— Давайте.

Старушка положила в лоток цветного принтера несколько страниц и мышью запустила печать.

— Обычно полиция сообщает нам о пропавших, — заметила она, хотя Охотница ни о чем ее не спрашивала.

Та вопросительно посмотрела на старушку.

— Полагаю, вас интересует, что случится, если госпожа Коломбо не объявится?

— И что же? — с любопытством поинтересовалась Охотница.

— Прежде чем ее объявят предположительно мертвой, должно пройти десять лет, это решает суд. До этого пропавшие имеют неопределенный юридический статус. Они словно зависают между жизнью и смертью. Их фамилии заносят в отдельный журнал, который у нас называют «книгой призраков».

Охотница подумала, сколько опустевших домов стоит на берегах Комо. Покинуты живыми, еще дышат воспоминаниями о прежних хозяевах. Как и ее собственный дом. Перед глазами возник другой образ. Странный след от укуса на оторванной руке.

— А можно заглянуть в этот список? — спросила она, сама не зная почему. Или она все же знала, но не хотела себе признаваться?

— Конечно, — ответила женщина, протирая линзы очков платочком. — Что будем искать?

Охотница почувствовала, что у нее сперло дыхание, но нашла в себе силы ответить:

— Женщин, похожих на Магду Коломбо, ее возраста. Блондинок и одиноких.

Пока служащая вводила параметры в программу, Охотница молилась. Как ей хотелось ошибиться! Хотелось верить, что в исчезновениях нет системы. Однако на экране одно за другим стали появляться женские лица. Все эти женщины пропали за последние десять лет, но связывало их не только это.

— Невероятно! — воскликнула служащая. — Они же…

— Похожи. Как сестры, — подхватила Охотница.

34

Темные тяжелые облака скользили над озером. Теплый ветер раздувал их, а они становились все больше и поглощали дневной пейзаж. Внутри этих громад, точно капилляры под кожей, просвечивала сеть тонких красных молний.

Охотница припарковалась у дома. На землю упали первые капли дождя. Через секунду они с шумом обрушились на машину, на крышу, на дорожку у дома. Прикрыв голову сумкой, Охотница бросилась к лестнице на цокольный этаж.

Едва она закрыла за собой дверь, как разразилась настоящая гроза. Как будто на небе открыли шлюз и поток воды с грохотом ударился о землю. Войдя в дом, сотрясаемый жутким барабанным боем, который лишь отчасти приглушали стены дома, Охотница сразу направилась к дивану. Пока небо изливало свою ярость в громогласных раскатах, она, точно промокшая дворняга, легла, закуталась в плед и свернулась калачиком. Широко раскрыв глаза, она задрожала. Но боялась она не грозы, а той правды, что открылась ей в пыльном архиве паспортного стола.

Впрочем, доказать эту правду она пока не могла.

Там снаружи орудовал некто — он убивал привлекательных блондинок. Если точнее, за последние десять лет жертв было девять. Может быть, это только те, о которых есть данные. Кто знает, скольких еще не объявили пропавшими.

И как и положено маньяку, жертв он выбирал: это были женщины одного типажа. С первого убийства и до сегодняшнего дня их возраст постепенно увеличивался: с пятидесяти пяти он дошел до шестидесяти пяти. Вероятно, жертвы старели вместе с убийцей. Охотница была уверена, что в этом есть какая-то логика и что преступник легко очаровывал их, так как был моложе, — это подтверждало описание, которое дал бармен из «Блу». Где же эти женщины? Ответ могла дать та самая рука из Нессо.

На дне озера.

Но страшнее всего было то, что за столько лет никто не попытался их разыскать. «Я первая узнала об этом», — подумала Охотница. Однако это не давало ей никаких преимуществ. «Никто мне не поверит», — решила она. Даже если рассказать Памеле, что́ она сможет сделать, кроме как доложить начальству? К тому же сведения предоставил «человек с ее прошлым», а значит, к ним отнесутся с подозрением. Охотница снова почувствовала, будто стоит на краю пропасти, и это чувство ей было давно и хорошо знакомо.

Она подумала о том, что случилось на втором этаже дома.

«Так вы…»

«Да, я его мать…»

Трагическая смерть Валентины подтолкнула ее заняться спасением женщин, которые не осознавали, что рискуют жизнью. Она не могла отделаться от страха, что рано или поздно ей придется столкнуться с невидимым чудовищем. Вроде того, что возникло перед ней пять лет назад. Теперь ее кошмар постепенно становился реальностью, и она понимала, что не готова посмотреть страху в глаза.

«Я маленькая хрупкая женщина. Для меня это слишком трудно, слишком больно, — думала Охотница. — Я не справлюсь».

Потоки воды стали затихать, дождь накрапывал реже, отзвуки грома как будто зависли в небе. Теперь Охотница снова слышала, как бьется ее сердце: не в такт окружавшим ее звукам. Она как будто свила себе теплый кокон, и ее постепенно захватила дремота. Дыхание выровнялось, веки отяжелели. Ей хотелось забыть обо всем, и, кажется, получалось. Тень прошлого внутри нее отступила, а мрачное настоящее остановилось, еще не успев ее поглотить. Охотница снова обрела покой.

И тут наверху послышались шаги.

Она распахнула глаза, но пошевелиться была еще не в силах. Обратившись в слух, она пыталась понять, не послышалось ли ей. Но над головой отчетливо звучала ритмичная поступь, так что нет, она не ошибалась.

Охотница медленно села. Плед скользнул вниз, и она осталась беззащитной перед холодом. В воздухе повисло облачко пара от ее дыхания, а затем ее снова начала бить сильная дрожь.

«Это всего лишь очередной любопытный подросток, — подумала она. — Или бездомный, что хочет укрыться от дождя».

Но обе версии выглядели недостаточно убедительными. Она выдвинула еще несколько, но смысла в этом не было, потому что вариантов было два: ждать, пока незваный гость уйдет, или выгнать его самой. До посещения паспортного стола она бы не раздумывая кинулась наверх и выдворила мерзавца, который вторгся в это священное место, заставила бы его спасаться бегством. Но после того, что ей удалось выяснить, принять решение оказалось не так-то просто. Поэтому она схватила телефон, чтобы вызывать подмогу. Но вероятно, из-за грозы ретрансляторы вышли из строя и сигнал исчез. Она могла бы попытаться добежать до машины и уехать, но что-то подсказывало ей, что над ее машиной уже поколдовали.

