— «Джунглей» больше нет. Какого черта они там делают?
На свет был извлечен увесистый том Кодекса Хрембера в белоснежном переплете. На этой «Библии» Соединенного Королевства мы с Кофой, хозяин «Могилы» и трое поварят торжественно поклялись, что действительно лицезрели вышеупомянутый фейерверк. Вообще-то достаточно и одного свидетеля. Но когда их много, служащие Канцелярии Скорой Расправы переписывают всех: обилие имен демонстрирует высокому начальству служебное рвение исполнителей. Обычные, словом, чиновничьи игры.
— Их вызвали рабочие. С экскаватором, который откапывает кладбище.
Бедолагу Плосса, вконец ошалевшего после вышеописанной юридической процедуры, увезли. Мне было приятно лишний раз увидеть сэра Кофу, и я с удовольствием продлил бы это чудесное мгновение, но…
Миллер мысленно организовался.
– В конце года так много работы, Макс! Сам знаешь, – ответил наш Мастер Кушающий-Слушающий на моё легкомысленное предложение вместе отправиться в Дом у Моста на предмет задушевных сплетен за кувшином камры. – Что-то говорит мне: «Зайди в „Пьяную бутылку“, Кофа!» А посему вынужден откланяться.
— О’кей. Дуйте на место, мы с Корвалем присоединимся к вам. Смадья, остаешься с Эрикой. Будем держать вас в курсе.
– Ясно! Идите, сэр Кофа, что с вами делать! Спасибо, что не забываете меня, кошмарного!.. Это было смешно? Я имею в виду моё появление.
— Я не могу сопровождать вас? — спросил преисполненный доброй воли новобранец.
– Что ты, мальчик! Это было вполне ужасно. Совсем как в старые добрые времена. Я чуть не прослезился от умиления.
— Нет, проведешь рабочий день с Эрикой. Она скажет мне, чего ты стоишь. Я больше доверяю ее анализу, чем своему.
Я вернулся в Управление.
* * *
Через час сэр Кофа прислал мне зов: «Макс, я был прав! Магия седьмой ступени, некая леди пыталась выдать монету в одну корону за целую дюжину. Тоже расплачивалась за истекший год, будь он неладен! Иду развлекаться в „Горбуна Итуло“. Чует моё сердце, будет и там сегодня веселье».
Ненасытные экскаваторы поглотили лачуги и палатки, превратив их в груду обломков и мусора, чтобы чуть поодаль сгрести их в горы из пластика, тряпья и одежды, которые будут уничтожены огнем, когда стихнет ветер.
Я удивился.
Теперь в этих ландах не оставалось ничего из того, что было построено с надеждой на будущее. Ничего, кроме этой дыры, вокруг которой постоянно теснились загипнотизированные ужасом рабочие.
«Но это же самое приличное заведение в Ехо! Туда ходят только респектабельные чревоугодники, не знающие, куда девать деньги. Думаете, они станут мелочиться?»
Корваль припарковал служебный автомобиль у входа в «Джунгли» и еще не успел выключить двигатель, как на капоте устроилась чайка.
«Конец года – есть конец года, Макс! На всякий случай будь наготове. Отбой!»
— Проклятые летучие крысы! — взорвался Бастьен. — Ненавижу этих тварей.
Корваль взмахом руки прогнал птицу, и они двинулись в сторону бригады полицейских, первыми прибывших на место.
Все Тайные сыщики подцепили моё дурацкое словечко, превращающее Безмолвную речь в какое-то подобие переговоров по рации.
— Тебя не затруднит собрать информацию, Рубен? Мне бы хотелось пройтись по «Джунглям».
— Нет проблем, Бастьен. Не спеши, беру все на себя.
Моя помощь сэру Кофе больше не понадобилась. Но не потому, что жители Ехо образумились. Просто они не буянили при аресте. Это позволяло надеяться, что дело обойдется штрафом.
* * *
Двумя месяцами раньше, на следующий день после переправки Килани в Англию, Бастьен вернулся в лагерь беженцев. Он принес с собой черно-белую фотографию Адама — одну из тех, что были сделаны Манон, — и показывал снимок по всем «Джунглям», но никто не стал с ним разговаривать. Здесь никто не разговаривал с фликами.
Джуффин появился в Доме у Моста рано утром, чуть ли не затемно, и только на минутку. Он даже не стал пить камру: событие почти столь же нетривиальное, как конец света! Достал из ящика нашего стола какие-то многочисленные свертки, доверительно сообщил мне, что твердо намерен сойти с ума, и умчался с такой скоростью, какая не снилась даже Мелифаро в его лучшие дни.
Потом появилась леди Меламори и с порога начала жаловаться на жизнь.
