– Вы имеете в виду демократию? – предположила Пери.

Пластический хирург взглянул на часы:

– Надо же, как поздно. Пожалуй, мне пора. Завтра утром у меня самолет.

Уже давно живя в Стокгольме, он часто прилетал в Стамбул, где вел бизнес и, по слухам, содержал любовницу, годящуюся ему в дочери.

– Прекрасно, вы улетите, а мы останемся здесь разгребать весь этот ужас, – сказала владелица рекламного агентства.

Тех, кто в поисках лучшей жизни перебирается на чужбину, одновременно сопровождает и зависть, и презрение. И не имеет значения, о каком городе идет речь – Нью-Йорке, Лондоне или Риме. Оставшимся важен сам факт. Они и сами не отказались бы сменить климат. За завтраком и обедом они постоянно строят грандиозные планы на переезд – почти всегда на Запад. Но планы эти мало-помалу разрушаются; как замки из песка, их смывает волной привычек и повседневности. Родственники, друзья, общие воспоминания – все это оказывается слишком крепким якорем. Постепенно мечты о переезде гаснут и оживают лишь при встрече со счастливцами, которым удалось их осуществить. Тогда-то и выходят на сцену обида и неприязнь.

Пластический хирург, как видно, уже привык к подобному отношению.

– Швеция – тоже далеко не рай, – заметил он.

Весьма слабое оправдание, которое никого не убедило и не утешило. Хорошо говорить, что Европа мало похожа на рай, когда точно знаешь, что завтра окажешься там и будешь есть булочки с корицей. А тем, кто остался на родине, придется вновь и вновь сталкиваться с религиозными распрями, политической нестабильностью и терроризмом.

Пери сочувственно улыбнулась хирургу:

– Уезжать не хочется, оставаться тоже.

Ей хотелось объяснить тем, кто никогда не уезжал, что, несмотря на все их сложности, они находятся у себя дома, а значит, все их близкие и друзья рядом с ними, в то время как те, кто отправился за лучшей долей, всегда будут чувствовать себя чужими в новой стране, как бы хорошо она к ним ни относилась.

– Да, жить в Альпах – настоящая трагедия! – сказала подруга журналиста, которая, несмотря на многозначительные взгляды своего бойфренда, продолжала накачиваться виски.

– Альпы в Швейцарии, а не в Швеции, – попытался уточнить кто-то, но подруга журналиста пропустила это замечание мимо ушей.

Вскочив, она встала так, что все увидели, как из пояса ее тесной мини-юбки выпирает живот, и наставила на хирурга палец с наполовину обкусанным накрашенным ногтем:

– Вы все дезертиры! Жируете там у себя за границей… пока мы здесь боремся с экстремизмом, фундаментализмом, сексизмом… – Она огляделась по сторонам, словно искала другие «измы» поблизости. – А я не могу жить, когда моя свобода в опасности…

– Кстати, об опасности… – Хозяйка дома повернулась к экстрасенсу. – Дорогой мой, я должна показать вам дом. Только вы сможете объяснить, почему в нашем доме так часто происходят разные странные явления? Сначала эти лопнувшие трубы, потом удар молнии. А про сухогруз вы слышали? Врезался прямо в особняк на набережной, здесь недалеко, совсем как в кино!

Она посмотрела на мужа, спрашивая взглядом, не забыла ли она что-нибудь.

– Дерево! – подсказал он.

– Ах да, упавшее дерево проломило крышу! Как вы думаете, в доме поселился злой дух?

– Похоже, так оно и есть. Силы зла нельзя недооценивать, – изрек экстрасенс. – Вы проверяли комнату прислуги? Кто-нибудь из ваших горничных мог наложить на ваш дом проклятие.

– Неужели они на это способны? Да я тотчас выкину их всех из дома, если обнаружится что-то подозрительное! – Она с трудом перевела дух, словно не могла дышать. – Откуда начнем осмотр?

– С подвала. Если ищешь джинна, всегда надо начинать с самых темных закутков.

Когда хозяйка и экстрасенс прошли мимо нее, Пери вдруг почувствовала вибрацию. Она даже не сразу поняла, что звонит телефон мужа. Увидев номер, она побледнела. Это была Ширин.

Дом в Джерико

Оксфорд, 2002 год



Вскоре стало ясно, что у каждой из них есть в доме любимое место. Ширин просто обожала полежать в огромной ванне на ножках в форме когтистых лап. Заставив все полки свечами, кремами, маслами и ароматическими солями, она превратила ванную комнату в настоящее святилище сибаритства. Каждый вечер она совершала один и тот же ритуал: наполняла ванну горячей водой, добавляла туда кучу самых невообразимых смесей и нежилась в благоухающей пене не меньше часа, читая журналы, слушая музыку, полируя ногти и предаваясь мечтам.

Мона выбрала для себя кухню. Она всегда вставала рано, чтобы не пропустить утренний намаз. Совершив ритуальное омовение, она расстилала шелковый матрасик – подарок бабушки – и молилась за себя и за других, включая Ширин, которой, по ее убеждению, давно не помешал бы какой-нибудь легкий тычок от Бога. В чем он будет выражаться, должен решить сам Бог, ибо Он всеведущ. После намаза Мона спускалась в кухню и готовила для всех завтрак – блинчики, омлет или фул медамес.