«Чудовище нельзя застать врасплох», — рассудила она.

Между тем наверху кто-то упорно ходил взад-вперед: спокойно, будто и не собирался скрывать свое присутствие.

Охотница взглянула на лестницу, которая начиналась как узкий проход между стенами и вела на верхний этаж. В конце лестницы была дверь, которую она уже давно не открывала.

Теперь стало ясно, что на самом деле выбора у нее нет. Чтобы получить ответы, оставалось только снова довериться родительскому дому.

35

Она повернула ключ в замке и аккуратно толкнула дверь. С тихим скрипом та открылась. Охотница оказалась в узком коридоре и медленно пошла вперед, оглядываясь по сторонам.

Вдоль коридора было несколько дверей. Бордовый ковролин в ромбик. Со стен, оклеенных зелеными обоями в тонкую бежевую полоску, на нее смотрели пейзажи Комо.

Охотница взяла с собой телефон в надежде, что он заработает. Еще она захватила с собой каминную кочергу с первого этажа. Перочинный нож был бесполезен — она не в состоянии выдержать ближний бой.

Пока она медленно продвигалась по коридору, пытаясь уловить в каждом шорохе движение незнакомца, ей показалось, будто она слышит тиканье старых часов, которые отец купил сразу после свадьбы и которые так любила мать. Часы давным-давно не заводились, но их звук как будто проник в атмосферу дома. То был звук ее детства, отрочества и большей части взрослой жизни. Так было, пока она сама не остановила бег этих часов и время в доме, из-за события, произошедшего спустя много лет после смерти родителей. С того самого дня это место оставалось священным и туда не ступала нога человека. Жизнь не допускалась в это святилище — в этих стенах продолжала царить смерть.

Охотница шла вперед, догадываясь, что ее уже ждут.

Кто бы это ни был, он проник в дом через окно гостиной: оно было открыто. Занавески, которые ее мама пошила для приданого в юности, когда готовилась выйти замуж, трепетали на ветру, и в проем окна хлестали струи косого дождя. На полу и на подоконнике уже образовались лужи. Над большим каменным камином висели семейные фотографии и чучела рыб — предмет отцовской гордости. Диваны и прочая мебель были укрыты белыми покрывалами.

Охотница пошла дальше.

На одной из стен старой кухни уже появилась плесень, которая частично перебралась на буфет: тонкий и ворсистый бело-зеленый ковер поднимался по стенке от пола и почти до потолка. В раковине стояла черная жижа, вылившаяся из труб из-за грозы.

Охотница все еще не могла определить, где затаился незваный гость, но ощущала его присутствие где-то рядом. Теперь она была совершенно в этом уверена.

Из ванной доносился неприятный запах стоялой воды из слива. Даже зеркало покрылось каким-то белесым налетом. Когда Охотница проходила мимо, ей показалось, что там промелькнуло привидение.

Комната родителей почти не пострадала от неспешной жестокости времени. Немного пыльно, и только. На кровати по-прежнему сидела фарфоровая кукла. В углу стоял внушительный дубовый шифоньер, который в детстве пугал Охотницу своим суровым видом. Этажерка с бельем, пошитым на приданое. На одной тумбочке стояла стеклянная колба с фигуркой Мадонны с раскинутыми руками и молящими глазами. На другой — стакан и будильник, Евангелие и маленькая вазочка, для примул или маргариток.

До конца чудесной экскурсии по дому ужасов оставалось немного: самая последняя комната — ее собственная. Та самая, где она жила, пока не вышла замуж за профессора Ринальди, любовь всей своей жизни, единственную любовь.

В отличие от других комнат, дверь была не заперта, а лишь притворена. Охотница уже знала, что ее ждет за порогом, за этой последней тонкой гранью.

Непокрытый матрас с большим темным пятном. Кровь Валентины пропитала плотную ткань и внутренние слои, так что даже попала на пол.

Все прочее Охотница выбросила. Все свои постеры с певцами, кумирами юности, мелкую утварь, диплом и аттестаты, а кроме того, все воспоминания тех времен, когда она начала работать по профессии, которая теперь была в прошлом.

В этом храме ненависти осталась только кровать. Ее она выкинуть не смогла. Это было бы неправильно.

Кто знает — вдруг незваный гость туда и прилег отдохнуть? Это легко выяснить.

Одной рукой Охотница покрепче обхватила рукоятку кочерги, а другую положила на дверь и уже приготовилась ее распахнуть, как вдруг в кармане зазвонил телефон. Связь вернулась. Она попыталась прервать телефонную трель, вытащила аппарат из кармана, но уронила на пол. Она успела разглядеть надпись «Незнакомый номер» и в который раз подумать о превратностях судьбы: та была, как обычно, пунктуальна. Охотница наклонилась за телефоном, и тут что-то со всей силы обрушилось ей на голову. Удар пришелся на затылок, и она упала вперед.

— Звонок за счет принимающей стороны. Разрешение номер двести шестьсот семь, — произнес механический женский голос на записи, пока темнота застилала ей глаза. — Если вы хотите ответить на звонок, нажмите «девять».

Пятью годами ранее

Прозрачные двери больницы открылись перед ней, точно занавес. В душе она уже догадывалась, что, если переступит порог, пути назад не будет. Но иной раз лучше сомневаться, чем знать правду. После сообщения от профессора она не знала, чего ждать.

Было восемь вечера, самый обычный день. Вдали на темном небе разгорался закат. В воздухе уже повис запах еще не начавшегося дождя. Внутри и вокруг больницы Святой Анны было людно и царила суета.

Войдя, она окунулась в толпу медиков и полиции; никто не обратил на нее внимания. Она озиралась, не понимая, куда идти. Профессор заметил ее и направился навстречу. Обняв, прижал ее к себе.