И сегодня он вновь возвратился на эту землю между двух миров, где дюны вновь обрели покой. Никаких мигрантов, никаких гуманитарных организаций, как если бы по мановению волшебной палочки проблема была полностью решена. Наверное, самое крутое выкуривание последнего десятилетия.
– Макс, вы не представляете… – Бедняжка до сих пор спотыкалась на личных местоимениях. – Ты не представляешь, как это ужасно: иметь большую семью!
Спустя несколько минут Корваль с блокнотом в руке нашел его.
— С виду здесь много тел, но не все они целые. Я рискнул позвонить непосредственно в судебную полицию Кокеля, они отправляют к нам криминалистов.
– Вполне представляю, – вздохнул я. – В данный момент у меня дома дрыхнет ещё одна несчастная жертва родственных связей. В то время как его три миллиона семь тысяч сто девяносто четыре родственника считают, что он спасает Соединенное Королевство…
— Могу предположить, что нет ни одного свидетеля чего бы то ни было?
– Ты имеешь в виду Мелифаро? Счастливчик! Мне хуже: моя родня достаточно влиятельна, чтобы освободить меня от службы, если служба мешает идиотским семейным сборищам. Так что мне уже никто не поможет… Хорошо, что конец года наступает не каждую дюжину дней!
— Да ерунда какая-то. Один странный тип, который вышел из леса с мачете и до полусмерти перепугал рабочих. Он даже прикасался к трупам. Но уже исчез в лесу.
– Возьми кружку камры, – предложил я. – Посиди со мной полчаса. Не самое занимательное приключение в твоей жизни, но… Во всяком случае, отдохнешь. Может быть, у тебя даже появятся силы причесаться.
— Описание?
Меламори уставилась на свое комичное отражение, порожденное выпуклым боком стеклянной кружки.
Рубен перелистал свои записи.
– Фу, как стыдно! Ты прав, Макс, мне действительно не помешает полчаса нормальной жизни, – она сняла маленький лиловый тюрбан и принялась собирать растрепанные волосы. – Ничего, ещё три дня – и все!
— Ага, у меня есть, подожди… Высокий, араб, лет сорока, грязный, не в себе, мачете, шрам.
– Предлагаю отметить твоё возвращение к нормальной жизни самой утомительной из прогулок, – я решил, что немного назойливости не повредит. – Людные места, освещенные улицы и никаких безобразий!
При последнем слове Бастьен вздрогнул.
— Шрам? Где у него шрам?
– Не обязательно! – неожиданно улыбнулась Меламори. – Я имею в виду, что людные места – не обязательно. Кто, интересно, сможет меня защитить от сэра Макса, запугавшего весь Ехо? Бубутины подчиненные?.. Но это дурной тон – обещать что-либо в самом конце года! Так что я ничего не обещаю. Вот кончится этот грешный год…
— Один рабочий сказал, что под левым глазом, на скуле. А другой утверждает, что справа на виске.
– Все ясно. В следующем году постараюсь наобещать как можно больше всяких глупостей самым разным людям. Чтобы не чувствовать себя внезапно очнувшимся обитателем Приюта Безумных. Буду как все!
Бастьен взглянул на примыкающий к «Джунглям» лес. Он с фотографией в руке искал целыми днями и не нашел Адама в лагере. Но они же друзья, Адам пришел бы к нему. Сириец отметил дорогу к его дому от «Джунглей» до самой двери, и эту метку Бастьен с тех пор так и не решился стереть…
– Спасибо за камру, Макс. Мне надо уходить. Мои родители выхлопотали для меня три Дня Свободы – но, увы, не от забот, а от нормальной человеческой жизни. Если они узнают, что я пришла сюда только для того, чтобы сказать вам… – тебе! – «хорошего утра», вместо того чтобы выполнять свой «сыновний долг»…
А главное, и в этом молодой флик мог бы поклясться, Адам никогда не покинул бы Килани.
— Так что, шеф? Это тебе о чем-нибудь говорит?
– Дочерний, – машинально поправил я.
Бастьен развернулся и посмотрел на лес. В последний раз.
— Нет. Я не верю в призраки.
– Что? Нет, я не ошиблась. Именно сыновний. Мой отец, Корва Блимм, очень хотел мальчика. И до сих пор уверен, что я родилась девочкой исключительно из упрямства… Сбегу я когда-нибудь в ваши Дикие Земли, клянусь Миром!
Мои благодарности…
Помрачневшая Меламори безнадежно махнула рукой и покинула мой кабинет, а затем и Дом у Моста.
Усману, моему другу, моему защитнику… или кто ты есть. «Military man» приветствует тебя, хотя я знаю, что ты никогда не прочтешь эти строки.
Я зевнул, скорее от растерянности, чем от усталости. Мир явно катился в тартарары!