Для Пери самым любимым местом стала ее огромная кровать под балдахином. Подаренное Ширин мягкое, как мех кролика, постельное белье из египетского хлопка сделало этот предмет мебели еще притягательней. Она даже к занятиям готовилась в постели. А по ночам любила прислушиваться к далекому шуму реки или шелесту ольховых ветвей, качаемых ветром. Тени на противоположной стене колыхались в медленном танце. Иногда их очертания напоминали ей карты каких-нибудь стран – реальных или вымышленных, и она думала о том, сколько тысяч жизней было загублено и сколько крови пролито, чтобы завоевать эти земли. Потом, утомившись от своих фантазий, она засыпала с надеждой, что на следующий день, когда она проснется, мир еще не провалится в тартарары и все будет по-прежнему.

По утрам, когда Ширин еще спала, а Мона молилась, Пери выходила на пробежку. Заставляя свои мышцы работать, она думала об Азуре. На что он рассчитывал, когда убедил Ширин собрать их вместе? Какая лично ему в этом выгода? И чем дольше она ломала голову над этой загадкой, тем больше в ее душе росло негодование, как будто внутри разливалась желчь.

Чаще всего ехидные шутки и подколки звучали на кухне, особенно когда там пахло выпечкой. Однажды Ширин, не выдержав, даже выбежала прочь с криком, что с нее хватит и что ноги ее больше здесь не будет, но к ужину вернулась. В следующий раз сорвалась Мона – по той же схеме. Спорили в основном о Боге, религии, вере, свободе личности и иногда – о сексе. Мона настаивала, что до свадьбы непременно нужно хранить девственность, причем того же ожидала от будущего мужа; у Ширин ничего, кроме смеха, такое самоотречение не вызывало. Что касается Пери, то она, не видя смысла в целомудрии, но и не находя особого удовольствия в сексе, как ей, возможно, хотелось бы, просто слушала их, не примыкая ни к кому, как, в общем-то, поступала всегда.

* * *

В четверг вечером Пери вернулась в Джерико и увидела, что Мона и Ширин молча сидят перед телевизором и смотрят какой-то жуткий репортаж. Камера рывками поворачивалась на завывания сирен, в кадр попадало битое стекло и разлитая кровь. Оказалось, одна из синагог в Тунисе была атакована террористами. Перед зданием взорвалась фура, груженная взрывчаткой и баллонами с природным газом; погибло девятнадцать человек.

Не мигая глядя в экран, Мона шептала слова молитвы:

– Господи! Прошу тебя, пусть тот, кто сделал это, будет не мусульманин!

– Бог тебя не слышит, – сказала Ширин.

Мона смерила ее ледяным взглядом.

– Ты что, смеешься надо мной? – чуть помедлив, сухо спросила она.

– Я смеюсь над абсурдностью твоей просьбы, – ответила Ширин. – Неужели ты и вправду надеешься изменить факты своими истовыми молитвами? Что случилось, то случилось.

Обоюдная неприязнь набирала силу с каждой минутой. Ссора, случившаяся в тот вечер, заткнула за пояс все предыдущие.

Не поужинав, Пери ушла в свою комнату. Рухнула на кровать, зажала уши, чтобы не слышать бушевавшей внизу бури.

Ей очень хотелось верить, что завтра утром им будет стыдно за то, что они наговорили друг другу. Но скорее всего, они забудут об этом до следующей ссоры. И только она будет держать в памяти каждое слово, каждый жест, каждую язвительную усмешку. С самого детства она, как прилежный архивист, хранила все тягостные воспоминания. Она считала это своим долгом, обязанностью, которой надо оставаться верной до конца, хотя и чувствовала, что когда-нибудь это бремя станет для нее непосильным.

Когда Пери была маленькой, она понимала язык ветра, умела читать тайные знаки на полускошенных полях или опавшем цвете белой акации, слышала музыку в шуме льющейся из крана воды. Она не сомневалась, что когда-нибудь сможет увидеть Бога, если очень постарается. Однажды, идя по улице с матерью, она увидела мертвого ежа, раздавленного машиной. Пери сказала, что хочет помолиться за упокой его души, но мать ей не позволила. Рай невелик и предназначен лишь для избранных, заявила Сельма. Животным там не место.

– А кто еще не попадет в рай? – спросила Пери.

– Грешники, злодеи, те, кто отказывается от нашей веры и сворачивает с истинного пути… А еще самоубийцы. Их не удостаивают даже погребальной молитвы.

Как и ежей, очевидно. Его просто швырнули в мусорный бак. Ночью Пери тихонько выскользнула из дому и вытащила труп зверька из вонючего контейнера. Перчаток она не нашла и, коснувшись колючего тельца голыми руками, содрогнулась, словно от мертвого ежа исходило нечто, вошедшее в нее. Руками Пери вырыла ямку, закопала в нее ежа, а вместо памятника положила на могилу деревянную линейку. Потом прочла молитву. После этого случая похороны стали ее любимой игрой. Она хоронила мертвых пчел и увядшие лепестки, бабочек с оторванными крыльями и сломанные игрушки, которые уже нельзя было починить. Тех, кого не пустят в рай.

Подрастая, Пери научилась подавлять все свои странности одну за другой. Под влиянием семьи, школы и общества ее непохожесть на остальных постепенно покрывалась серой пылью ординарности. Лишь Дитя Тумана избежало этой участи. Однако в глубине души Пери всегда знала, что она «другая». А еще она знала, что никто не должен об этом догадаться. Она прилагала так много усилий, чтобы казаться обычной, что зачастую ни на что другое у нее просто не оставалось сил, и ее охватывало ощущение бессмысленности, с которым невозможно бороться. Она даже не заметила, когда одиночество перестало быть для нее добровольным выбором и превратилось в проклятие. Пустота в ее душе стала такой глубокой и такой неизменной, что ее можно сравнить только с отсутствием Бога. Да, наверное, так оно и было. Она несла в себе отсутствие Бога. Неудивительно, что эта ноша была так тяжела.