— Что случилось? — спросила она, все еще думая, что хочет знать, что у нее хватит сил смириться с ответом и выдержать столкновение с реальностью, какой бы она ни была. — Повсюду полиция, я хотела приехать раньше, но меня не пропускали.

— Дети, — ответил профессор. Всего одно слово. «Ребята».

— Что с детьми? — спросила она, от ужаса распахнув глаза и стараясь прочесть ответ в его глазах. — С ними все в порядке?

Профессор вытащил ее из людского потока и отвел в сторону.

— Ребята сегодня были в доме твоих родителей. Хотели побыть вдвоем и поехали туда.

Она сама не раз им намекала, что можно встречаться в доме родителей. Ребята еще не получили права — зачем рисковать и прятаться в машине, когда есть свободный дом? Вокруг столько ненормальных и любителей подсматривать. Охотница даже чувствовала себя современной, продвинутой матерью. Ее мать никогда бы не позволила ей ничего подобного.

— Не знаю, как это могло произойти, — бормотал профессор.

Она все еще не понимала, что именно. В голове проносились мысли о несчастном случае. И тут к ним подошла молодая женщина в форме карабинера.

— Памела Де Джорджо, — представилась она. — Раз уж вы оба тут, я должна задать вам несколько вопросов.

Охотница еще не пришла в себя: все происходило слишком быстро. Она схватила мужа за плечо и спросила:

— Ты не ответил — что с ребятами?

Он опустил глаза:

— Валентина наверху, в операционной. Она потеряла много крови.

— А что с Диего?

Муж внимательно взглянул на нее:

— Его ищет полиция.

36

В этот раз, открывая замки на двери в свою квартиру, он чувствовал странное возбуждение. Чистильщик не появлялся здесь уже несколько дней. В качестве нового пристанища он выбрал дом 23, но теперь был не уверен, что сможет снова туда вернуться. Нужно как-то забрать оттуда спрятанный на чердаке телефон Фак. Не оставлять же его там.

Ступая по коридору и зажав в руке брелок в виде танка, толком не понимая, что делать, он думал о женщине, которая лишила его убежища. Кто знает — а что, если и за этим порогом его ждет неприятный сюрприз?

Увидев в доме своей подруги Магды нежданную гостью, он вернулся к мусорному фургону. Надежно спрятавшись за лобовым стеклом автомобиля, он увидел, как незнакомка перебралась через забор и ушла. Он следил за ней весь день, стараясь держаться на должном расстоянии и спрашивая себя, кто она и что ищет. Так он выследил ее до самого дома.

Незнакомка проживала в небольшом доме, стоящем в отдалении от других, с видом на озеро.

И тут разразилась гроза. Тогда он решил воспользоваться обстоятельствами и нанести хозяйке дома нежданный визит. Когда он увидел, что она спустилась в полуподвал, он устроил поломку в ее машине, а потом через окно пробрался на верхний этаж.

Он осматривал дом, который был похож на заброшенный, шагая громко и не пытаясь скрыть свое присутствие: так его легко услышат внизу.

Он уже собирался спускаться, когда хозяйка сама поднялась.

Он спрятался как следует. Дождался, пока она дойдет до самой последней комнаты, той, где дверь была приоткрыта, выскочил из-за нее женщине за спину и ударил ее палкой, которой утрамбовывал мусорные пакеты в контейнер внутри фургона. Ее отвлек внезапно зазвонивший телефон. Но когда он оглушил ее и приготовился воздать ей по заслугам, дверь в комнату распахнулась. Его взгляду предстал окровавленный матрас. Тогда он решил перевернуть незнакомку и посмотреть ей в лицо.

Узнав ее и сообразив, в каком доме оказался, Чистильщик замер. Он не мог еще раз причинить боль. Он сбежал, оставив женщину без сознания, не зная, выживет ли она.

Теперь он снова стоял на пороге своей квартиры. Наконец решился и принялся открывать замки один за другим. Внутри его ждала привычная тишина и слабый свет, проникающий из затянутого пленкой окна. Он замер в ожидании чего-то, не решаясь взглянуть на зеленую дверь.

— Где ты так долго пропадал? — спросил Микки.

— Гулял, — соврал он, понимая, что его друг на это не купится.

— Я свистел, звал тебя, но ты не пришел, — упрекнул его голос, в котором, впрочем, не слышалось злости.

— Извини, — выдохнул он.

— Ну, теперь, раз ты явился, нам надо поговорить.

Чистильщик не понимал, не знал, стоит ли ему бояться, но слушал дальше.

— Я много думал о нас в последнее время. Давно мы с тобой ничего не делали вместе.

Тогда до него дошло: Микки хочет поручить ему новое дело.

— Но мы еще не готовы, — воспротивился он. — Я еще не нашел избранницу, не изучил материалы…

— Хватит уже таскать домой этот дерьмовый мусор, — перебил его Микки. — Теперь будем работать, как в старые добрые времена, помнишь?

Конечно, он помнил. Когда-то Микки хватало уличной проститутки, которую удавалось заманить в укромное местечко. А ему приходилось потом все подчищать.

— Но это опасно. Мы уже не раз сильно рисковали, кто-то может нас увидеть.

— Век шлюхи недолог. Даже легавые это понимают.

Он не знал, как убедить Микки. И приведи он хоть тысячу аргументов, за Микки всегда оставалось последнее слово. Потому что, если он что-то вбил себе в голову, заставить его передумать невозможно.

— Ну ладно. Сейчас же начну готовиться, — ответил Чистильщик.

— Умница, мой мальчик, — довольно рассмеялся Микки.

37

Много лет Чистильщик спрашивал себя, зачем появился на свет.

Этот вопрос мучил его с детства. Еще до того, как мать попыталась утопить его в мерзком бассейне. «Зачем я родился, если никто меня не любит? — думал он. — Зачем я живу?» Он долго не мог найти ответ. Быть может, другие люди тоже чувствовали нечто подобное. Иногда ему казалось, что он одинок и с этой точки зрения.

Он родился по ошибке, и его выбросили — как мусор.

Мусор — доказательство того, что тварный мир неидеален. А поскольку обычно людям не нравится, когда им напоминают об их недостатках, когда мальчик вырос, он стал Чистильщиком, и его задачей было избавлять других от этих воспоминаний.

