Я сняла платье и, чтобы поскорее прикрыться, надела ночнушку. Ночь выдалась жаркая и влажная, в такую ночь хорошо спать нагишом, но мне не хотелось того, к чему это обычно приводило.

- Вам вовсе не обязательно мне грубить! Я улыбнулся.

— Для романа требуется не так уж много слов, Муки, — с нежностью в голосе произнес Эрнест, и я даже почувствовала себя виноватой из-за того, что не хочу заниматься сексом. — Главное — это интересная история.

- И вы еще считаете меня грубым? А не вы ли совершенно недвусмысленным образом забрались на мою кровать? Есть и еще одно препятствие. Я никогда не берусь за работу, если не могу доверять клиенту, мисс Роквелл. Теперь, если вы не возражаете, я бы хотел принять душ. Есть в этих больницах что-то...

— А если у меня только сорок тысяч слов?

— Ну и что? В «Фиесте» их тоже всего лишь шестьдесят семь тысяч.

- Вы все еще злитесь из-за этих дурацких микрофонов, да? Что, по-вашему, я должна была делать в чужой стране? Послать всех этих иностранных полицейских ко всем чертям?

— Это почти в два раза больше.

— А тот роман Скотта, про бутлегера, думаю, там и пятидесяти не наберется. — Последние слова прозвучали неразборчиво, поскольку Эрнест как раз стягивал через голову рубашку.

- А я, по-вашему, должен был бросаться с голыми руками на профессионального убийцу в чужой стране? Да еще ради девушки, которую вижу первый раз в жизни?

— «Великий Гэтсби»? Но он плохо продается, Клоп, ты сам говорил.

Хемингуэй стоял передо мной в трусах и сандалиях, с рубашкой в руке, и я увидела, как загорел у него торс после похода на «Пилар».

Кончик ее языка еще раз прошелся вокруг губ.

— Просто продолжай писать, Муки, и не думай об этом, пока пишешь. Иначе ничего не получится. Но не вычерпывай каждый день все вдохновение до самого дна, оставляй немного внутри на завтра. Отложи рукопись в сторону, а потом приходи поиграть в теннис или поплавай в бассейне, выпивай вместе со мной, занимайся со мной любовью и дай колодцу снова наполниться, пока ты спишь.

— Ты сам именно так и творишь и получаешь от этого удовольствие.

- В тот момент вы не знали, что он профессиональный убийца! - воскликнула она. И тут же спохватилась: - Ох, простите. Вы совершили храбрый поступок, и не мне его умолять. Я вам очень признательна, мистер Хелм, поверьте!

— И обязательно вставляй в текст описание погоды, — напомнил Эрнест.

Я выдавила пасту на зубную щетку.

- Конечно, - сказал я. - Правда, вы выбрали странный способ, чтобы выразить это.

— Погода — это очень важно, я знаю.

Я не забыла, что значила погода для трех миллионов финнов, которые пытались защитить свою родину от ста восьмидесяти миллионов русских, когда тучи скрывали советские самолеты вплоть до того момента, пока они не оказывались прямо над Хельсинки. В конце концов финнам пришлось в обмен на мир отдать русским то, что те хотели, а потом и еще немного.

В глазах у нее вновь вспыхнул гнев.

— Клоп, я, когда была в Вашингтоне, пыталась выпросить для нас у президента разрешение на работу корреспондентами на фронте.

- Вы выдаете себя за честного фотокорреспондента. Я наводила справки. Так почему же вас так волнует полиция? Разве я хоть чем-то навредила вам?

— Но я и так уже на войне, Марти. Воевать ведь лучше, чем просто писать о ней, верно?

Я обернулась и увидела, что Эрнест сидит на кровати и вид у него при этом вполне счастливый. Рубашка лежит рядом, сандалии еще пыльные после целого дня, проведенного вне дома.

- Я мог бы задать вам тот же вопрос. А вас, мисс Роквелл, почему так волнует полиция? Волнует настолько, что вы готовы подставить им героя, который только что спас вам жизнь, лишь бы они не тронули вас. - Она отвела взгляд, и я продолжал: - Не связано ли это с вашим пропавшим братом, которого вы якобы так настойчиво разыскиваете?

— Ты на войне, а я нет, Бонджи. Я составляю меню и играю в теннис — это все, чем я здесь занимаюсь.

— Ты только вернулась из своего турне по Карибскому морю и уже собралась снова оставить меня? — тихо спросил он.

- Якобы? Я действительно разыскиваю Харли...

— Но мне нечего тут делать. Просто совершенно нечем заняться.

— Вспомни, как мы ездили в Китай, Марти. Ты хочешь повторения? Хочешь уехать из дома и снова заразиться какой-нибудь дрянью вроде китайской гнили? Ты же была несчастна на протяжении всей той поездки.