Пешка

Оксфорд, 2002 год



Пери катила на велосипеде по Рэдклифф-сквер. На плече у нее висела сумка с книгами и кистью винограда, припасенной после ланча. Напротив Ротонды Рэдклиффа она заметила Троя. Он сидел на скамейке в окружении компании друзей и что-то увлеченно рассказывал. Увидев Пери, он встал и направился к ней:

– Привет, Пери. По-прежнему читаешь по указке Азура?

– А ты… по-прежнему шпионишь за ним?

Ухмылку, скользнувшую по его губам, можно было расценивать как утвердительный ответ.

– Этого человека нельзя допускать к преподаванию в приличных местах. На студентов он плевать хотел. Его волнует только собственное эго.

– А студенты его любят.

– Ага, конечно. Особенно студентки. Твоя подружка, например. Ширин. – Произнося ее имя, он как-то странно дернул головой.

– При чем тут Ширин? – спросила Пери, ковыряя носком туфли гравий на дорожке.

– Да брось, будто ты не знаешь. – Он внимательно посмотрел на нее. – Мне что, прояснить?

– Что прояснить?

– У Азура роман с Ширин, – сказал Трой, глаза его блеснули.

Между ними повисло молчание, хотя и ненадолго.

– Но ведь она же его студентка… – только и смогла выговорить Пери.

– Ей так нравились его семинары, что она не хотела расставаться с ним даже ночью! – выпалил Трой. – Бьюсь об заклад, они и в постели обсуждали ее рефераты, делали пометки на полях.

Пери отвела взгляд. Она наконец-то поняла то, чего не замечала все это время. Ненависть Троя к Азуру была вызвана его ревностью. Парень был влюблен в Ширин.

– Она и сейчас иногда к нему в колледж ходит. Запираются в его кабинете минут на двадцать или на полчаса. Я засекал. Снаружи ждал.

– Прекрати! – Пери почувствовала, как щеки заливаются краской.

– Ты тоже к нему ходишь. Я видел!

– Только чтобы обсудить… – она замешкалась, – мою работу.

– Врешь! В этом триместре ты не посещаешь его семинар!

– Я… Мне надо было рассказать ему кое-что очень важное…

Она несколько раз действительно ходила к профессору, чтобы поговорить о младенце-призраке. Но как объяснить это Трою? Азур очень подробно расспрашивал ее о том, когда и при каких обстоятельствах ее начали посещать видения, как отнеслись к этому родители и была ли их реакция одинаковой. Она рассказала ему все: о страхах своей матери перед злым джинном, вселившимся в ее дочь, об их визите к экзорцисту, о своих мыслях, которые она записала в заветный блокнот. Она надеялась, что ее детские воспоминания станут мостиком, который проложит ей дорогу к его сердцу. Однако, узнав все, что его интересовало, профессор перестал приглашать ее в свой рабочий кабинет.

– Неужели ты до их пор не поняла? – словно издалека долетел до Пери голос Троя. – Этот тип – самовлюбленный хищник. Он охотится за молодыми умами и молодыми телами, чтобы питать ими свое ненасытное эго.

– Мне нужно идти, – едва слышно прошептала Пери.

* * *

Мучаясь от чудовищной мигрени, она зашла в аптеку. За время, проведенное в Оксфорде, она успела перепробовать все болеутоляющие средства, которые можно было купить без рецепта. Подойдя к знакомому стеллажу с лекарствами, она скользнула взглядом по соседней полке с контрацептивами. Богатый выбор, яркие упаковки, привлекательный дизайн. В Стамбуле ничего подобного она не видела. Если бы ее родители пользовались такими средствами, она никогда не появилась бы на свет, вдруг подумала она. И он тоже. Что может сравниться с блаженством небытия? Ни страданий, ни вины, ни сомнений.

Потребовалось много лет, чтобы узнать правду, которую родители так тщательно от нее скрывали, пока она не стала взрослой. Сельма действительно забеременела в таком возрасте, когда ничего такого уже не ожидала. Но на свет появился не один ребенок, а двое. Мальчик и девочка. Их назвали Пери и Пойраз. Девочке дали имя феи, прядущей золотую нить, мальчику – имя сурового северо-восточного ветра.

Как-то раз, когда им было по четыре года, в жаркий дремотный полдень, Сельма оставила малышей на диване в гостиной и пошла на кухню. Она готовила сливовый джем, который всегда удавался ей особенно хорошо. Часть слив, в огромном количестве купленных на базаре, лежала в тазу на кофейном столике в гостиной, другая часть на кухонном столе ожидала, когда Сельма сварит их и закатает в банки.

Пери, которой вскоре наскучило сидеть на диване, слезла с него и направилась к кофейному столику. Дотянувшись до таза со сливами, она взяла одну, повертела в руках, внимательно изучая, и надкусила. Слива показалась ей не особенно вкусной. Решив, что такая кислятина ей не нужна, Пери протянула сливу брату, который принял этот дар с радостью. Дальше все произошло очень быстро. Когда через несколько минут Сельма вернулась в гостиную, ее маленький сын уже задохнулся; его посиневшее личико приняло оттенок сливы, застрявшей у него в горле. Пери, ставшая свидетельницей смерти брата, застыла на месте, в глазах ее металась растерянность.

– Почему ты не позвала меня? – кричала Сельма на дочь после похорон, на глазах у родственников и соседей, собравшихся в доме. – Что на тебя нашло? Почему ты смотрела, как твой брат умирает, и не произнесла ни звука? Ты злая и жестокая!