И правда, никого ведь не волновало, куда девается мусор, когда его выбрасывают.

Но однажды он понял, что все в мире имеет свое предназначение. Даже мусор имеет свою ценность. Он нужен затем, чтобы люди вроде него могли работать; мусор можно перерабатывать, генерировать энергию — или он может становиться материалом, из которого создается что-то новое, и оно снова участвует в жизненном цикле вещей.

Чистильщик годами искал свое предназначение. Наконец он нашел его там, куда никто не осмеливался заглянуть.

Находясь на самом дне пропасти, он осознал, что даже такое ничтожное существо, как он, может быть полезным.

Поначалу он испугался. Он не готов был посмотреть правде в глаза. Но постепенно понял и научился принимать свое значение. Справедливость не может существовать без несправедливости. Радость без горя. Без смерти нет жизни. Нет, он не пустое место, потому что Микки показал ему цель.

Так что он снова открыл зеленую дверь и стал готовиться к привычному ритуалу.

Сначала он долго и тщательно мылся. Из-за алопеции ему не нужно было бриться или удалять волосы любым другим способом. Но после мытья он все равно тщательно избавился от мертвых клеток эпителия, растерев тело жесткой мочалкой и затем смазав отшелушивающим кремом. Поскольку малейший кусочек кожи мог раскрыть его личность, оставлять их где попало не следовало. Нужно стереть их, чтобы превратиться в Микки. Ему нравилась мысль, что Микки доверяет ему своего рода работу санитара. После мытья он постриг ногти на руках и ногах и подпилил их как можно короче. После чего аккуратно, точными и легкими движениями кисти распределил по блестящему лысому черепу клеящую субстанцию и пристроил на голову блондинистый парик. Посмотрев в зеркало и убедившись, что пробор лег точно по центру головы, он нанес на лицо тонкий слой автозагара, чтобы не казаться слишком бледным. Наконец он надел голубые линзы и водрузил на нос затемненные очки. Натянув кожаный блейзер и повязав бордовый галстук, Чистильщик перешел к аксессуарам. Позолоченные часы. Кольцо с бирюзой. Металлическая зажигалка «Зиппо» и «Мальборо» в красно-белой мягкой пачке. Коричневый кожаный кошелек.

Он надел высокие ботинки и встал посреди комнаты.

Он неподвижно стоял так до тех пор, пока комната не погрузилась во тьму, которая словно перетекла в квартиру через окно. Почувствовав, что пора, он положил руку в карман. Нащупав маленький танк, он подцепил пальцем ключи от машины, свой юношеский амулет. Оставалась последняя деталь.

Он откашлялся и четко произнес:

— Очень приятно, Микки!

Преображение удалось на славу.

38

К ужину она не спустилась. Так и сидела в своей комнате в одной пижаме, сославшись на то, что ей нужно учить историю, и сказав, что поест позже. Через месяц она заканчивает среднюю школу, и ей предстоит сдавать экзамены. Если бы она призналась, что ей кусок в рот не лезет, родители бы точно встревожились.

Если последние недели были сложными, то последние дни в корне изменили жизнь девочки.

Как-то она прочла в интернете, что, если ты был на волосок от смерти и не умер, как и произошло с ней, затем все меняется к лучшему. Словно жизни время от времени требуется какой-то резкий толчок, чтоб она возобновила свой ход: так встряхивают механические часы, чтоб они снова пошли. Еще недавно девочка с фиолетовой челкой часами сидела на этих сайтах. Там встречались девчонки с разноцветными, как у нее, волосами с разных концов света. По крайней мере, именно такими ей нравилось представлять своих виртуальных подруг, с которыми она обменивалась советами, как спрятать еду в салфетку, чтобы не заметили родители, когда нужно вызывать рвоту, чтобы полученные с последним приемом пищи жиры и углеводы не успели усвоиться, или как безопаснее всего порезать себя бритвой, как выбрать такое место, чтобы скрыть шрамы.

Вот почему мать тщательно следила за тем, что и как она ест, требовала раздеваться в ее присутствии, перед тем как принять душ, и заставляла регулярно взвешиваться.

До случая на озере она успешно прошла все проверки, и родители думали, что худшее уже позади. Отчасти родители не ошиблись, потому что в начале отношений с Рафаэле у нее появился отличный повод не вредить себе. Но когда она начала догадываться, что стоит за его чувствами, все стало резко ухудшаться, и ее попытка утопиться стала кульминацией. Естественно, родители боялись, что это повторится.

Девочка лежала в кровати в полной темноте, глядя в потолок и прижимая к груди медведя, которому таинственное создание, сотканное из мрака, вернуло жизнь, пришив оторванную голову.

Она чувствовала себя виноватой.

Перед отцом, матерью и перед таинственным спасителем. Перед родителями — за то, что совсем не ценила их любовь, перед ангелом — за то, что упустила второй шанс, который он ей подарил.

Артур Конан Дойл

Она часто думала о том, как выглядит ее ангел-хранитель, увидятся ли они когда-нибудь.

Собака Баскервилей

Она представляла его шатеном, зеленоглазым, с красивой улыбкой. Наверное, он любит природу, животных — даже игрушечных… Видимо, он взрослый, гораздо старше ее, и ему нельзя любить ее так, как он бы хотел. Вот почему он не показывает лица.

Внезапная вспышка света проникла через окно, озарив стену позади девочки. Та приподнялась и села, повернувшись к окну. Новая вспышка. Девочка слезла с кровати и, притаившись за шторами, выглянула в окно. В темноте ничего не было видно, как вдруг луч света, бивший откуда-то снизу, озарил ее балкон. Кто-то пытался поговорить с ней и хотел, чтобы она спустилась в сад. Она снова вспомнила о том, как они обменивались знаками в примерочной, и подумала, что это может что-то значить; сердце екнуло.

Глава I. МИСТЕР ШЕРЛОК ХОЛМС

Подпрыгивая на одной ноге, она доскакала до ванной и умылась, быстро накрасилась, стоя перед зеркалом, — хотелось выглядеть получше. Вернувшись в комнату, она открыла шкаф и достала толстовку.

