэл выключил машину. Заложив руки за спину, он склонился над ней. Эдакий добрый доктор. Она глядела на него безумным взглядом, ошеломленная, испуганная. Тело ее все еще подрагивало. Грудь вздымалась.

Мануэл снял с нее наушники. Она сглотнула, перевела дух, смахнула со лба слипшуюся от пота прядь волос. Он присел на краешек топчана. Добрый папаша у постели больного ребенка.

– Полезно.

– Таллий убивает людей!

— Вам пришлось нелегко, — сказал он как можно мягче. — Я знаю, каково это. Но теперь все позади. Вы сможете поспать и будете спать долго и крепко. А потом мы немного побеседуем с вами, и все будет хорошо, вот увидите.

– Вот и питайся едой для землян.

Он потрепал ее по щеке. Ее рот странно скривился, и по щеке поползла слеза. Большим пальцем он смахнул слезу с ее щеки. Она открыла глаза. В ее взгляде была благодарность.

— Не надо сейчас ничего говорить, — сказал он. — Сначала выспитесь. А потом у нас будет время. Много времени будет.

Я раздраженно фыркаю и поворачиваюсь к камерам с таумебами. Рокки превзошел себя. Я могу регулировать количество азота с точностью до одной миллионной. Пока что все идет хорошо. Да, нынешнее поколение способно выдерживать лишь капельку азота, но это на капельку больше по сравнению с их предшественниками.

Она закрыла глаза. Рот у нее расслабился, губы приоткрылись. Он снова надел на нее молчащие наушники и вышел, приказав охраннику проследить, чтобы в камеру никто не входил.

План работает! У наших таумеб развивается невосприимчивость к азоту. Справятся ли они когда-нибудь с 3,5 процента азота на Венере? Или с целыми 8 процентами на Терции? Кто знает? Поживем – увидим.

Мануэл поехал в Эшторил. Он был в прекрасном расположении духа, весел и возбужден. Ему хотелось побыть в домашнем кругу. Они ужинали вместе — отец, Пика, Педру. Атмосфера за столом была непринужденная; после дней невыносимой жары наконец-то можно было поесть с удовольствием. С общего согласия они решили в августе поехать в Бейру, окунуться в прохладу гор.

В два часа ночи Мануэл проснулся от звонка будильника. Сердце его прыгнуло, от волнения стало трудно дышать. Он оделся, сделал сандвич с сыром и поехал назад в тюрьму.

Количество азота я отслеживаю в процентах. Мне это сходит с рук только потому, что во всех случаях астрофаги размножаются там, где давление воздуха составляет 0,02 атмосферы. А раз давление во всех экспериментах одинаково, достаточно следить лишь за процентом азота. По правилам надо бы отслеживать «парциальное давление». Но это утомительно. Поэтому я просто поделил на 0,02 атмосферы, а потом снова умножил на них же, когда обрабатывал данные.

Охранник играл в карты где-то на другом этаже, и Мануэлу не сразу удалось его отыскать, чтобы взять ключи. Войдя в камеру, он запер дверь. Слышалось ровное дыхание девушки. Он расстегнул ремни, снял их с кровати. Девушка перевернулась на бок и свернулась калачиком. Он сел, положил руку ей на бедро и потряс за плечо. Она тихонько застонала, потом, тяжело вдохнув, заворочалась и испуганно вытаращила глаза, окончательно проснувшись.

Я ласково похлопываю крышку третьей камеры. Моя любимица. Из двадцати трех поколений таумеб в ней девять раз появлялась самая живучая культура клеток. Завидный результат, учитывая, что номеру три приходится соревноваться с остальными девятью. Да, я мыслю о ней в женском роде. Не судите строго.

— Не бойтесь, — сказал он.

– Сколько еще осталось до «Объекта А»?

– Семнадцать часов до включения реверсивного торможения.

Она отодвинулась от него и сидела теперь, вжавшись в стену спиной и подтянув ноги к самому подбородку. Одна ее туфелька упала на пол.

– Хорошо. Давай остановим вращение. Просто на случай, если нарвемся на неприятность, и нам понадобится дополнительное время на ремонт.

Он поднял ее. Она сунула ногу в туфлю. Она вспомнила его. Это тот, добрый.