Адаму, тому мальчонке, который думал, что каждое утро вертолет распыляет над Парижем духи. Я надеюсь, что отныне ты счастлив.
Даже несокрушимого сэра Лонли-Локли не миновала сия горькая чаша. Ну, положим, работа над отчетом, сваленная на него Джуффином, была Шурфу только в радость, поскольку потакала его низменным бюрократическим инстинктам. Но дома парня тоже поджидали какие-нибудь скопившиеся за год заботы, а ведь любому человеку нужно спать, даже Лонли-Локли! Поэтому выглядел он неважно. Впервые я заметил на его бесстрастном лице вполне человеческое выражение. Оно свидетельствовало о том, что беднягу все достало.
Носибе, женщине с волшебной считалкой.
Прикончив мою камру, сэр Шурф героически приступил к последней части отчета.
Впрочем, я был не единственным нормальным человеком в этом предновогоднем бедламе. Жизнь нашего Мастера Хранителя Знаний, сэра Луукфи Пэнца, похоже, не претерпела никаких существенных изменений. Он появился ещё до полудня и зашел ко мне поболтать. «Ну, если у парня нашлось на это время, значит, с ним все в порядке», – решил я.
ББП Кале, которая приняла меня как брата по оружию.
– Вы, кажется, тоже не обременены ни беспечными обещаниями, ни счетами, ни родней? – Я с удовольствием созерцал жизнерадостную мальчишескую физиономию сэра Луукфи.
– А почему вы так решили, сэр Макс? – удивленно спросил он.
Людовику, ставшему Пассаро… Из тех фликов, что и с яйцами, и с сердцем.
– Потому что вы – единственный человек, на чьем лице нет следов утомительных проводов уходящего года!
Тома Дагберу из газеты «Северное побережье».
Мириам Берг, бельгийской журналистке, которая придала мне смелости отправиться жить в «Джунгли».
– А что, год уже заканчивается?
Мсье Х, человеку-тени, патрульному полицейскому, между двумя огнями здесь или за границей, из тех, чьего лица вы никогда не увидите и о чьей отваге никогда не узнаете.
– Через три дня! – подтвердил я.
Кариму и Элен, которые открыли мне двери в Сирию.
– Грешные Магистры! Совсем запамятовал! Надо будет спросить у Вариши, может быть, я что-то должен сделать… Спасибо, что напомнили, сэр Макс!
Доротее — она знает за что. Спасибо за твои тайны, Кале.
Луукфи опрометью выскочил из кабинета, опрокинув чашку и уронив кресло. Недопитая камра унылым восклицательным знаком расползлась по зеленому ворсу ковра. Мне оставалось только пожать плечами и вызвать курьера. Должен же кто-то навести порядок!
После полудня я начал клевать носом и потихоньку проклинать засоню Мелифаро. Я, конечно, обожаю спасать человеческие жизни, но моя рубашка, которая, как известно, ближе к телу, нуждалась в отдыхе.
Моей семье. Моему равновесию. Моим корням. Мартине, Клоду, Виктору, Коринне и Брюно. Всегда.
Мелифаро все же пришел раньше, чем я исчерпал безграничный запас известных мне ругательств. И выглядел так здорово, что я почувствовал себя святым. Это было ещё приятнее, чем запугивать население Ехо своей Мантией Смерти.
– Хвала сэру Ночному Кошмару, дарующему сладкие сны! – с порога воскликнул Мелифаро.
Мишелю Лафону, моему издателю, которого в 2017 году я дважды заставил плакать.
Он мог бы продолжать свою тираду до бесконечности, но меня это не устраивало.
– Я пошел дарить сладкие сны самому себе. Если кто-то попробует меня разбудить, начну плеваться, так и знайте! – грозно заявил я и потребовал служебный амобилер. Сейчас десятиминутная прогулка не казалась мне наилучшим способом добраться домой. Я так хотел спать, что раздеваться начал ещё в амобилере. Но кого этим удивишь в конце года?!
Югетте Мор, которая из романа в роман держит меня за руку.
* * *
Следующие два дня прошли соответственно. Всеобщее напряжение нарастало. Но утром Последнего Дня Года я внезапно понял, что все закончилось.
Беатрисе Аржантье, нашему бдительному корректору.
Сэр Джуффин Халли появился в положенное время, уселся в кресло и некоторое время мечтательно молчал.
Марго Мерсье, специалистке по борьбе и защите моей персоны. Напомни мне, чтобы я никогда не раздражал тебя.
– Ты так и не научился варить камру, Макс? – внезапно спросил он.
Клэр Жермути, с нее все началось. Каждой написанной страницей я обязан нашей встрече.
– Не думаю, что у меня есть хоть какой-то талант к этому делу. Помните мои первые опыты? Их результаты были столь ужасны, что я решил не продолжать.