Пери понимала, что этой ране никогда не суждено зарасти полностью. В глубине души мать всегда будет считать ее виновной в смерти брата. Неужели четырехлетняя девочка не могла догадаться, что надо звать на помощь? Позови она меня, я успела бы спасти сына.

Беспамятность. Бесчувственность. Иногда Пери мечтала о них как о великом даре. Если бы только она могла забыть. Если бы только могла не испытывать боли. Она пыталась отделаться от прошлого, но, несмотря на все ее усилия, оно упорно преследовало ее. Воспоминания о том трагическом дне, улетучившись из ее детской памяти, обрели форму призрака погибшего брата-близнеца. Сознание своей вины, стыд и ненависть к себе, соединившись, переплавились в некую плотную субстанцию, тяжким грузом лежавшую на ее душе.

* * *

Вечером, войдя в кухню, Пери застала там Ширин, которая резала помидоры для салата. Ширин следила за тем, чтобы не набирать вес, который был у нее столь же переменчив, как и настроение. Мона еще утром предупредила, что будет обедать с родственниками, приехавшими в Оксфорд, и вернется домой поздно.

– Мне надо кое о чем тебя спросить, – сказала Пери.

– Ну так спрашивай!

– Скажи, это придумал Азур? Я имею в виду, это он предложил собрать нас здесь вместе? А наша с тобой дружба, с самого начала, тоже его идея?

Ширин выгнула бровь:

– С чего ты взяла?

– Прошу тебя, не надо врать… хотя бы на этот раз! – выдохнула Пери. – Профессор Азур решил провести небольшой эксперимент, так? С участием лабораторных животных.

– Ого, да тут целый заговор! – Ширин добавила нарезанные помидоры в миску с зеленым салатом и бросила туда несколько оливок. – Чем тебе не угодил профессор?

– Тем, что ему, похоже, нравится вмешиваться в жизнь своих студентов.

– Конечно, – кивнула Ширин. – А как, по-твоему, он сможет нас учить? Думаешь, древние ученые вели себя со своими учениками как-то иначе? Так было испокон веков. Мастер и подмастерья. Философ и его воспитанники. Годы упорного труда и железной дисциплины. Сейчас мы все это забыли. Университеты хотят заработать как можно больше денег, и со студентами, способными платить, носятся как с долбаными принцами крови.

– Он не наш мастер, а мы не его подмастерья, – возразила Пери.

– Говори за себя, – пожала плечами Ширин, размешивая салат двумя деревянными ложками. – Лично я считаю себя его преданной ученицей. – (Пери молчала, не зная, что ответить.) – Кстати, уважение к Азуру – единственное, что у нас с Моной общего, – продолжила Ширин. – Мне казалось, тебе он тоже нравится. Что произошло?

Пери почувствовала, что краснеет, ненавидя себя за то, что никогда не может скрыть своих чувств.

– Боюсь, он ждет от нас слишком многого, мы не справимся.

– А, значит, ты боишься его разочаровать! – понимающе улыбнулась Ширин. – Напрасно!

Она взяла миску с салатом и направилась в свою комнату.

– Подожди! – остановила ее Пери.

Во рту у нее пересохло. Она боялась задать вопрос, который мучил ее и который она не могла не задать. Потому что боялась услышать ответ.

– У тебя с ним роман?

Ширин приросла к полу, не дойдя до лестницы. Резко повернувшись к Пери, она попыталась испепелить ее взглядом.

– Если у тебя паранойя, это твои проблемы, – наконец процедила она. – Если ты ревнуешь, это опять-таки твои проблемы. Не мои.

– Ревность и паранойя здесь ни при чем! – Сама того не желая, Пери повысила голос.

– Правда? – усмехнулась Ширин. – В Иране есть пословица, ее часто повторяла моя бабушка. «Тот, кто считает себя мышью, обречен на съеденье кошкам»!

– Это ты к чему?

– К тому, что не суй нос в мои дела, Мышка, иначе я сожру тебя заживо!

С этими словами Ширин удалилась в свою комнату, оставив Пери наедине с обуревавшими ее чувствами.

О, как же она ненавидела Азура! Его высокомерие. Его бесстрашие. Его равнодушие к ней и готовность волочиться за Ширин и Бог знает за кем еще. Колесо ненависти вращалось в ее душе так быстро, что у нее кружилась голова. Она связывала с этим человеком столько надежд и ожиданий. Верила, что его мудрость, его опыт, его знания помогут ей найти выход из лабиринта сомнений, в котором она блуждала с самого детства. Он ничем не помог ей.

Но еще сильнее, чем Азура, Пери ненавидела себя. Ненавидела свой измученный разум, не способный порождать счастливые мысли, зато в изобилии порождающий тревоги и кошмары. Ненавидела свое несовершенное тело, эту каждодневную обузу, не способную наслаждаться удовольствиями, подаренными ей природой. Ненавидела свое унылое приторно-сладкое лицо, которое так часто мечтала поменять на какое-нибудь другое. Например, на лицо своего умершего брата. Было бы намного лучше, останься в живых он, а не она! Увы, Бог в очередной раз совершил непоправимую ошибку!

Она никогда не станет такой же смелой и уверенной, как Ширин, и такой же жизнерадостной и стойкой в своей вере, как Мона. Она обречена вечно презирать себя, бояться будущего и терзаться воспоминаниями о прошлом. От рождения склонная к унынию и сомнениям, она робка и беспомощна, как новорожденный тигренок, и в глубине души так же дика, но не способна гордиться своей дикостью. Никто и представить себе не может, какая это мучительная участь – быть Пери Налбантоглу. О, если бы можно было уснуть и проснуться кем-то другим! А еще лучше – вообще не просыпаться.