– Согласен. Я сейчас поднимусь в командный отсек. А ты иди на склад и ляг на пол. И не забудь панель управления и длинные провода.

— Я вам кое-что принес, — сказал он и протянул ей завернутый в бумажную салфетку сандвич.

Я окидываю взглядом лабораторию. Каждый предмет надежно закреплен.

— Пить, — хрипло попросила она.

– Хорошо! За дело!

Он взял у охранника глиняный кувшин с водой. Она долго пила, вода выплескивалась, стекала по подбородку. Она посмотрела на сандвич и съела его. Потом опять принялась пить, как бы впрок.

* * *

Мануэл предложил ей сигарету. Она не курила. Он закурил сам и походил взад-вперед по камере. Он отдал ей последнее из купленных утром пирожных. Она с жадностью съела и его. Потом задумалась: странный какой-то тип. Хотя все они одинаковы.

– «Джон», «Ринго» и «Пол» отключены, – докладывает Рокки. – Скорость на уровне орбитальной.

Мануэл неожиданно сел на топчан, придвинулся к ней так близко, что она отпрянула. Он раздавил ногой окурок, глядя на ее шею.

В Солнечной системе нет ничего стационарного. Вы всегда двигаетесь вокруг чего-нибудь. В данном случае Рокки снизил нашу крейсерскую скорость, чтобы вывести корабль на устойчивую орбиту вокруг Тау Кита на расстоянии примерно в одну астрономическую единицу. Где-то здесь мы оставили «Объект А».

— Чем вы занимались в Ригенгуше? — спросил он.

Рокки отдыхает в своем пузыре в командном отсеке. Он неспешно прикрепляет пульты к стенкам. Теперь, когда двигатели отключены и мы снова в невесомости, не хватало еще, чтобы кнопка включения тяги бесконтрольно плавала где попало.

— Работала на ткацкой фабрике. Ткала mantas, одеяла.

Придерживаясь двумя руками за поручни, эридианец нависает над монитором с текстурированным изображением. Там отражается картинка моего центрального экрана, а цвета передаются в виде текстур.

— Разве фабрика на лето закрывается?

– Управление у тебя, – объявляет Рокки. Он свою часть работы выполнил. Теперь дело за мной.

— Нет. Но мне дали отпуск навестить дядю.

– Сколько до следующей вспышки? – спрашиваю я.

Сказала и тут же пожалела. На дядю она еще ни разу не ссылалась. Мануэл насторожился, но до поры до времени оставил это без внимания. В конце концов, все так или иначе выяснится. Она обхватила руками коленки, словно это могло ей помочь не сболтнуть еще чего-нибудь. С этим, она чувствовала, надо держать ухо востро.

Рокки снимает со стены эридианские часы.

— Где-то в тех краях устраивают, кажется, большую ярмарку mantas, правда? — сказал Мануэл.

– Три минуты семь секунд.

— Да. В Каштру-Верди.

— А я там ни разу не был.

– Хорошо.

— Лиссабонцы не интересуются mantas, — сказала она.

— Верно. Но я-то из Вейры.

— Я знаю.

Рокки умница. Он сделал так, чтобы на его корабле примерно каждые двадцать минут на долю секунды включались двигатели, свет которых послужит нам путеводным маяком. Где должен быть «Объект А», вычислить легко. Однако гравитация других планет, неточные замеры последних известных скоростей, неточности в нашей оценке гравитации Тау Кита… все это складывается, и в результате в ответ закрадываются небольшие погрешности. И, в том числе, погрешность в определении местоположения объекта, который вращается вокруг звезды по достаточно удаленной орбите.

— Откуда же?

— По сыру догадалась, — сказала она.

Поэтому, не надеясь, что мы заметим тау-лучи, отраженные от корпуса «Объекта А», Рокки настроил регулярные кратковременные включения двигателей. Все, что мне нужно, – внимательно смотреть в петроваскоп. Вспышка будет очень яркой.

— Отец привез его оттуда вместе с колбасами и окороком. Лучше окороков во всей Португалии не сыщешь.

– Какая сейчас азотная резистентность, вопрос?

— Алентежанские окорока тоже очень хорошие.

— Жара — вот что губит окорок. От жары мясо становится жестким.

– В третьей камере сегодня обнаружились выжившие при 0,6 процента. Я их теперь культивирую дальше.