Мистер Шерлок Холмс сидел за столом и завтракал. Обычно он вставал довольно поздно, если не считать тех нередких случаев, когда ему вовсе не приходилось ложиться. Я стоял на коврике у камина и вертел в руках палку, забытую нашим вчерашним посетителем, хорошую толстую палку с набалдашником — из тех, что именуются «веским доказательством». Чуть ниже набалдашника было врезано серебряное кольцо шириной около дюйма. На кольце было начертано: «Джеймсу Мортимеру, Ч. К. X. О., от его друзей по ЧКЛ» и дата: «1884». В прежние времена с такими палками — солидными, увесистыми, надежными — ходили почтенные домашние врачи.

Теперь можно идти.

— Ну-с, Уотсон, какого вы мнения о ней?

Хотя костыли сковывали движения, ей удалось улизнуть через черный ход, и ее никто не заметил. Она прошла по дорожке из щебенки, что тянулась между двумя высокими стенами живой изгороди. Она принялась бродить по лабиринту — так она называла это место в детстве, когда играла там в прятки с кузенами. Девочка не знала, как подать гостю знак, что она пришла. Вдруг за спиной раздались чьи-то шаги, и она обернулась: кто-то включил фонарик, ослепив ее. Она прикрыла глаза ладонью, пытаясь разглядеть, кому принадлежит темный силуэт, что приближался к ней.

Холмс сидел спиной ко мне, и я думал, что мои манипуляции остаются для него незаметными.

— Какого хрена ты не отвечаешь?! — послышался недовольный голос Рафаэле.

— Откуда вы знаете, чем я занят? Можно подумать, что у вас глаза на затылке!

— У меня больше нет телефона, — разочарованно ответила она. — Утонул в озере, когда я туда бросилась.

— Чего нет, того нет, зато передо мной стоит начищенный до блеска серебряный кофейник, — ответил он. — Нет, в самом деле, Уотсон, что вы скажете о палке нашего посетителя? Мы с вами прозевали его и не знаем, зачем он приходил. А раз уж нам так не повезло, придется обратить особое внимание на этот случайный сувенир. Обследуйте палку и попробуйте воссоздать по ней образ ее владельца, а я вас послушаю.

Парень схватил ее за руку, отчего она потеряла равновесие и едва не упала.

— По-моему, — начал я, стараясь по мере сил следовать методу моего приятеля, — этот доктор Мортимер — преуспевающий медик средних лет, к тому же всеми уважаемый, поскольку друзья наделяют его такими знаками внимания.

— Не вздумай мне врать, — пригрозил он. — Ты видишь мои сообщения, но не отвечаешь уже несколько дней.

— Хорошо! — сказал Холмс. — Превосходно!

В его глазах блеснула ярость — девочка уже испытала на себе, что он может быть безжалостным. Она ничего не ответила на его угрозы. Она догадывалась, что раз он пробрался к ней в сад, то не просто так.

— Кроме того, я склонен думать, что он сельский врач, а следовательно, ему приходится делать большие концы пешком.

— Ты меня не заставишь, — сказала она.

— А это почему?

— Еще как заставлю, — самоуверенно ответил Рафаэле. — А не то в вашем семейном альбоме появятся любопытные снимки.

— Потому что его палка, в прошлом весьма недурная, так сбита, что я не представляю себе ее в руках городского врача. Толстый железный наконечник совсем стерся — видимо, доктор Мортимер исходил с ней немало миль.

— Весьма здравое рассуждение, — сказал Холмс.

Девочка мысленно взмолилась, чтобы ангел явился прямо сейчас и унес ее отсюда. Но ничего не произошло.

— Опять же надпись: «От друзей по ЧКЛ». Я полагаю, что буквы «КЛ» означают клуб, вернее всего охотничий, членам которого он оказывал медицинскую помощь, за что ему и преподнесли этот небольшой подарок.

— Что я должна сделать?

— Уотсон, вы превзошли самого себя! — сказал Холмс, откидываясь на спинку стула и закуривая папиросу. — Я не могу не отметить, что, описывая со свойственной вам любезностью мои скромные заслуги, вы обычно преуменьшаете свои собственные возможности. Если от вас самого не исходит яркое сияние, то вы, во всяком случае, являетесь проводником света. Мало ли таких людей, которые, не блистая талантом, все же обладают недюжинной способностью зажигать его в других! Я у вас в неоплатном долгу, друг мой.

— Узнаешь в среду вечером.

— А что сказать родителям?

Я впервые услышал от Холмса такое признание и должен сказать, что его слова доставили мне огромное удовольствие, ибо равнодушие этого человека к моему восхищению им и ко всем моим попыткам предать гласности метод его работы не раз ущемляло мое самолюбие. Кроме того, я был горд тем, что мне удалось не только овладеть методом Холмса, но и применить его на деле и заслужить этим похвалу моего друга.

— Придумай что-нибудь, мне-то какое дело? — Он посмотрел на нее, взял ее рукой за подбородок и поцеловал в губы. — И приведи себя в порядок.

Холмс взял палку у меня из рук и несколько минут разглядывал ее невооруженным глазом. Потом, явно заинтересовавшись чем-то, отложил папиросу в сторону, подошел к окну и снова стал осматривать палку, но уже через увеличительное стекло.

39

— Не бог весть что, но все же любопытно, — сказал он, возвращаясь на свое излюбленное место в углу дивана. — Кое-какие данные здесь, безусловно, есть, они и послужат нам основой для некоторых умозаключений.

Она очнулась в луже рвоты и крови. Подняться удалось не сразу: голова сильно кружилась. Охотница ухватилась за дверной косяк и попыталась устоять на дрожащих ногах. Ей было холодно, снаружи стемнело. Телефон почти разрядился, на экране еще горел номер: последний входящий вызов.

— Неужели от меня что-нибудь ускользнуло? — спросил я не без чувства самодовольства. — Надеюсь, я ничего серьезного не упустил?

«Если вы хотите ответить на звонок, нажмите „девять“», — вспомнила она.