В ту ночь Дитя Тумана появилось вновь. Лиловое пятно на его личике стало еще больше. Ребенок плакал, по лицу его текли лиловые слезы; темные пятна расплывались на простыне, как напоминание об очищенных сливах. Дитя лепетало на своем младенческом языке, пытаясь что-то ей сказать. На этот раз она поняла его. Возможно, ей предстоит вновь встретить того несчастного ежа. Что с ним стало, что стало с его телом, его душой? Недалек тот час, когда она это узнает. Узнает, какая участь уготована тем, для кого заперты райские врата.

Коридор

Стамбул, 2016 год



Выйдя на террасу, чтобы перезвонить Ширин, Пери заметила в дальнем углу две мужские фигуры. Несмотря на полумрак, она сразу узнала их. Это были хозяин дома и управляющий банком. Оба стояли, ссутулившись и опустив головы, глядя в пол. Похоже, вопрос обсуждался серьезный.

– Так что вы намерены делать? – донесся до Пери голос управляющего.

– Пока не решил, – ответил хозяин, выпустив струйку сигарного дыма. – Но Богом клянусь, я заставлю этих мерзавцев заплатить. Они должны понять, с кем имеют дело.

– Проследите за тем, чтобы не осталось никаких письменных свидетельств, – предупредил банкир.

Оба были так поглощены разговором, что не заметили Пери. Пораженная тем, что только что услышала, она бесшумно выскользнула за дверь. Ну конечно. Теперь все встало на свои места. Эти фотографии на стенах в его кабинете, ясно говорившие о его связях с продажными лидерами и диктаторами третьего мира, эти слухи о хищениях из общественных фондов и его встречах с главарями мафии – все указывало лишь на одно. Их гостеприимный хозяин занимался темными махинациями, и, как она догадывалась, некоторые из его сегодняшних гостей – возможно, и ее муж – знали об этом. Однако сомнительная репутация этого богатого и влиятельного человека не помешала им наслаждаться роскошным ужином в его доме. И никому из них даже в голову не пришло, что, притворяясь несведущими, они невольно становятся соучастниками преступления.

Гостиную и кухню разделял небольшой коридор с огромным зеркалом на одной из стен. Пери стояла в этом узком проходе, сжимая телефон так крепко, словно боялась, что его могут отнять. Каждый раз, когда кто-нибудь из слуг входил или выходил через дверь в кухню, она видела повара. Он рубил чеснок так быстро, что казалось, нож отплясывает на деревянной доске фанданго. Вид у него был усталый и недовольный. После того как он приготовил уйму изысканных кушаний, его попросили сварить суп из рубца – верное средство от похмелья, в лучших стамбульских традициях.

Пери видела, как повар что-то сказал вполголоса своему помощнику, и тот покатился со смеху. Наверняка они слышали все разговоры, которые велись за столом, и комментировали их, потешаясь над гостями. Дверь закрылась, отгородив ее от колоритного мира кухни. Как только Пери осталась в коридоре одна, ею тут же овладело до боли знакомое чувство ужаса. Совершить то, что она долго откладывала, было так же страшно, как с головой окунуться в холодную воду. Она знала: стоит позволить себе еще несколько секунд колебаний, и нерешительность вновь одержит над ней верх. Трясущимися пальцами она набрала номер Ширин. Трубку взяли после первого гудка.

– Привет, Ширин… Это Пери.

Ширин шумно вздохнула:

– Да, я тебя узнала.

Ее голос ничуть не изменился. Он по-прежнему был звучным, уверенным, чуть резковатым.

– Прошло столько времени, – пробормотала Пери.

– Я ушам своим не поверила, когда услышала твое сообщение, – донесся из трубки голос Ширин. – Забавно, я столько раз представляла наш с тобой разговор… – добавила она уже мягче. – Придумывала, что скажу, если ты позвонишь. А вот теперь…

– И что ты собиралась мне сказать? – спросила Пери, переместив телефон к другому уху.

– Поверь, тебе лучше об этом не знать, – ответила Ширин. – Почему ты не позвонила раньше?

– Боялась, ты все еще на меня сердишься.

– Еще как сердилась! До сих пор не могу понять, как ты могла такое выкинуть. Все бросить… и так поступить с ним. Даже прощения у него не попросила.

– Мы с ним заключили соглашение, – с трудом выговорила Пери. Слова, хрупкие и ломкие, как льдинки, казалось, царапали ей горло. – Он взял с меня обещание никогда перед ним не извиняться. Что бы ни случилось.

– Бред какой-то.

Пери судорожно сглотнула:

– Конечно бред. Но я была тогда слишком молодой.

– И слишком ревнивой!

– Да, – кивнула Пери, хотя Ширин не могла ее видеть. – И слишком ревнивой.

Дверь в кухню вновь открылась, пропустив горничную с полным подносом дымящихся тарелок. В нос Пери ударил сильный запах чеснока и уксуса.

– Где ты сейчас? – донеслось из трубки.

– На званом ужине в одном особняке у моря. Шикарные платья, дизайнерские сумки, толстенные сигары, шоколадные трюфели… Все, что ты ненавидишь. – (Ширин рассмеялась.) – Сегодня у меня был такой странный день, – сказала Пери. Слова вдруг перестали застревать у нее в горле, теперь они лились свободным потоком. – Сначала меня ограбили. Потом я чуть не убила одного бродягу. – О том, что бродяга пытался ее изнасиловать, она промолчала, хотя и знала: случись такое с Ширин, та стесняться бы не стала. Они всегда были разными, такими и остались. – Так вот, этот тип вытряхнул из моего бумажника нашу фотографию оксфордских времен.