— Но у нас есть и тень.

— И конечно, пробковые дубы…

– Какой интервал, вопрос?

— Да, и свиней кормят желудями, что делает мясо…

— Наверно, вы правы, — сказал он, забавляясь беседой. — Но при мысли об Алентежу первым долгом вспоминаешь жару.

Этот разговор возникал десятки раз. Но Рокки имеет право интересоваться. На кону выживание его вида.

«И коммунистов», — подумала она, но сказала:

— И вино.

Под «интервалом» мы имеем в виду разницу в дозах азота, которую получают таумебы в камерах. В каждой из десяти камер выставлен свой уровень азота. И с каждым новым поколением я увеличиваю его на десять процентов.

— Да. Чудесное красное вино. Правда, я предпочитаю «Дау».

— Понятно, если вы жили в горах.

– Я решил идти по агрессивной схеме: шаг повышения 0,05 процента.

— Когда все это прекратится, может быть, вы разрешите мне показать вам… — Он не закончил фразы.

– Хорошо-хорошо, – одобряет Рокки.

Она напряглась, устремив взгляд куда-то в район его уха. Глядя в дальний угол камеры, он улыбался, потом повернулся и встретился с ней взглядом.

— Что прекратится? — спросила она.

Во всех десяти камерах сейчас культивируются таумебы-06 (названные по количеству азота, который они в состоянии переносить). В первой камере традиционно контрольная популяция. Там в воздухе 0,6 процента азота. Таумебы-06 должны справиться без проблем. А если нет, значит, в предыдущей партии случился брак, и мне придется вернуться на шаг назад.

— Сопротивление.

— Чье сопротивление и чему?

Во второй камере 0,65 процента. В третьей 0,7. И так далее вплоть до десятой камеры, где 1,05 процента азота. Самые крепкие таумебы станут победителями и пройдут в следующий тур. Я выжидаю несколько часов, чтобы гарантированно получить два следующих поколения. У таумеб невероятно короткое время удвоения культуры. Такое короткое, что они за считаные дни сожрали все мое топливо. Если я доведу процент азота до уровня Венеры и Терции, придется досконально проверять результаты.

— Ваше сопротивление, — сказал он, опустив глаза.

– Скоро вспышка, – предупреждает Рокки.

Двумя пальцами он провел по ее щиколотке, а затем рука его скользнула ниже — к краю туфельки. Она еле удержалась, чтобы не вскрикнуть. Вновь вжавшись в стену, она на секунду закрыла глаза, чтобы собраться с духом. Он улыбнулся. Он придвинулся ближе, его щеки оказались совсем рядом, губы под усами были раскрыты.

– Понял.

Вывожу петроваскоп на центральный экран. В других обстоятельствах я бы открыл его в боковом окошке, но Рокки в состоянии «читать» лишь то, что в центре. Как и ожидалось, на экране возникает лишь фоновое излучение на частоте Петровой, идущее от Тау Кита. Я сдвигаю и поворачиваю камеру. Мы намеренно заняли позицию ближе к Тау Кита, а не на предполагаемой орбите «Объекта А». Таким образом, звезда сейчас почти точно сзади, и минимальное фоновое ИК-излучение не помешает мне обнаружить вспышку двигателей эридианского корабля.

— Сукин сын, — сказала она очень тихо, и он отпрянул, словно от пощечины.

– Ну вот. Я примерно сориентировал нас на твой корабль.

Лицо его исказилось. Мягкость мгновенно исчезла. Шея напряженно выгнулась. Глаза сузились и словно окаменели. Он схватил ее за волосы и резко рванул, вывернув ей голову и ткнув в стену лицом.

Рокки сосредоточенно считывает данные со своего монитора.

Она стояла на коленях на топчане с запрокинутой шеей. Он пихнул ее в угол и ударил кулаком в затылок. Его рука обхватила ее и, задрав юбку, обнажила колени. Кричать она не могла. Он бил ее лицом об стену, потом стал рвать на ней белье, яростно, как дикий зверь. Все плыло у нее перед глазами, мысли путались. Она тихо вскрикнула только один раз — крик вышел слабым, как у ребенка, испугавшегося темноты. Ее пронзила острая боль между ног. Тело дернулось, она стукнулась лбом о стену.