«Pocket» и «France Loisirs», которые сопровождают меня с самого начала и дарят вторую и третью жизнь моим романам. Шарлотте, Карине: спасибо, что вы есть, такие профи и такие простые.
– Ладно. Сейчас я тебя научу это делать. А то меня совесть загрызла: заманил человека в чужой, незнакомый мир и отправил в большую жизнь, не научив самым необходимым вещам.
Матье Товену, за классные обложки и терпение.
Доминике Новьело, шерифу Бобиньи, опоре безопасности моего пера — моей подруге.
Я настолько изумился, что рискнул сказать «да». И мы принялись колдовать над крошечной жаровней, которая обнаружилась в бездонном столе Джуффина. Наше совместное произведение было вполне сносным, хотя не могло соревноваться с шедеврами из «Обжоры». Но после дегустации мне предстояло повторить тот же подвиг в полном одиночестве.
Валери Б., капитану уголовной полиции, моему справочнику для выбора сцен преступлений, а главное — спасибо за дружбу, доброту и улыбку.
– Дырку в небе над твоим домом, Макс, – проворчал Джуффин, попробовав творение моих рук. – Ты этому никогда не научишься! Безнадежно!
Моим приятелям из комиссариата Бобиньи и из департаментской службы судебной полиции, департамент 93. Обыкновенным героям.
Моим первым читателям: Мартине, Доминике, Валери, Даниэле, Виктору, Клод, Жюли, Кариму, Доротее, Даниэле, Людовику, мсье Х, Виржини, Лили Ла и Моргане.
– Я – пришелец, – гордо заявил я. – Варвар, дикарь и невежа. Меня надо жалеть и воспитывать, а не критиковать. К тому же, если бы меня предупредили, что вам нужен парень, умеющий варить камру, я бы сразу честно сказал, что вы пришли не по адресу.
Даниэле Ланоэ, официальной поддержке автора в отсутствие сахара и почтовых открыток.
– Невежество – не грех, – вздохнул Джуффин. – Но я не могу понять: почему у тебя не получается? Ты же с легкостью проделываешь куда более сложные вещи!
Книжным магазинам, чья ежедневная битва за существование вызывает почтение. Когда у нас не будет книжных магазинов, нам только и останется, что читать табель-календарь.
– Талант! – авторитетно заявил я. – Во всем нужен талант. Но именно в этой области я бездарь. Ваше счастье, Джуффин, что вы никогда не пробовали яичницу моего приготовления! Не говорю уже о прочем… Бутерброды – это мой потолок.
– Правда? Ужасно… Ладно, пошли в «Обжору». А если без нас кто-то придет, Куруш с ними разберется. Да, моя умница? – Джуффин погладил буривуха по мягким перьям.
Блогерам. За маленькие блоги, за большие, за те, что с чувством, и за те, что с ошибками, за те, что с душой, и за те, что с поэзией; тем, кто становится больше чем просто знакомыми, и тем, кто говорит обо всех авторах; тем, кто бездельничает, занимаясь лишь расширением аудитории своих подписчиков; тем, кто говорит тебе, что это плохо, и тем, кто сопровождает тебя на книжных салонах. Истинные журналисты, хроникеры детективных романов — это вы!
Куруш выглядел очень довольным.
Читательницам, которые сделали меня лауреатом Grand Prix журнала «Elle».
* * *
Журналу «Le Point», сделавшему меня лауреатом своей премии за лучший европейский детектив.
Разумеется, в «Обжоре» мы засели прочно, двумя кружками камры дело не обошлось. Это был продолжительный солидный завтрак, окончательно убедивший меня, что предпраздничный кошмар остался в прошлом.
Оливье Пурриолю, оригинальному философу, который при каждой встрече делает меня все умнее.
Разгадав этот замысел, народ восстал. Долгое время сдерживаемый гнев вырвался наружу. Сторонники Савонаролы, не прекращавшие нападок и угроз в адрес Медичей, обвинили Пьеро в предательстве. Потребовали выхода вся ненависть, злоба, скрытая или явная враждебность, накопившиеся у банкиров, конкурировавших с Медичи, а также кредиторов тех, кто надеялся освободиться от своих долгов в условиях беспорядка, в сердцах людей, у которых вызывали подозрения роскошь, великолепие и авторитет Лоренцо. Все интриганы и заговорщики, друзья Пацци, сторонники папы, наконец все те, у кого были претензии общественного или личного порядка к правившему дому, сочли момент благоприятным для ликвидации старых графов. В порыве абсурдной злобы к этим друзьям красоты дворец Медичи был разграблен, Сад богов опустошен, были уничтожены или распроданы по дешевке коллекции Великолепного.
Бернару Югу Сен-Полю и Филиппу Боскюсу, моим товарищам — журналистам с Юга, для которых аперитив и интервью неразделимы. И мне это нравится!