– Ты носишь в бумажнике нашу фотографию? – удивилась Ширин. – Какую именно?

– Помнишь, мы снимались зимой напротив библиотеки? Ты, Мона, я и… профессор Азур. – Не дав Ширин вставить слово, Пери выпалила: – Все эти годы я внушала себе, что Оксфорд остался в прошлом. Но я себя обманывала.

– Я так и не поняла, почему ты бросила учебу. Тебе было так много дано.

– Все меняется, – вздохнула Пери. – Сейчас я жена и мать. – Она помолчала и добавила: – А еще домохозяйка и попечитель благотворительного фонда. Устраиваю званые обеды для босса своего мужа. В общем, я в точности такая женщина, какой всегда боялась стать. Современная версия собственной матери. И знаешь что? Мне это нравится – по крайней мере, бо́льшую часть времени.

– Ты там что, выпила? – спросила Ширин.

– Больше, чем нужно.

Из трубки донесся смех, тихий, как шелест листьев. Ширин что-то сказала, но Пери не расслышала ее слов, так как в коридоре появился экстрасенс под ручку с хозяйкой. Очевидно, они обходили дом в поисках злого духа. Увидев Пери, экстрасенс улыбнулся так многозначительно, словно знал, с кем она разговаривает.

– Как твои близнецы? – спросила Ширин.

– Откуда ты знаешь, что у меня близнецы?

– Слышала.

Догадаться о ее источнике было нетрудно. Все эти годы обе они, каждая сама по себе, общались с Моной.

– Растут. А дочь уже совсем взрослая. Ведет против меня холодную войну. Пока перевес на ее стороне.

Ширин сочувственно вздохнула. Пери даже не ожидала, что она будет так дружелюбна и приветлива.

– А у тебя как дела?

Пери тоже кое-что слышала. Знала, что Ширин и ее давний друг – адвокат по правам человека – уже сбились со счета, сколько раз они сходились и расходились.

– Неплохо… Вообще-то, я беременна. В мае должна родить.

Так вот в чем причина ее неожиданной мягкости. Гормоны. Ширин скоро станет матерью. Когда ты беременна, не хочется отравлять себя злобой и гневом, а прощение дается легко и естественно. К чему цепляться за былые обиды, когда носишь в себе новую жизнь.

– Отличная новость! Поздравляю, – улыбнулась Пери. – Я так за тебя рада. Мальчик или девочка?

– Мальчик.

– А имя придумала? – спросила Пери и тут же поняла, что знает ответ.

– Думаю, тебе оно хорошо известно, – ответила Ширин. В трубке повисло молчание, в котором ощущалось дуновение враждебности, неуловимое, как дым. – Я так долго тебя ненавидела, что исчерпала свой запас ненависти, – призналась Ширин.

– А он? Что он думает обо мне?

Последний раз она говорила с Азуром почти четырнадцать лет назад. Все, что было с ним связано, настолько далеко ушло в прошлое, что Пери даже иногда сомневалась, действительно ли профессор занимал такое важное место в ее жизни, как она помнила.

– Спроси у него сама. Сейчас он наверняка дома. Ручка у тебя есть? Запиши номер.

– Подожди минутку, – растерянно сказала Пери, оглядываясь вокруг.

Она толкнула дверь в кухню и сделала свободной рукой знак, как будто должна что-то записать. Повар извлек из нагрудного кармана шариковую ручку и вырвал листок из блокнота, лежавшего на холодильнике.

– Спасибо, – кивнула Пери.

Ширин повторила номер еще раз – может, потому что не знала, что еще сказать.

– Позвони ему, – добавила она.

Неожиданно в прихожей раздался звонок. Из кухни выскочила горничная и поспешила к дверям. Пери показалось, что в руке девушка прячет что-то съестное. Интересно, подумала она, разрешают ли им пробовать те умопомрачительные блюда, которые они подают. Успевают ли они вообще обедать?

Входная дверь распахнулась, потом захлопнулась. Вслед за этим раздался приглушенный вскрик и тяжелые, торопливые шаги.

– Я по тебе скучаю, – услышала Пери свой тихий шепот.

– Я тоже по тебе скучаю, Мышка, – ответила Ширин.

Из коридора Пери увидела, как в гостиную ворвались двое мужчин в черных масках, с пистолетами в руках.

– Всем встать! – гаркнул один из них.

– Что происходит? – пролепетала хозяйка.

– Заткнись! Делай, что говорят!

– Не смейте так со мной разговаривать! Иначе я… – Хозяйка осеклась, беспомощно озираясь по сторонам.

Супруг ее, по всей вероятности, по-прежнему находился на террасе.

– Еще одно тупое слово – и, клянусь Богом, ты об этом пожалеешь!

Металлический лязг спускового крючка. Второй раз в жизни Пери видела пистолет так близко. В отличие от того, что нашли при обыске у ее брата Умута, пистолеты налетчиков вовсе не казались безобидными.

– Мышка, ты где? – донеслось из трубки.

Пери не ответила, боясь выдать себя. Безмолвная, как туман над Босфором, она нажала кнопку отбоя.

Бокал шерри

Оксфорд, 2002 год



Квартира ректора находилась в главном здании колледжа, построенном еще в XV веке. Подойдя к входу, Азур нажал кнопку звонка. Через несколько минут черная полированная дверь распахнулась, и пожилой смотритель провел его в просторный холл.