– Хорошо. До вспышки тридцать секунд.

Не прошло и минуты, как все было кончено. Она сползла с топчана на пол, очутившись лицом на холодном и жестком цементном полу. Ее рвало. Он попытался втащить ее обратно на топчан, но тело было тяжелым, как у мертвой. Он пнул ее ногой в живот. Казалось, внутри у нее что-то разорвалось. Ухватив ее за ногу и за волосы, он поднял ее и бросил на топчан. Потом перевернул на спину, привязал ремнями к койке, надел на нее наушники и включил звук. Ее тело напряженно вытянулось. Резким рывком он застегнул молнию на ширинке и, забрав кувшин, вышел из камеры. Он тяжело дышал и пальцами смахивал с лица капли пота и слюны.

– Кстати! А как называется твой корабль?

Запирая за собой дверь, он чувствовал, как ползут по спине мурашки, и слышал, как будто кто-то очень тихо окликает его по имени: Мануэл, Мануэл! Но тюремный коридор был пуст. Содрогнувшись, он почти бегом бросился к пустому стулу охранника.

– «Объект А».

Он поехал обратно в Лапу, ощущая потребность побыть в тишине и одиночестве. Там он напился агуарденте прямо из горла, потом заснул тяжелым сном и спал допоздна. Разбудили его солнце в незашторенном окне, шум ветра и шелест пальмовых листьев в парке, гомон играющих детей. Лицо его, потное, вспухшее, горело. На душе было муторно.

– А по-вашему?

Он принял душ, растерся почти до скрипа, но тяжелое чувство не покидало его. Он завернул в Белен и выпил кофе, но пропихнуть пирожное в глотку не смог. На работу он опоздал на полтора часа. Жорже Рапозу ждал его.

– Корабль.

— У нас некоторые сложности, — сказал он, и тягостное чувство, томившее все время Мануэла, сменилось уверенностью.

– У твоего корабля нет имени?

— Что такое?

– А зачем кораблю имя, вопрос?

— Эта девушка… Мединаш… она умерла.

— Умерла? — воскликнул он и опустился на стул.

– Кораблям принято давать имя, – пожимаю плечами я.

— Охранник утром вошел к ней, и вокруг, — Жорже брезгливо показал на свои гениталии, — у нее все было в крови.

Рокки указывает на пилотское кресло.

— Доктор ее осмотрел?

– Как называется твое кресло?

— Он и констатировал смерть. У нее был выкидыш. Смерть наступила в результате кровотечения — внутреннего и, судя по всему, внешнего.

— Выкидыш? Разве она была беременна?

– У него нет имени.

— Шеф хочет тебя видеть.

– Почему у корабля есть имя, а у кресла нет, вопрос?

— Нарсизу?

Жорже пожал плечами и покосился на Мануэла:

– Забудь. Твой корабль называется «Объект А».

— А сегодня пирожного не будет?

– Я так и сказал. Вспышка через десять секунд.

Майор Виржилиу Дуарте Нарсизу положил трубку телефона и докурил остаток сигареты, затягиваясь с таким наслаждением, как будто дым медом растекался по его легким. Мануэл пытался положить ногу на ногу, но он так вспотел, что брюки прилипали к коже, и он никак не мог скрестить ноги. Его начальник потер кончик крупного и толстого, как боксерская перчатка, носа с крупными порами.

– Понял.

— Вы переводитесь, — сказал он.

Мы умолкаем и напряженно всматриваемся в свои экраны. Я не сразу научился улавливать нюансы, но теперь точно знаю: когда внимание Рокки чем-то привлечено, его туловище подается к заинтересовавшему объекту и едва заметно покачивается взад-вперед. И если проследить взглядом вдоль оси покачивания, можно понять, что именно он изучает.

— Но…

– Три… Две… Одна… Вспышка!

И тут же несколько пикселей на экране на миг загораются белым.

— Это не обсуждается. Приказ директора. Вы возглавите группу, которой поручено разделаться с этим шарлатаном, генералом Машаду. Наша разведка доносит, что он перебрался в Испанию и готовит там новую попытку переворота. Вы получаете повышение и становитесь во главе бригады быстрого реагирования. Сегодня в Лиссабоне сам директор встретится с вами и проинструктирует. Вот так. Что скажете? Вид у вас, по-моему, не очень довольный, аженте Абрантеш!