– Не вздумай только улизнуть домой, Макс! – напомнил Джуффин. – В полдень состоится торжественное всучивание Королевских даров. Насколько я знаю, тебе тоже причитается какая-то хреновина!
Жамиксу, моему безбашенному дружку, наверстывающему забытое время.
В результате какого-то странного поворота сознания народный гнев пощадил ту ветвь Медичи, которая была в плохих отношениях с «правившей ветвью», против которой восстал народ. По той единственной причине, что кузены Пьеро были изгнаны им из Флоренции, они стали приемлемы для его врагов. К тому же они предусмотрительно отказались от фамилии Медичи, которая напоминала горожанам о ненавистном режиме, и стали называться Пополани, что в переводе означает «народные». Не было более низкого способа угодить населению, как, впрочем, и более эффективного. Люди словно забыли, что еще вчера Лоренцо и Джованни Пополани носили ту же фамилию, что и Великолепный, и его юный брат, убитый приверженцами Пацци. Пополани выказывали себя пламенными демократами. Они не пытались разыгрывать монархическую карту, как незадачливый Пьеро, который находился в изгнании. Они даже принимали владычество Савонаролы, хотя оно становилось все более и более тираническим, так что радостная, свободная Флоренция теперь жила под гнетом этого черного террора, запрещавшего любовь, веселье, удовольствия и искусство.
– А сэр Кумбра Курмак не может расстаться с моим сувениром на час раньше?
Жюли Кастеран, редкому образцу белого кита Южной Америки. Я вижу тебя на своем сонаре.
Себастьяну Турийону: я о тебе думаю. Я храню твой шарф. Ты можешь гордиться своими родителями.
– Какой хитрый! Нет уж, терпи: Кумбра все равно не явится раньше полудня.
Кто узнал бы былой рай гуманистов в городе, отданном пламенному гневу этого доминиканского монаха? Произведения искусства, еще недавно так высоко ценившиеся даже простым народом, теперь горели на Кострах Тщеславия вместе с греческими рукописями и непристойными книгами, статуями и зеркалами, косметикой и шелками. Огонь пожирал все эти прекрасные, бесценные вещи, потому что именно этим огнем Савонарола хотел очистить нечестивый город, чтобы его духовно возродить. Он вербовал группы детей, которые, одетые, как маленькие крестоносцы, грабили дома мирных горожан под предлогом выявления непристойных картин и запрещенных книг. Флоренцию потрясало безумие преследований и доносов. Диктатура этого монаха, назвавшего Иисуса Христа королем Флоренции и действовавшего как внушающий ужас визирь этого состраждущего монарха, навязывала городу кровавую железную дисциплину. На смену пышным кортежам Лоренцо Великолепного, в которых по улицам города под звуки песен Полициано дефилировали на повозках, разукрашенных руками Боттичелли, языческие аллегории, теперь пришли процессии самобичующихся фанатиков-флагеллантов, с завываниями и стонами хлеставших кнутами свою истерзанную плоть, распевая гимны Савонаролы, взывая к божественному состраданию и одновременно навлекая проклятия на «бешеных». Так называли сторонников Медичи, которые в отместку прозвали «плаксами» — пьяньони — последователей нового хозяина.
Анжу Бастерга, который скоро все взорвет! И мало не покажется!
– Может, ну её, эту награду? Я два дня кряду спасал жизнь Мелифаро. И единственное, о чем теперь мечтаю, – оказаться в постели.
Бенжамену — за наши аперитивы, сопряженные с мозговыми штурмами.
Как такая мудрая, осмотрительная и ироническая Флоренция могла впасть в это набожное безумие? Карнавал 1496 года, как и все праздники последних лет, не стал поводом для легкомысленных, традиционно вольных игр. Привычные развлечения сменила оргия покаяния и искупления. Звучал такой бред воплей, рыданий и жалоб, что можно было подумать, будто флорентийцы натворили больше преступлений, чем Содом и Гоморра. Микеланджело нашел, что после его отъезда в Венецию Флоренция трагически изменилась настолько, что он, вероятно, проникшийся этим мятежным духом, каким был и его собственный, и возмущенный попранием добродетели, решил, что Савонарола зашел слишком далеко, хотя сам скульптор был ярым сторонником проповедника и глубоко религиозным человеком. Такие метаморфозы этого странного характера будут проявляться на всем протяжении его жизни. Вернувшись в эту Флоренцию, рассеявшую или уничтожившую коллекции Медичи, преследующую невинное язычество гуманистов даже в самых незначительных его проявлениях, он чувствует, как в нем возрождается волнение, которое он испытал в день первого посещения сада монастыря Св. Марка. Убежденный индивидуалист, сторонник всех бесперспективных дел, непримиримый враг всех видов конформизма, Микеланджело, который в других обстоятельствах, возможно, создал бы еще одну Мадонну или еще одно Распятие, возвращается к язычеству, которое прежде было ему чуждо. В этой Флоренции, где бросают в огонь все изображения, которые могут напоминать о святотатстве греческих богов, в этом обществе, где любители искусства прячут в подвалах сокровища своих коллекций, опасаясь, как бы их не обнаружили и не уничтожили дети-крестоносцы, где больше нет речи ни о чем, кроме проповедей, пророчеств да покаянных церемоний, Микеланджело разрывает жестом гордой смелости вуаль черной печали и провозглашает, что он художник и поэтому сохраняет за собой право искать красоту и только красоту везде, где она есть, и выражать ее во всех формах.