— Увы, дорогой мой Уотсон, большая часть ваших выводов ошибочна. Когда я сказал, что вы служите для меня хорошим стимулом, это, откровенно говоря, следовало понимать так: ваши промахи иногда помогают мне выйти на правильный путь. Но сейчас вы не так уж заблуждаетесь. Этот человек, безусловно, практикует не в городе, и ему приходится совершать большие концы пешком.

Записанный на пленку голос эхом раздавался в ушах. Годовщина, вспомнила она, как раз на днях. Опираясь на стену, Охотница заковыляла к двери на первый этаж. Потом спустилась по лестнице; колени подгибались.

— Значит, я был прав.

Внизу она тут же пошла в туалет.

— В этом отношении — да.

Отражение, которое она увидела в зеркале, включив свет, будто принадлежало не ей. По левой стороне лица тянулась струйка запекшейся крови, от носа и рта до уха. Белки глаз тоже налились кровью от лопнувших капилляров, под глазами растекались темные синяки. Видимо, результат черепно-мозговой травмы, степень тяжести которой станет известна лишь через несколько часов.

— Но ведь это все?

— Нет, нет, дорогой мой Уотсон, не все, далеко не все. Так, например, я бы сказал, что подобное подношение врач скорее всего может получить от какой-нибудь лечебницы, а не от охотничьего клуба, а когда перед лечебницей стоят буквы «ЧК», название «Черингкросская» напрашивается само собой.

Она открыла кран и включила холодную воду.

— Возможно, что вы правы.

Сейчас ее интересовала причина, по которой напавший предпочел оставить ее в живых, а не прикончил. «Возможно, подумал, что я все равно умру», — рассудила она.

— Все наводит на такое толкование. И если мы примем мою догадку за рабочую гипотезу, то у нас будут дополнительные данные для воссоздания личности нашего неизвестного посетителя.

Сплюнув в раковину, Охотница зачерпнула руками воды и энергично умылась. Капли еще стекали по лицу, когда она открыла шкафчик с лекарствами и пошарила в коробках в поисках обезболивающего, чтобы унять мигрень. Найдя эрготамин, она тут же проглотила пару таблеток, не посмотрев на срок годности. В таком состоянии ей нужно скорее попасть в больницу, но совсем не хотелось. Вместо этого она собиралась наковырять из холодильника льда, завернуть его в полотенце и развалиться на диване, крепко прижимая ко лбу компресс и ожидая, когда мироздание перестанет быть к ней враждебным. Но когда она уже закрывала шкафчик, взгляд упал на старую губную помаду, которая стояла там с незапамятных времен.

— Хорошо. Предположим, что буквы «ЧКЛ» означают «Черингкросская лечебница». Какие же дальнейшие заключения можно отсюда вывести?

Она пригляделась к тюбику.

— А вам ничего не приходит в голову? Вы же знакомы с моим методом. Попробуйте применить его.

Несмотря на то что последние годы она занималась помощью пострадавшим от насилия женщинам, сама она никогда не знала, что значит терпеть побои от мужчины. Теперь, получив этот опыт, она поняла, что это в тысячу раз хуже, чем она себе представляла. Помимо боли физической, она чувствовала нечто более глубокое и пронзительное.

— Вывод очевиден: прежде чем уехать в деревню, этот человек практиковал в Лондоне.

Унижение.

— А что, если мы пойдем немного дальше? Посмотрите на это вот под каким углом зрения: почему ему был сделан подарок? Когда его друзья сочли нужным преподнести ему сообща эту палку в знак своего расположения? Очевидно, в то время, когда доктор Мортимер ушел из лечебницы, решив заняться частной практикой. Ему поднесли подарок, это нам известно. Предполагается, что работу в лечебнице он сменил на сельскую практику. Будут ли наши выводы слишком смелыми, если мы скажем, что подарок был сделан именно в связи с его уходом?

Она вдруг поняла, что ни один мужчина никогда не сможет испытать подобных мучений: чувства, что ты слабее, уязвимее. Оно возникло не только из-за неравных сил. Это было внезапное осознание, почти что озарение: на самом деле за жестокостью таилось чувство собственного превосходства. Мужчина бьет не потому, что он сильнее, а потому, что чувствует себя вправе.

— Это весьма вероятно.

«Звонок за счет принимающего абонента. Разрешение номер двести шестьсот семь…»

— Теперь отметьте, что он не мог состоять в штате консультантов лечебницы, ибо это допустимо только врачу с солидной лондонской практикой, а такой врач вряд ли уехал бы из города. Тогда кем же он был? Если он работал там, не будучи штатным консультантом, значит, ему отводилась скромная роль куратора,[1] живущего при лечебнице, то есть немногим большая, чем роль практиканта. И он ушел оттуда пять лет назад — смотрите дату на палке. Таким образом, дорогой мой Уотсон, ваш солидный пожилой домашний врач испарился, а вместо него перед нами вырос весьма симпатичный человек около тридцати лет, нечестолюбивый, рассеянный и нежно любящий свою собаку, которая, как я приблизительно прикидываю, больше терьера, но меньше мастифа.

Каждый год в эти дни Диего отчаянно пытался связаться с ней из тюрьмы. Охотница понимала, что ему нужно. Он снова станет просить у нее прощения за смерть Валентины, но она ему не верила. Он делал это лишь потому, что надеялся скостить срок. И она, и профессор Ринальди могли не поддерживать эту меру, и он бы и дальше оставался в тюрьме. Однако Ринальди, в отличие от нее, кажется, уже не был уверен, что это наилучшее решение.

Я недоверчиво рассмеялся, а Шерлок Холмс откинулся на спинку дивана и пустил в потолок маленькие, плавно колеблющиеся в воздухе кольца дыма.

«Прошло уже пять лет, он имеет право на второй шанс…»

— Что касается последнего пункта, то тут вас никак не проверишь, — сказал я, — но кое-какие сведения о возрасте этого человека и его карьере мы сейчас отыщем.