– Есть! – объявляю я.

— Это высокая честь, — запинаясь, выговорил Мануэл. — Я сказал бы, что еще слишком молод и недостоин оказанного мне доверия.

– Я не заметил.

Майор прищурил один глаз и вперил в Мануэла острый взгляд другого.

– Вспышка была неяркая. Наверное, слишком далеко. Погоди… – Я вывожу на экран картинку с телескопа и увеличиваю область, где мигнул свет. Осторожно двигаю объектив туда-сюда, пока не нахожу легкий просвет в кромешной тьме. Это тау-свет, отраженный от корпуса «Объкта А». – Да, мы действительно далеко.

— Кашиаш — не место для человека ваших способностей.

– В жуках еще достаточно топлива. Все в порядке. Назови параметры курса.

— Я думал, вы вызываете меня из-за инцидента с некой Мединаш.

Я сверяюсь с данными внизу экрана. Нам нужно лишь повернуть «Аве Марию» туда, куда сейчас смотрит телескоп.

— А что с ней такое?

– Угол рыскания плюс 13,73 градуса. Угол тангажа минус 9,14 градуса.

— Она умерла ночью в камере. У нее случился выкидыш. Было сильное внутреннее кровотечение.

– Рыскание: плюс тринадцать целых семьдесят три сотых. Тангаж: минус девять целых четырнадцать сотых.

Наступившее молчание было прервано телефонным звонком. Оба вздрогнули, и майор схватил трубку. Секретарь сообщил ему, что его сын Жайме госпитализирован с переломом кисти рукой после падения с дерева.

Рокки вынимает из держателей пульты управления жуками и приступает к работе. Попеременно включая и выключая двигатели жуков, он ориентирует корабль на «Объект А».

Положив трубку, майор Нарсизу стал рассеянно мерить шагами кабинет, пока взгляд снова не сфокусировался на собеседнике. Мануэл так и не мог проглотить комок в горле.

Для верности снова навожу телескоп на эридианский корабль и увеличиваю изображение. Корабль едва заметен на черном фоне космоса. Но он там.

— А, — сказал Нарсизу, — меньше коммунисток — меньше забот.

– Углы ориентации верны.

Рокки напряженно нависает над рельефным изображением на своем мониторе.

– Я не определяю ничего на экране, – волнуется он.

– Разница в свете очень мала. Она заметна только человеческому глазу. Угол верен.



– Понимаю. Какое расстояние, вопрос?

19 февраля 1965 года Мануэл Абрантеш ужинал в ресторанчике в испанском Бадахос, в двух километрах от португальской границы. Двое ужинавших с ним были в приподнятом настроении, а он сам был воплощением любезности. Через два часа им предстояла небольшая прогулка в укромное место для встречи с офицером португальского гарнизона в Эстремоше. Офицер должен был изложить им стратегию их действий, в результате чего для восьми миллионов португальцев должна была начаться новая жизнь. Двое сидевших за столиком с Мануэлом были генерал Машаду и его секретарь Паулу Абреу.

Я переключаюсь на радар. Ничего.

– Слишком далеко. Мой радар не видит. Не меньше десяти тысяч километров.

Подготовка этой встречи заняла целых полгода, не говоря уже о четырех годах, потраченных МПЗГ для того, чтобы внедрить своих агентов в окружение генерала Машаду. Мануэл прибыл в удачный момент. Он привез свежие новости человеку, десять лет находившемуся в изгнании. Общаясь с Мануэлом, генерал обретал веру в будущее.

– До какой скорости разгоняемся, вопрос?

Февральский вечер выдался холодным, а ресторанчик отапливался плохо. Они сидели в пальто и пили коньяк. В одиннадцать часов вечера за их столик подсел человек и заказал кофе. Пятнадцать минут спустя они надели шляпы и прошли метров двести до кладбища, где и должна была состояться встреча. В ясном морозном небе светила луна, освещая им дорогу. Человек, подсевший к ним за столик, шел впереди. Никто не произносил ни слова. Генерал горбился, ежась от холода.

– Давай… до трех километров в секунду. Тогда доберемся до «Объекта А» примерно через час.

На кладбище человек велел им подождать в узком проходе между мраморными склепами. Генерал взглянул в оконце одного из склепов и удивился малому размеру стоявших там гробов.