Маню, моему другу, 2018-й — твой год! Кончай с отдыхом!
– Обойдешься. Да не дуйся ты, Макс! Я приготовил тебе отличный подарок. Похлеще Королевского!
Он запирается в своей мастерской, завершает по заказу Лоренцо Пополани статую Иоанна Крестителя, — несомненно, чтобы подтвердить свою ортодоксальную преданность и непреклонную набожность, — а потом, найдя блок самого прекрасного мрамора, сильными ударами молотка высекает из него такую фигуру, увидев которую юные поставщики Костра Тщеславия бросили бы ее в огонь, а скульптора отволокли бы в тюрьму, — Купидона. В тот самый час, когда невдалеке от его мастерской звучали вопли истязавших себя флагеллантов, художник, который был одним из самых искренних и самых ревностных поклонников Савонаролы, наконец понимает, насколько его реформа, может быть, сама по себе вполне легитимная, была абсурдно чрезмерной, губительной для развития культуры, и ваяет образ самого очаровательного, самого опасного из богов.
Моей сладкой малютке Марианне, которая слишком быстро растет. Скоро ты захочешь скутер…
Джуффин протянул мне керамическую бутылку, трещины на темной поверхности которой свидетельствовали о солидном возрасте.
Ксавье и Хлое, которым я оказываю недостаточно внимания.
Лоренцо Пополани, который был в курсе того, что происходило в мастерской, как человек умный и со вкусом, разделял это мнение Микеланджело и был восхищен его новым произведением, чрезвычайно тонким и изящным, но не купил его. Ни у кого не хватило смелости открыто пойти против предубеждений массы. Его не купит никто во Флоренции, говорил он, если, конечно, не захочет погибнуть под ударами легионов Савонаролы. Статую нужно продавать в Риме. В этом ватиканском городе, где правит Александр VI Борджиа, греческих богов принимают с восторгом. Там вы найдете любителей искусства, которые будут оспаривать друг у друга право приобрести этот мрамор, кстати, такой же прекрасный, как самые лучшие античные работы. Слово античные пробудило в меркантильном сознании Пополани идею некоей великолепной сделки. Поскольку все древние статуи продавались намного лучше, чем современные произведения, почему бы не представить этого Купидона как только что обнаруженную греческую или римскую статую? Коллекционеры тут же взвинтили бы цену… Идея мошенничества не понравилась Микеланджело, но Пополани настоял на своем. Если этого Купидона примут за анонимную древность, за него заплатят гораздо больше, чем если бы автором считался юный флорентиец; кроме того, доставит большое удовольствие таким образом мистифицировать дилетантов, псевдознатоков, не способных отличить современное произведение от антика. Какой это было бы пощечиной всем тем, кто твердит, что теперешние художники не могут сравняться с древними!
– Это…
– Тихо, тихо… Да, это он самый! – Улыбка на лице шефа свидетельствовала, что мне достался бальзам Кахара, сладостное порождение запретной магии, единственное зелье, способное вернуть мне хорошее самочувствие в любой ситуации. Как раз вовремя!
Микеланджело согласился. Когда он был еще учеником у Гирландайо, тот велел ему скопировать один из своих собственных рисунков; он вручил ему вместо оригинала копию, и Гирландайо не заметил подмены. А теперь он искусно состарит этот совершенно новый мрамор патиной, якобы от долгого пребывания в земле, и обманет всех этих римлян, искушенных в античности. Лоренцо Пополани взялся осуществить эту сделку. Полученный из рук Медичи фальшивый антик не вызовет никаких подозрений. Пополани договорился с торговцем древностями Бальдассаре дель Миланезе, который доставил Купидона в Рим и продал его кардиналу Сан Джорджо за двести дукатов. Отправляя деньги во Флоренцию, торговец рассудил, что было бы очень глупо отдавать всю сумму Микеланджело. Он, разумеется, догадался об обмане и думал, что виновный в нем художник не станет протестовать, дабы не выдать себя. Он отослал ему всего тридцать дукатов, и тот положил их в карман, не подозревая о надувательстве.