- Бросьте. Яхту вашего брата видели в нескольких сотнях миль к юго-востоку. Если она затонула, ее потопил сухогруз, кит или что-нибудь еще - странное дело, за последнее время киты ухитрились потопить уже несколько яхт, слышали? - то случилось это именно в той части Атлантического океана. Вы же, насколько мне известно, взяли напрокат самолет и облетели на нем все Багамы, места, через которые Харлан Роквелл никак не мог проходить под парусом, дрейфовать, плыть или ползти, судя по тому, где его заметили в последний раз.

— Нет, Клоп, ничего подобного. И потом, с тех пор прошло уже почти два года.

— Да ради тебя я отправился в то чертово путешествие по «стране индейцев» и не попал на церемонию награждения, где выступал сам Синклер Льюис! Но тебе все мало.

- Я искала белый свет.

— Ради меня? Вот уж неправда! Ты затеял то путешествие вовсе не ради меня.

— Дьявол, да я бы по своей воле никогда не пропустил речь Синклера Льюиса, которую он произнес в мою честь!

Голос ее прозвучал совсем тихо, едва различимо. Какое-то время я смотрел на нее, потом пожал плечами и насмешливо произнес:

— И тем не менее ты именно так и поступил, Эрнест. Не знаю почему, но ты это сделал.

- Конечно, ослепительно-белый свет озарения.

Я понимала, что не следует это все ему сейчас говорить, что лучше заткнуть себе в глотку зубную щетку и промолчать, но мне до смерти надоело слушать несправедливые обвинения Хемингуэя в мой адрес. И я до чертиков устала от его нытья о том, что никто не озаботился тем, чтобы застенографировать для него историческую речь Синклера Льюиса.

— Может, потому, что ты с удовольствием занимаешься самовосхвалением, но чувствуешь себя неловко, когда это делает кто-то другой? — предположила я. — Или ты решил, что эта награда слишком незначительная, а потому и проигнорировал торжественную церемонию? Не знаю, Хэм, но я знаю, что тысячу раз тебе говорила: «Нам следует поехать в Нью-Йорк», а ты настаивал на том, что мы должны придерживаться своего плана. И что в результате? Еще до конца этого треклятого путешествия мы оказались на войне.

- Или белый маяк. Харли упомянул об этом по телефону, незадолго до отплытия из Нассау. Он сказал, что если с ним что-то случится, мне следует искать в окрестностях белого света. Или маяка. Впоследствии мне так и не удалось точно вспомнить... Мистер Хелм, вы и не представляете, сколько здесь, на Багамах и вдоль побережья Флориды белых бакенов и навигационных маяков.

— В жизни не слышал, чтобы так передергивали факты.

Я от злости так саданула зубной щеткой о край раковины, что заляпала пастой туалетный столик и зеркало.

- Чушь какая-то, - заявил я. - Если вы надеетесь заинтриговать меня дешевым трюком из шоу столетней давности...

— Тебя даже не будет дома. Ты собираешься постоянно торчать в море и охотиться за подлодками. Так какая тебе, к черту, разница, где тем временем буду находиться я?!

— Тебе не кажется, что не очень заманчиво иметь жену с отстрелянной, на хрен, задницей?

- Из меня не получилось героини, мистер Хелм, - прошептала она. - Я всегда хотела быть сильной и смелой, но... То, что случилось, выше моих сил. Меня чуть не убили, мне пришлось смотреть на человека с размозженной головой и человека с залитым кровью лицом, меня потащили в полицию и заявили, что если я соглашусь немного помочь, им, возможно, удастся выяснить, чем вызвано это... это идиотское покушение... - Она замолчала, сделала сокрушенный жест и позволила рукам безвольно упасть. - Помогите мне, - добавила она.

— Так вот в чем твоя проблема, Хэм? Ты переживаешь из-за того, что тебе придется каждый день ложиться в кровать с неким существом, у которого нет губ, как у того паренька в Испании?

Я окинул ее безразличным взглядом.

— Господи, Марти, что ты городишь! — Эрнест снова надел рубашку и пошел к выходу — собрался в город, напиться с горя со своими приятелями; уже в дверях обернулся. — Ради всего святого, Марти, ты только-только начала прекрасный роман. Тебе вдоволь хватит войны потом, когда ты его закончишь.

- Отлично сыграно, малышка, - заметил я. - Просто превосходно. Этот отчаянный жест, слезы в голосе - изумительно. Нет, черт побери, прекратите плакать. Ладно, будем считать, что плачете вы тоже хорошо. - Я сделал паузу и не спеша продолжал: - И еще будем считать, что меня не может оставить равнодушным плачущая женщина. Как говорят в суде, занесем все эти исходные предположения в протокол и не будем вдаваться в подробности... Так чего же вы рассчитываете от меня добиться?