– Три тысячи метров в секунду. Стандартная величина ускорения приемлема, вопрос?

— Наверное, дети похоронены, — сказал секретарь, и это были его последние слова. Его ударили молотком в затылок, лоб его, ткнувшись в дверцу склепа, разбил в ней стекло. Генерал изумленно попятился; двое мужчин повисли на нем. Они скрутили ему руки за спиной. Генерал с ужасом смотрел, как душат его секретаря. Паулу Абреу уже терял сознание, ноги его дергались, потом замерли, мышцы лица расслабились.

– Да. Пятнадцать метров с секунду каждую секунду.

Генерала бросили на колени. Присевший за столик человек достал из кармана пистолет. Насадив на него глушитель, он передал оружие бригадиру. Мануэл Абрантеш опустил взгляд на стоявшего на коленях генерала. Шляпа генерала упала и валялась на земле перед ним. Лицо и вся фигура старика неожиданно показались Мануэлу крайне изможденными. Генерал покачал головой, но шея не держала голову, и та свесилась на грудь.

– Выдаю импульс на двести секунд. Приготовься!

— Видимо, роль детей в этих гробах должны сыграть мы, — горько пошутил он.

Я замираю в напряженном ожидании: сейчас вернется гравитация.

Мануэл Абрантеш приставил глушитель к его затылку. Раздался глухой звук, и генерал упал вниз лицом.

Мануэл передал пистолет агенту. Тот наклонился к генералу и пощупал пульс на шее. Пульса не было.

— Где могилы? — спросил Мануэл.

Мужчина двинулся по проходу между склепами, потом свернул влево, в угол кладбища. Глубина ям была не больше метра.

— Что это такое, черт возьми! — вскричал Мануэл.

Глава 25

— Земля слишком твердая.

— Кретины чертовы!

Мы это сделали! Мы вправду это сделали! В маленькой камере на полу хранится спасение Земли!

– Ура! – поет Рокки. – Ура! Ура! Ура!

У меня сильно кружится голова, и, кажется, вот-вот стошнит.

– Да! Но мы еще не закончили.

30

Я пристегиваюсь ремнями к койке. Подушка норовит уплыть прочь, но я вовремя подсовываю ее под голову. Я слишком взволнован, но если сейчас же не лягу, Рокки станет ругаться. Вот ведь! Стоило всего-то раз чуть не провалить миссию, и теперь инопланетянин решает, когда мне пора спать!

Понедельник, 15 июня 199…

– Таумеба-35! – гордо объявляет Рокки. – Потребовалось много-много поколений, но в итоге успех!

Авенида-Дуке-де-Авила.

Научное открытие – странная штука. В нем нет момента озарения. Лишь долгое, упорное движение к цели. Но, черт, когда ты ее, наконец, достигаешь – это приятно.

Салданья, Лиссабон.

Несколько недель назад мы вновь состыковали оба корабля. Рокки страшно обрадовался, получив доступ в просторные отсеки «Объекта А». Первым делом он вывел туннель к эридианскому кораблю прямо со своей территории на «Аве Марии». Таким образом, в корпусе моего корабля образовалась новая дыра. Но сейчас я полностью доверяю Рокки в любом инженерном деле. Черт, да если бы он решил сделать мне операцию на открытом сердце, я бы, наверное, не возражал. Парень – настоящий гений в своей области!

К семи утра я стоял возле лицея Д. Диниша, вдыхая прохладу раннего утра. Проснулся я в пять с намерением устроить себе выходной и думал о том, какую бы книгу почитать, какой пляж предпочесть и где бы пообедать. Но фотографии Катарины Оливейры в кармане моментально вернули меня к реальности. Я решил побродить возле школы, порасспрашивать людей на близлежащих улицах и проверить, есть ли хоть частица правды в рассказанной Джейми Галлахером истории насчет подхватившей девушку машины.

Сидя за чашечкой кофе в кондитерской напротив здания школы, я раздумывал, повезет ли мне. После выходных я вправе был считать себя везунчиком, но мои надежды моментально развеяла первая осечка: служащим кондитерской Катарина оказалась незнакома. Я перешел в кафе «Белла Италия», бармен которого видел ее, когда она пила кофе после пребывания в пансионе «Нуну». За стойкой стоял не тот бармен, что был в субботу, однако он указал мне на старушку, сидевшую возле окна.