Жюли и Эмманюэлю Мерль, чья семья увеличилась на маленького Виктора, названного в честь некоего Виктора Косты
[85]. Большая честь.
– Вы так шипите на меня, Джуффин, как будто нас сейчас застукают! Хотел бы я знать кто?.. Что, сэр Кофа поблизости?
Подсознательный импульс: читайте «Полицию» Бориса Уго!
Вероятно, об этой мистификации так никогда и не стало бы известно, если бы Пополани или сам Микеланджело не выдали кому-то эту тайну. Весть об этом дошла до Рима, где, изучив статую более тщательно, кардинал понял, что, возможно, приобрел фальшивого Купидона. Обман, несомненно, исходил от флорентийца. Какой другой из живущих скульпторов был бы способен так превосходно сравняться с античным совершенством?
– Вечно ты так! – проворчал лысый длинноносый старик, только что усевшийся за соседний столик.
Люлю, Лулу, Мишелю, Бернару, Иву… Трудные годы, но в любом случае все мы встретимся по ту сторону. Это всего лишь вопрос времени…
Ну да, сэр Кофа Йох, собственной персоной, но, как всегда, в незнакомом обличье, умело состряпанном во имя конспирации.
Приехавший во Флоренцию посланец кардинала обошел мастерские, обнаружил произведения Микеланджело и увидел между ними и Купидоном такое сродство, которое убедило его в том, что автором обмана был именно этот юноша. В своей наивной простоте Микеланджело во всем сознался. Да, он навел патину на Купидона собственного изготовления, чтобы сделать его как можно больше похожим на антик, поручил Бальдассаре дель Миланезе продать его в Риме и впоследствии получил от него тридцать дукатов.
Другим авторам детективов. Этой семье, которая так доброжелательно приняла меня и с которой я с такой радостью встречаюсь на каждом Салоне. За исключением Лебеля.
– А я-то только собрался вас арестовать, господа! Ну да ладно… Но я буду вымогать взятку, Макс. Поскольку, в отличие от тебя, не сплю уже четверо суток. Ну, почти не сплю… Дырку в небе над этим Последним Днем Года!
— Тридцать дукатов? — возмутился посланец кардинала. — Но Рафаэле Риарио заплатил двести дукатов!
Марион Тарно, R. I. P. скучаю… Спасибо за все!
Я с готовностью начал открывать бутылку.
Добро пожаловать, Ален!
Обманщиков одурачил более ловкий мошенник, чем они сами. Возмущенный непорядочностью, с которой обобрали художника, кардинал Сан Джорджо велел передать ему, что о выплате всей суммы он должен договориться с посредником, продавшим статую и получившим полную цену, а если Микеланджело пожелает воспользоваться этим случаем для поездки в Рим, он сможет поселиться в его дворце. Мошенника попытаются взять за горло, а все любители искусства, разумеется, устроят праздник в честь юного мастера, способного так подражать древним, что этого могут не заметить самые искушенные знатоки.
– Что-то вы разошлись, ребята, – ехидно ухмыльнулся Джуффин. – Восьмая ступень магии в общественном месте… Использование служебного положения – вот как это называется!
И наконец, моим всегдашним друзьям — Матиасу, Себастьяну, Мари-Ша, Жоанне Н. и Алине.
Буонарроти последовал этому совету. Оглушенный рыданиями пьяньони, он был рад на некоторое время уехать из Флоренции. Да и мысль о мести Бальдассаре подталкивала его к этому. Он не был ни алчен, ни корыстен, но естественное чувство справедливости восставало против того, что ему заплатили всего тридцать дукатов вместо причитавшихся двухсот. Пользуясь покровительством кардинала, он не оставит в покое непорядочного посредника, пока тот не уплатит своего долга. Да и вообще его привлекал Рим.
– Ладно вам, Джуффин! Ну, хотите, мы с Максом сами напишем донос на самих себя… и на вас заодно. И пронаблюдаем, что вы с ним будете делать.
Давно я не видел сэра Кофу таким счастливым. Он помолодел лет на… Ох, не знаю я таких больших чисел!
Виктору Косту: не беспокойся, я тебя не забываю.
Римский Вакх
В полдень мы наведались в Канцелярию Малых и Больших Поощрений, где уже собрались жаждущие наград. «Никогда в жизни не видел столько копов одновременно!» – невольно подумал я и не удержался от смешка.