– Прошу вас за мной, профессор.

Вслед за смотрителем Азур поднялся по дубовой лестнице елизаветинских времен и оказался на обшитой панелями галерее, ведущей в кабинет ректора.

Ректор сидел за письменным столом и перебирал бумаги. Самые неотложные он складывал в белый лоток, важные, но не срочные – в коричневый, все остальные – в желтый. Он занимался этим каждый раз, когда готовился к встрече, которой предпочел бы избежать. Необходимо было привести в порядок мысли – разговор предстоял нелегкий. Закончив с бумагами, он начал наводить порядок на столе. Липкие листочки для заметок, степлер, перламутровый нож с серебряной ручкой для разрезания конвертов – все по своим местам. Безупречно отточенные карандаши он бережно собрал в цилиндрическую кожаную карандашницу, подарок дочери.

Резкий стук в дверь вывел его из задумчивости.

– Входите, пожалуйста.

В кабинет вошел Азур. Он был в щегольском бархатном пиджаке темно-красного цвета, под которым виднелась водолазка чуть более светлого оттенка. Волосы, по обыкновению, пребывали в умышленном беспорядке.

– Доброе утро, Лео. Давно не встречались.

– Рад тебя видеть, Азур, – сказал ректор приветливо, хотя голос звучал немного напряженно. – В самом деле давно. Я как раз собирался выпить чая. Может, составишь компанию? Или лучше… который сейчас час… по бокальчику шерри?

Азур никак не мог привыкнуть к привычке оксфордских преподавателей пить шерри по утрам, но чувствовал, что в это утро немного алкоголя будет кстати и для него, и для ректора.

– Конечно. Почему нет?

Через несколько секунд появился другой смотритель, еще более древний, чем первый, – с каменным выражением лица и сгорбленной за долгие годы службы спиной. Он казался такой же неотъемлемой частью колледжа, как старинные портреты на стенах и готические дубовые стулья у окна, и едва ли кто-нибудь мог припомнить время, когда его здесь не было.

Они молча наблюдали, как смотритель ставит на стол поднос с серебряным графином, хрустальными бокалами и блюдом с соленым миндалем, как удручающе медленно наливает шерри трясущейся рукой, спрятав вторую руку за спину.

– Прочел твое недавнее интервью в «Таймс», – сказал ректор, когда они остались одни. – Просто отлично.

– Спасибо, Лео.

Повисло неловкое молчание.

– Ты знаешь, как высоко я тебя ценю, – наконец заговорил ректор. – Нам очень повезло, что ты с нами. И я очень любил Аниссу.

– Спасибо, но ты ведь пригласил меня не затем, чтобы поговорить о моей покойной жене. Я знаю тебя достаточно давно и вижу, когда ты чем-то огорчен. Рассказывай, что стряслось.

Ректор принялся сосредоточенно перебирать пачки стикеров на столе, которые он перед этим скрупулезно разложил по цветам – розовые к розовым, желтые к желтым, оранжевые к оранжевым.

– На тебя поступают жалобы, – пробормотал он, не поднимая глаз.

Азур пристально смотрел на своего собеседника. Седина на висках, глубокие морщины на лбу, нервно подергивающиеся уголки рта. Финансовый чиновник до мозга костей – каким он был, таким и остался.

– Можешь не деликатничать, – сказал Азур.

– Я и не собирался, не надейся. Тебя часто критикуют из-за твоих взглядов и твоих методов преподавания… То есть ты, конечно, очень популярен, но далеко не у всех, и тебе это хорошо известно… Я, со своей стороны, всегда поддерживал тебя.

– Знаю, – с невозмутимым видом проронил Азур.

Ректор уже возвел на своем столе небольшую башню из стикеров.

– Да, я всегда становился на твою сторону, потому что верил в твою профессиональную добросовестность, уважал твою преданность науке и объективность. – Ректор тяжело вздохнул. – Объясни, ради бога, зачем ты настраиваешь против себя людей?

Ректор устал от устных и письменных жалоб заплаканных студентов-бакалавров, в которых они обвиняли профессора Азура в том, что он применяет слишком жесткие методы, публично унижает студентов, давит на них, выставляет на посмешище их слабые стороны, намеренно идет на конфликт, оскорбляет их.

– Студенты жалуются, что ты их оскорбляешь, – сказал он вслух.

– Они не должны чувствовать себя оскорбленными по всякому поводу, – заявил Азур. – У нас здесь университет, а не детский сад. Пора повзрослеть. Никто не будет с ними нянчиться и менять им памперсы всю жизнь. Надо научиться отражать удары. Их будет немало.

– Согласен, но это не твоя работа.

– Я так не думаю.

– Твоя работа – преподавать философию.

– Вот именно!

– По учебникам.

– Философию жизни.

Ректор в очередной раз издал тяжкий вздох.

– Так не может больше продолжаться. Жалоб слишком много. – Он вдруг резким движением разрушил башню из стикеров. – К тому же есть еще одно обстоятельство… важное.

– Какое же?

– Студентки.

Слово повисло в воздухе, не желая растворяться.

– К нам поступили сведения, что ты… что твои отношения с некоторыми студентками выходят за рамки академических…

– Разве это кого-нибудь касается? До тех пор, пока я никого не принуждаю… или не принуждают меня.

– Довольно шаткая позиция с этической точки зрения, – покачал головой ректор.

– Скажи, речь идет о Ширин? Ты же знаешь, она больше не моя студентка.

– Гм… Нет, мне называли другое имя.

Азур удивленно вскинул бровь:

– Какое?