Последовала продолжительная пауза. Наконец она слабо улыбнулась.

После того как дверь за ним закрылась, я прошла к сервировочному столику и налила себе целый стакан виски. Сидя в темноте у бассейна, я размышляла о том, как быстро благожелательный разговор о писательстве может перейти в жестокий обмен ударами. И как мне только в голову пришло рассказать мужу о своей попытке уговорить президента получить аккредитацию? Я сказала, что просила Рузвельта помочь нам, но Эрнест ни в чьей помощи не нуждался. Ясно, что ему достаточно просто поднять телефонную трубку и через каких-то пять минут вопрос будет решен положительно.

- Вы - бесчувственный чурбан, мистер Хелм.

- А вы притворщица, мисс Роквелл, - парировал я.

— Я не стану заставлять тебя любить меня, если подорвусь на мине, Эрнест Хемингуэй, — сказала я, глядя на чистую воду в бассейне, который когда-то очистила от ила.

- Конечно, я притворщица, - согласилась она. - Но Харли действительно упоминал о свете. И я действительно напугана. И за мной действительно следит мужчина. Если вы пригласите меня пообедать в \"Кафе Мартинкуэ\", я вам его покажу...

Я попыталась вспомнить, как была счастлива, когда нашла это место. Как хотела поскорее превратить его в свой дом.

— Я достаточно умная и знаю, что ты не сумеешь любить женщину, которую больше не считаешь красивой.

Это несправедливо, сказала я себе, допила виски и поставила стакан на край бассейна. Потом встала, сняла ночнушку и нырнула в воду, чтобы смыть гнев и разочарование. Но еще долго не могла успокоиться. В таком состоянии я была ничуть не лучше Эрнеста, когда он буквально не находил себе места от злости.

Глава 10





В старых описаниях Нассау упоминается Хог Айленд, вытянутая вдоль берега полоска земли, которая окаймляет и защищает городскую гавань, но на современных картах вам его не найти. На него наложили свою лапу торговцы недвижимостью, перебросили туда мост и... ну не станут же люди вкладывать миллионы долларов в клочок земли, названный в честь свиней? Теперь он именуется Парадайз Айленд. Думаю, однажды мы станем свидетелями того, как мыс Код, названный - подумать только! - в честь трески, переименуют в мыс Перфекшн, то есть совершенства, а то и в край ангелов.

После Рождества я поехала в Сент-Луис навестить Мэти. Ей было уже шестьдесят, а со дня смерти отца прошло семь лет. Мы с Эрнестом, находясь пусть в недолгой, но разлуке, писали друг другу нежные письма, просили прощения и обещали впредь любить друг друга лучше. Мы оба действительно любили друг друга и нисколько в этом не сомневались. Оставалось разобраться, как нам жить вместе, и это было самое трудное. Два творческих, темпераментных и страстных человека под одной крышей. Каждый, естественно, со своими тараканами в голове. Но нам так хорошо работалось вместе, у нас были общие интересы, мы любили рыбачить, охотиться, играть в теннис, писать о войне. А остальное не так уж и важно — так нам иногда казалось.

Мост был довольно коротким и такса в два доллара, взимаемая за его пересечение, показалась мне явно завышенной, но чернокожий водитель такси - не Фред, поскольку Фреду я поручил работу, не связанную со средствами передвижения - заверил нас, что плата позволяет не только покинуть остров, но и вернуться на него.

Я полетела домой, чтобы увидеть Эрнеста перед тем, как он в первый раз официально уйдет в море на «Пилар» в поисках вражеских подводных лодок. Во время патрулирования они маскировались под научно-исследовательское судно, но на самом деле были приманкой, рассчитанной на то, что немецкая субмарина просто из праздного любопытства всплывет, чтобы посмотреть, что это за корабль там такой.

В Чикаго из-за снежной бури отменили все рейсы, и я не успела вернуться на Кубу до выхода «Пилар» в море. Добравшись наконец домой, я с облегчением узнала, что Эрнесту разрешили ненадолго отлучаться с патрулирования. То, чем они занимались, пугало меня до смерти. Я буквально места себе не находила от переживаний и начала понимать, почему он был так зол, когда я отправилась в свое турне по Карибскому морю на утлом суденышке с одним парусом. Естественно, он сходил с ума от беспокойства все лето и чуть не спятил от радости, когда я вернулась домой. Теперь, испытав все это на собственной шкуре, я решила, что впредь буду стараться прощать его и прощать себя тоже, однако психовать, подобно Эрнесту, не стану.