Великолепный Лоренцо, настоящим сообщаю вам, что в четверг мы благополучно прибыли. Мы сразу же отправились к Кардиналу Сан Джордже, чтобы вручить ему ваши рекомендации. Как мне показалось, он был рад моему визиту и пожелал, чтобы я сразу же осмотрел некоторые антики. Это заняло у меня все время до вечера, вот почему в этот день я не смог вручить другие ваши письма. В воскресенье Кардинал приехал в свой новый дворец, куда позвал и меня. Я отправился туда, и он спросил меня, что я думаю о вещах, которые увидел; я высказал ему свое мнение об этом: разумеется, я нахожу, что здесь много прекрасных вещей. Потом Кардинал спросил, нет ли у меня желания сделать какое-нибудь прекрасное произведение. Я ответил, что уже не сделаю больше ничего столь прекрасного, но что он еще увидит, что я могу сделать. Мы купили кусок мрамора размером для фигуры в полный рост, и в понедельник я примусь за работу.
По счастью, с тех пор как ирония судьбы облачила меня в Мантию Смерти, я мог позволить себе нарушить регламент любой официальной церемонии. А уж в Доме у Моста мне было позволительно все, чего душа пожелает. Кому какое дело до трепещущих подчиненных генерала Бубуты Боха и их босса, тяжко сопящего под бременем собственной значительности.
Впрочем, сегодня Бубута был какой-то осоловевший. Я вспомнил, что в последнее время совсем не слышал его утонченных монологов, проникнутых глубоким знанием техники дефекации. Наверное, предновогодние хлопоты измочалили даже бравого генерала полиции.
Наконец толстенький симпатичный сэр Кумбра вручил мне очередную Королевскую шкатулку, и я отправился домой. Во-первых, порция выпитого мною тонизирующего бальзама была чисто символической: такие вещи надо беречь для более сложных ситуаций. А во-вторых, меня ждали котята, ошалевшие от близкого знакомства с сэром Мелифаро. Они заслуживали утешения и награды.
Потом, в прошлый понедельник, я передал другие письма Паголо Ручеллаи, который предложил открыть мне кредит и у Кавальканти. Затем вручил письмо Бальдассаре. Я потребовал, чтобы он возвратил мне мальчика, и сказал, что верну ему деньги. Он ответил мне очень грубо: что скорее он разобьет его на тысячи кусков, что мальчик теперь принадлежит ему, что он его купил и может представить доказательства того, что рассчитался с посредником и что уверен в том, что не обязан его возвращать. Он очень жаловался на вас за то, что вы о нем плохо отзывались. Я вышел от него и попросил вмешаться нескольких флорентийцев, но и они ничего не добились. Теперь я рассчитываю действовать через Кардинала, как мне советует Бальдассаре Бальдуччи. Я буду держать вас в курсе дальнейших событий.
– Макс! – Голос Джуффина настиг меня на пороге. Я обернулся.
– Ещё что-то?
Вот и все. Я вверяю свою судьбу в ваши руки. Да хранит вас Бог от всех неприятностей.
– Да. На тебе висит одно невыполненное обещание. Лучше бы уладить дело до Конца Года.
Микеланджело, Рим.
– Какое обещание? – Я действительно ничего не понимал.
– Когда ты был у меня в последний раз, ты обещал Хуфу, что скоро его навестишь…
На письме была надпись: Сандро Боттичелли, во Флоренции, но адресовано оно было Лоренцо Пополани.
– Это приглашение?
Так писал Микеланджело 2 июля 1496 года. Он находился в Риме с 25 июня. Мальчик, о котором идет речь, это знаменитый «Спящий Амур», которого Рафаэле Риарио, кардинал Сан Джорджо, купил как античное произведение. Риарио впервые в жизни поставил себя в смешное положение, приняв совершенно новое произведение за греческое или римское. Другую ошибку он совершил, потребовав, чтобы Миланезе забрал назад статую и вернул ему двести дукатов. Смеялись и над Миланезе. Если кардинал считал эту вещь прекрасной и стоившей этой суммы, то почему сегодня он от нее отказывался? Во Флоренции всех Риарио не очень любили. Там помнили, что именно по их подстрекательству разразился заговор Пацци, что именно этот самый Рафаэле служил обедню в день, когда в соборе был убит Джулиано, и что он лично подал знак убийце, подняв просфору. Сегодня над ним откровенно смеялись, и Асканио Кондиви, который стал биографом Микеланджело после того, как был его учеником, имел все основания справедливо заметить:
– Это напоминание. Ну а если моё общество тебе ещё не опостылело, знай, что я вернусь домой на закате и ни минутой позже! Не думаю, что сегодня кто-то должен сидеть в Управлении… во всяком случае, до полуночи Куруш справится со всеми делами без тебя, поскольку дел наверняка не будет. Если я ещё хоть что-то понимаю в местных традициях…
«Что касается ума и дилетантизма кардинала Сан Джорджо в области статуй, то доказательство его достаточно ясно следует из того факта, что все время, в течение которого Микеланджело находился при нем, — то есть около года, — художник ждал от него заказа и так и не получил, даже самого пустякового».