Так как наши корабли состыкованы, я не могу перевести «Аве Марию» в режим центрифуги, поэтому мы снова в невесомости. Но пока мы культивируем таумеб в вакуумных камерах, я могу обойтись без зависящего от гравитации лабораторного оборудования.

— Вот она тут постоянный посетитель. С утра и до вечера торчит. Все, что происходит на улице, примечает.

Я поговорил со старушкой. Кожа у нее была как пергамент, на руках красовались белые перчатки с пуговкой. Взглянув на фотографию, старушка кивнула. Да, она видела эту девушку с мужчиной, по ее описанию похожим на Джейми Галлахера.

Несколько недель мы наблюдали, как таумебы постепенно становятся все более азотоустойчивыми. И сегодня, наконец, появились таумебы-35: популяция, которая выдерживает 3,5 процента азота при давлении в 0,02 атмосферы – то есть те же условия, что и на Венере.

— Они казались расстроенными, — сказала старушка, возвращая мне фотографию.

– Можешь радоваться, – стоя возле своего верстака, говорит Рокки.

В пятидесяти метрах от «Белла Италия» на перекрестке был светофор, возле которого, по словам Галлахера, Катарина села в машину. Перекресток окружали многоквартирные дома и административные здания. Это был деловой район. Ближе к вечеру здесь, по-видимому, толпится масса людей, спешащих с работы. Я подошел к автобусной остановке. К восьми часам народ начал прибывать. Если Галлахер ударил девушку, наверняка здесь найдется кто-нибудь, кто это вспомнит.

– Я, конечно, рад, – отвечаю я, – но нам надо довести процент до 8, чтобы таумебы могли выживать и на Терции. Так что мы еще не закончили.

Спокойно ходить вообще не в характере португальцев, даже когда они отправляются на семейный обед, но когда они спрыгивают с автобуса, спеша на работу, то превращаются в стадо диких слонов. Однако в этот день мне повезло: попалась двадцатипятилетняя женщина, работающая в международной компьютерной фирме на улице Пятого Октября. Она видела, как мужчина, ударив девушку, пошел по Дуке-де-Авила. Потом на светофоре остановились три машины. Первая была маленькая серебристая, вторая — большая темная, третья — белая. Водителя второй машины она не разглядела сквозь тонированные окна, видела только, что человек за рулем перегнулся через сиденье и крикнул что-то в окошко. Девушка сошла с тротуара и, быстро поговорив с водителем, села на пассажирское место. Машина двинулась в сторону музея Гульбенкяна и Центра современного искусства.

– Да-да-да. Но сейчас важный момент.

— Вы обратили внимание на марку машины?

– О, да, – широко улыбаюсь я.

— Я смотрела главным образом на девушку, — сказала она. — Видела, как мужчина дал ей пощечину. Если бы он погнался за девушкой, мне пришлось бы вмешаться, но он наткнулся на заднюю машину, и сработала сигнализация.

Рокки возится с очередным новым устройством. Он все время над чем-то работает.

— Машина, в которую она села, выглядела дорогой?

– Теперь ты сделаешь точную копию венерианской атмосферы и проведешь углубленные испытания таумебы-35, вопрос?

— Новой. С темными стеклами… А больше про нее ничего сказать не могу. Можете поговорить с моим сослуживцем, который был со мной и тоже это видел. Мужчины, знаете ли, лучше разбираются в машинах.

Сослуживец машину вспомнил. Он уверенно сказал, что это был черный «мерседес».

– Нет, – говорю я. – Мы продолжим, пока не выведем таумебу-80, которая сможет выживать и на Венере, и на Терции. И тогда я перейду к испытаниям.

– Понимаю.

— Если я пришлю вам каталог «мерседесов», сможете назвать мне серию и номер модели?

Я поворачиваюсь к его части спального отсека. Теперь привычка Рокки присматривать за мной, пока я сплю, нисколько не пугает. Так даже спокойнее.

– Что мастеришь?

В ответ он лишь пожал плечами.

Устройство прикреплено к верстаку, чтобы не уплыло. Рокки тычет в него со многих сторон многими инструментами, зажатыми во многих руках.