Я снял со своей маленькой книжной полки медицинский справочник и нашел нужную фамилий). Там оказалось несколько Мортимеров, но я сразу же отыскал нашего посетителя и прочел вслух все, что к нему относилось:

Тошнота сменилась мрачной злобой. Охотница не могла допустить, чтобы случившееся повторилось. Она бы не вынесла, если бы пострадала еще одна женщина. Поэтому она взяла помаду, открыла колпачок и начала осторожно водить им по губам, пытаясь сдерживать дрожь в пальцах. Вдобавок ей удалось найти консилер, чтобы замазать мешки под глазами, а также тени, карандаш и даже тушь. Приведя в порядок короткие волосы, она вышла из ванной и направилась к шкафу, где устроила вещам естественный отбор: сразу отбросив удобную одежду, она стала искать нечто более женственное. Когда надежда найти нужное почти улетучилась, она чудесным образом откопала обтягивающее черное платье до колена. И вспомнила, когда последний раз надевала его: на похороны Валентины. Охотница восприняла это как знак свыше. Однако самое сложное было впереди. Попытавшись надеть платье через голову, она поняла, как сильно поправилась за последние пять лет. Помимо живота, с которым она стала походить на древние статуэтки богини плодородия, с бедрами было что-то не то: такое чувство, будто таз перекошен вправо. Надев туфли на каблуках, она с удивлением обнаружила, что, несмотря на обезболивающее, она еще нетвердо стоит на ногах. Икры болели — она уже отвыкла ходить, подняв пятки на пять сантиметров от земли. Нетвердой походкой она направилась к выходу, взяла телефон, который был уже на последнем издыхании, и поискала в интернете заведения для тех, кому за шестьдесят.

— «Мортимер Джеймс, с 1882 года член Королевского хирургического общества. Гримпен, Дартмур, графство Девоншир. С 1882 по 1884 год — куратор Черингкросской лечебницы. Удостоен премии Джексона по разделу сравнительной патологии за работу „Не следует ли считать болезни явлением атавистического порядка?“. Член-корреспондент Шведского патологического общества. Автор статей „Аномальные явления атавизма“ („Ланцет“, 1882), „Прогрессируем ли мы?“ („Вестник психологии“, март 1883). Сельский врач приходов Гримпен, Торсли и Хай-Бэрроу».

В музыкальном баре «Глория» как раз был тематический вечер.

Она не была уверена, что тот, кого она ищет, вновь примется за дело именно сегодня вечером, как и в том, что он отправится искать жертву именно в это заведение. Наверное, лучше было бы остаться дома и отойти от последствий удара по голове.

— Ни слова об охотничьем клубе, Уотсон, — с лукавой улыбкой сказал Холмс, — зато действительно сельский врач, как вы тонко подметили. Мои умозаключения правильны. Что же касается прилагательных, то, если не ошибаюсь, я употребил следующие: симпатичный, нечестолюбивый и рассеянный. Уж это я знаю по опыту — только симпатичные люди получают прощальные подарки, только самые нечестолюбивые меняют лондонскую практику на сельскую и только рассеянные способны оставить свою палку вместо визитной карточки, прождав больше часа в вашей гостиной.

«Он злится, — думала она. — Вот почему он пришел за мной». Но отчего-то она не оказалась на дне озера. «Я не в его вкусе: не тот возраст и не блондинка». Именно поэтому Охотница была уверена, что убийца захочет отыграться на другой жертве.

— А собака?

— Была приучена носить поноску за хозяином. Эта палка не из легких, собака брала ее посередине и крепко сжимала зубами, следы которых видны совершенно отчетливо. Судя по расстоянию между отметинами, для терьера такие челюсти слишком широки, а для мастифа узки. Возможно, что… Боже мой! Ну, конечно, курчавый спаниель!

Да, это случится сегодня.

Говоря это, Холмс сначала расхаживал по комнате, потом остановился у оконной ниши. В его последних словах прозвучало такое твердое убеждение, что я недоуменно взглянул на него:

— Послушайте, друг мой, почему вы в этом уверены?

Она вышла из дома и села в машину. Она была уверена, что тот, кто напал на нее, позаботился и о машине, чтобы женщина не сбежала. Хотя она могла бы вызывать такси. Однако мотор завелся с первого раза.

— По той простой причине, что я вижу собаку у наших дверей, а вот и звонок ее хозяина. Не уходите, Уотсон, прошу вас. Вы же с ним коллеги, и ваше присутствие поможет мне. Вот она, роковая минута, Уотсон! Вы слышите шаги на лестнице, эти шаги врываются в вашу жизнь, но что они несут с собой — добро или зло, неизвестно. Что понадобилось человеку науки, доктору Джеймсу Мортимеру, от сыщика Шерлока Холмса?.. Войдите.

«Тем лучше», — решила она и бросила последний взгляд в зеркало заднего вида. Поскольку макияж не смог скрыть следы побоев, она вытащила из бардачка и надела темные очки.

Наружность нашего гостя удивила меня, ибо я рассчитывал увидеть типичного сельского врача. Доктор Мортимер оказался очень высоким, худым человеком с длинным носом, торчащим, словно клюв, между серыми, близко посаженными глазами, которые ярко поблескивали за золотой оправой очков. Одет он был, как и подобает человеку его профессии, но с некоторой неряшливостью: сильно поношенный пиджак, обтрепанные брюки. Он уже сутулился, несмотря на молодые годы, и странно вытягивал шею, благожелательно приглядываясь к нам. Как только наш гость вошел в комнату, его взгляд тотчас же упал на палку в руках Холмса, и он с радостным криком потянулся за ней.

Доступная, уверенная в себе и загадочная. Отличная приманка для мошкары.

— Какое счастье! А я никак не мог вспомнить, где я ее оставил, здесь или в пароходной компании. Потерять такую вещь! Это было бы просто ужасно!

— Подарок? — спросил Холмс.

40

За время своего существования «Глория» пережила несколько эпох. Это место было дискотекой, ночным клубом, стриптиз-клубом, клубом для свингеров. Красные бархатные шторы, ковер с длинным ворсом, хрустальные светильники, диваны и пуфы. Все было окутано сладковатым запахом дыма, производимого специальным прибором.

— Да, сэр.

Микки толкнул дверь с небольшими окошками вроде иллюминаторов, и затем створки закрылись у него за спиной. Сначала он увидел певицу, стоявшую в самом центре зала у большого рояля, клавиши которого на самом деле были как у синтезатора, электронные. Вокруг рояля кружились в танце четыре пары.