– Одной турецкой студентки. И она как раз посещает твой семинар. – Ректор наконец поднял на Азура усталые глаза. – Прошлой ночью она пыталась покончить с собой.

Азур побледнел:

– Пери! Господи боже! Она жива?

– Да, жива… благодаря своей молодости. Она приняла большую дозу парацетамола. Хорошо, печень оказалась выносливая.

– Поверить не могу.

Азур сгорбился на стуле, растерянный и вмиг утративший всю свою уверенность.

– Слухи о том, что ты… закрутил с ней роман, а потом… бросил, – это правда? – с трудом подбирая слова, спросил ректор.

Азур вздрогнул, как от удара:

– Это она так сказала?

– Ну, в общем-то, нет. Девушка пока не может говорить. Один из твоих бывших студентов. Трой. Помнишь такого? Угрожал все рассказать прессе. Похоже, настроен весьма серьезно. У меня тут его заявление.

– Можно взглянуть?

– Боюсь, что нет. Его необходимо передать в комитет по этике.

– Уверяю тебя: между мной и Пери ничего не было. Тебе нужно просто спросить у нее. Она наверняка скажет правду.

– Послушай, Азур. Ты очень хороший преподаватель, но прежде всего ты сотрудник колледжа. Мы не можем допустить, чтобы наша репутация пострадала. К сожалению, за эти годы ты нажил себе слишком много недоброжелателей… – Ректор сделал маленький глоток шерри. – Представляешь, что будет, если журналисты пронюхают об этой истории и набросятся на нее, как стая стервятников?

– И что ты предлагаешь?

– Ну… подумай о небольшом отпуске. Прекрати на время преподавать. Пусть все уляжется, комитет закончит свое расследование. Если девушка подтвердит, что тебя оклеветали, мы сочтем инцидент исчерпанным. Но до той поры мы должны сделать все, чтобы сохранить доброе имя колледжа.

Какое-то время Азур пристально смотрел на него, словно изучая.

– Лео, ты знаешь меня много лет, – наконец сказал он, поднимаясь. – Тебе известно, что я никогда не совершал аморальных поступков.

Ректор тоже встал:

– Послушай…

– Все обвинения Троя – чистейшая выдумка, поверь мне, – перебил Азур. – Как сказала Анаис Нин, «мы видим вещи не такими, какие они есть, а такими, какие мы сами».

– Ради бога, Азур, Анаис Нин не та писательница, которую следует цитировать в подобных обстоятельствах.

– Что ж, я подожду, когда Пери расскажет правду, – произнес Азур. – Бедная девочка, что она с собой сделала!

С этими словами он вышел из кабинета. Он прекрасно знал, что уволить его никто не сможет, если только он сам не решит уйти. И все же, хотя даже сейчас его не слишком волновало, что думают о нем другие люди, в глубине души он понимал: его присутствие здесь стало крайне нежелательным. В висках у него стучало, словно что-то, запертое внутри, отчаянно пыталось вырваться на свободу. Азур стремительно сбежал по лестнице, распахнул дверь и вышел на улицу, где по-прежнему шел дождь, зарядивший с самого утра.

В отсутствие Бога

Оксфорд, 2002 год



Очнувшись в палате больницы Джона Рэдклиффа, Пери не сразу поняла, где находится. Краски вокруг казались слишком яркими: белоснежные простыни на кроватях слишком безупречными, голубые покрывала слишком жизнерадостными. Серые тучи в окне напомнили ей о кусочках свинца, которые мать плавила, чтобы защитить дом от дурного глаза. В голове ее раздавался шепот, словно кто-то начитывал тщетные молитвы. Она попыталась снова закрыть глаза в надежде, что шепот утихнет, но ее соседке по палате, женщине лет шестидесяти, вдруг очень захотелось поговорить.

– Слава Богу, девочка, ты проснулась! Я уж думала, ты будешь спать вечно!

Не давая передышки ни себе, ни слушательнице, женщина выложила, что замужем уже сорок лет и попадает в эту больницу так часто, что знает по именам всех врачей и сестер. Ее голос наполнял комнату, как надуваемый воздушный шар, давя на уши Пери.

– А ты, детка, здесь в первый раз? Или уже приходилось бывать раньше?

Пери несколько раз сглотнула, пытаясь избавиться от отвратительного химического привкуса во рту. Говорить у нее не было сил, она лишь покачала головой, отвернулась к окну и натянула одеяло на голову. Воспоминания о вчерашнем дне вспыхивали у нее в памяти разрозненными кадрами. Что она натворила?

Она подумала об отце, и по щекам потекли слезы. Его слова эхом звучали у нее в голове. Ты у меня умница, доченька. Из всех моих детей только ты можешь стать по-настоящему образованным человеком. Образование спасет тебя и всю нашу горемычную семью. Только такие, как ты, молодые и энергичные, вытащат эту страну из болота отсталости. Любимая дочь, которую отправили в Оксфорд, чтобы она стала гордостью семьи Налбантоглу, принесла своим близким лишь позор и горе. Сама того не замечая, Пери плакала так громко и безутешно, что соседка, испугавшись за ее рассудок, нажала кнопку вызова медсестры. Через несколько минут Пери заставили проглотить ложку какой-то жидкости персикового цвета с неприятным запахом, но без всякого вкуса. После этого она зарылась лицом в подушку, ощущая, как веки наливаются тяжестью.

Но даже в полузабытьи она видела перед собой только одно лицо. Дитя Тумана. Где же он, ведь именно сейчас он ей так нужен. Существует он отдельно от нее или это лишь плод ее измученного чувством вины сознания?