Как обычно, Микки прошел вперед, озираясь и прикидывая, чего ждать от этого вечера. В зале он приметил две-три компании и нескольких одиночек. Женщин гораздо больше, чем мужчин. Значит, среди них есть проститутки.

— От Черингкросской лечебницы?

Микки расположился за барной стойкой, окаймленной латунными перилами. Перед баром стояли двенадцать круглых барных стульев с мягкой обивкой. Микки выбрал место на углу стойки, чтобы лучше видеть, что происходит в зале. Он заказал спрайт, который при необходимости можно было выдать за джин-тоник, и стал присматриваться к женщинам, прикидывая, кто из них мог бы стать новой избранницей.

— Да, от тамошних друзей ко дню моей свадьбы.

По обыкновению, выбор делал не он, а она.

— Ай-ай, как это скверно! — сказал Холмс, покачивая головой.

Поскольку он решил довериться судьбе, следовало быть настороже, чтобы не совершить ошибку.

Доктор Мортимер изумленно заморгал глазами:

Чистильщик был прав, когда советовал ему не выходить из дома, не подготовившись как следует. Обычно Микки уже все знал об избраннице и сохранял контроль над ситуацией. Но ему не хотелось соглашаться с неблагодарным мальчишкой, который пропал на несколько дней, не сказав ни слова. Ему хотелось наказать Чистильщика, и вскоре он, возможно, этим займется, но сейчас настало время веселиться.

— А что же тут скверного?

Микки заметил, что из противоположного конца зала на него кто-то смотрит. Эта женщина сначала долго буравила его взглядом, а теперь медленно и развязно шла к нему, сжимая в руке бокал с коктейлем. У нее были короткие волосы, не светлые, но он сразу узнал ее, несмотря на темные очки, закрывавшие лицо. У него перехватило дыхание.

— Только то, что вы нарушили ход наших умозаключений. Значит, подарок был свадебный?

— Привет, — проговорила она, устраиваясь на соседнем стуле и ставя бокал на стойку. — Нужна компания?

— Да, сэр. Я женился и оставил лечебницу, а вместе с ней и все надежды на должность консультанта. Надо было обзаводиться собственным домом.

Микки не отрываясь глядел на нее и не знал, как поступить.

— Ну, вот видите, мы не так уж сильно ошиблись, — сказал Холмс. — А теперь, доктор Джеймс Мортимер…

Женщина хрипло рассмеялась:

— Что вы, что вы! У меня нет докторской степени, я всего лишь скромный член Королевского хирургического общества.

— Ну что ты воды в рот набрал? Или по-нашему не понимаешь?

И, по-видимому, человек научного склада ума?

— Понимаю, — наконец ответил он, боясь, что его могут узнать.

Я имею только некоторое отношение к науке, мистер Холмс: так сказать, собираю раковины на берегу необъятного океана познания. Если не ошибаюсь, я имею честь говорить с мистером Шерлоком Холмсом, а не с…

— Ждешь кого-то?

— Нет, доктор Уотсон вот — перед вами.

Он на секунду задумался.

— Очень рад познакомиться, сэр. Ваше имя часто упоминается рядом с именем вашего друга. Вы меня чрезвычайно интересуете, мистер Холмс. Я никак не ожидал, что у вас такой удлиненный череп и так сильно развиты надбровные дуги. Разрешите мне прощупать ваш теменной шов. Слепок с вашего черепа, сэр, мог бы служить украшением любого антропологического музея до тех пор, пока не удастся получить самый оригинал. Не сочтите это за лесть, но я просто завидую такому черепу.

— Ждал. Тебя.

Шерлок Холмс усадил нашего странного гостя в кресло.

Женщина снова рассмеялась и протянула ему руку:

— Мы с вами, по-видимому, оба энтузиасты своего дела, сэр, — сказал он. — Судя по вашему указательному пальцу, вы предпочитаете сами набивать папиросы. Не стесняйтесь, закуривайте.

— Вера.

Доктор Мортимер вынул из кармана табак и с поразительной ловкостью набил папиросу. Его длинные, чуть дрожащие пальцы двигались проворно и беспокойно, как щупальца у насекомого.

— Микки, — ответил он, эту руку пожимая.

Холмс сидел молча, но быстрые, мимолетные взгляды, которые он бросал на нашего занятного собеседника, ясно говорили о том, что этот человек сильно интересует его.

Женщина и бровью не повела. Она была другая, ни капли не похожа на ту, прежнюю Веру, которую он видел много лет назад. Куда исчезла ее прекрасная светлая шевелюра, как у голливудской дивы? Красота, что завораживала его в детстве, увяла. Вместо лица — сморщенная маска, в морщинах вокруг глаз скопились излишки косметики. Кожа пожелтела. И она как будто стала ниже ростом.

— Я полагаю, сэр, — начал он наконец, — что вы оказали мне честь своим вчерашним и сегодняшним посещением не только ради обследования моего черепа?

— Так кто же ты на самом деле, Микки?

— Нет, сэр, конечно, нет! Правда, я счастлив, что мне представилась такая возможность, но меня привело к вам совсем не это, мистер Холмс. Я человек отнюдь не практической складки, а между тем передо мной внезапно встала одна чрезвычайно серьезная и чрезвычайно странная задача. Считая вас вторым по величине европейским экспертом…

«Она меня не узнала, — подумал он. — Она даже не догадывается, кто я».

— Вот как, сэр! Разрешите полюбопытствовать, кто имеет честь быть первым? — довольно резким тоном спросил Холмс.

И правда, она флиртовала с ним как ни в чем не бывало, и он решил показать свою фирменную улыбку.

— Труды господина Бертильона[2] внушают большое уважение людям с научным складом мышления.

— Для тебя — кто угодно.

— Тогда почему бы вам не обратиться к нему?

— Кажется, ты не женат, раз так нагло за мной ухлестываешь?

— Я говорил, сэр, о «научном складе мышления», но как практик вы не знаете себе равных — это признано всеми. Надеюсь, сэр, что я не позволил себе излишней…