- Если вы с дамой захотите немного размяться после обеда, казино находится прямо на холме, сэр, в нескольких шагах за деревьями, - сказал он, когда мы остановились перед внушительных размеров особняком. - Даже если вы не любители азартных игр, на него стоит посмотреть, а там, вверху, такси найти легче, чем здесь.

- Спасибо, - поблагодарил я, добавляя к оплате соответствующие чаевые.

«Финка Вихия», Сан-Франсиско-де-Паула, Куба



- Вам спасибо, сэр.

Апрель 1943 года

На следующий день после того, как Эрнест вернулся с патрулирования, немецкая субмарина потопила у Атлантического побережья норвежский сухогруз, а за два дня до этого — американский танкер. А мы в это время ходили выпивать с игроками в пелоту. Я снова начала донимать редакцию «Кольерс» просьбами послать меня в Англию. В Карибском море велась не настоящая война, это была всего лишь капля настоящей войны, упавшая в море. Немцы, похоже, отказались от своей цели разбомбить Британские острова до основания, но Англия все равно была гораздо ближе к войне, чем Куба, и я понимала, что еще ближе меня просто не подпустят.

Я повернулся, дабы проводить Лейси в указанное место. Она стала более привлекательной и хрупкой, переодевшись в платье - тот самый укороченный наряд без рукавов, которым я уже любовался утром в больнице. Несмотря на свой маленький рост, она отнюдь не производила впечатления, что ее может унести первый порыв ветра. Внутри величественный белый мужчина в строгом костюме провел нас к заказанному нами столику в главном зале переоборудованной старинной усадьбы. Лейси упрашивала меня поискать свободное место на балконе, нависшем над водой одного из ближайших каналов. Она утверждала, что оттуда открывается очень приятный и живописный вид, и была, как я теперь убедился, права, однако я заметил, что ввиду ее опасений с нашей стороны было бы неблагоразумно без особой надобности выставлять себя в качестве мишеней на открытом месте.

Двадцатого мая «Пилар» вышла в море на патрулирование. Началась операция под кодовым названием «Одиночка». Эрнест назвал ее в честь одной из своих кошек. А мне ничего не оставалось, кроме как регулярно составлять меню и надзирать за садовником, чтобы он в пьяном угаре не порубил цветущие лилии и гирлянды цветов на деревьях. А еще у меня была моя история — слишком длинная для рассказа и слишком короткая для романа, но она обещала стать прекрасной книгой. Признаться, сама я в этом сомневалась, однако Хемингуэй говорил, что так непременно будет, и я ему верила, потому что, когда мои истории были дерьмовыми, он именно так их и называл. Закончив новую главу, я тут же отправляла ее Эрнесту, а он, не откладывая в долгий ящик, оценивал мою работу и отсылал ее обратно. И еще он каждый вечер писал мне письма, которые вместе с моими рукописями забирал почтовый катер, раз в неделю заходивший на остров Кайо-Конфитес, где базировалась «Пилар», так что я получала его послания, так сказать, оптом.

Я с удовольствием отметил, что среди посетителей преобладают белые лица. Дело не в моей нетерпимости, совсем наоборот. Просто я нуждался в отдыхе. Чрезвычайно утомительно постоянно следить за собой, дабы случайно не проронить слова или фразы, которые могут быть истолкованы в духе расовой нетерпимости, тем более, что туземцы, похоже, не сомневаются, что все упоминания о темном или черном цвете имеют в английском языке расистские корни, забывая, что страх перед темной и враждебной ночью, противопоставляемой светлому и дружелюбному дню, лежит в основе множества примитивных и не совсем примитивных культур.

В июне Эрнест участвовал в охоте на субмарину возле острова Кайо-Фрагосо, и на этот раз патрулирование длилось шестнадцать часов. Они собирали информацию для самолетов, сбрасывающих глубинные бомбы, в результате чего вся поверхность воды покрылась пятнами дизельного топлива и повсюду плавало такое количество обломков, что ни у кого не оставалось сомнений: вражеская подлодка уничтожена. На канале односторонней связи наступила тишина, больше никакой трескотни на немецком по ночам. И все равно, когда Эрнест прислал одного из членов своей команды за Патриком и Грегори (летом они вновь приехали в «Финку»), я отказывалась в это поверить.

— Что за глупости, они же еще совсем дети! — возмущалась я шепотом, чтобы мальчики меня не услышали, и еще потому, что хотела оставаться для них хорошей Марти.

Да меня самого в детстве пугали темнотой, задолго до того, как я впервые увидел человека с темной кожей.

— Они сыновья Эрнеста Хемингуэя, — безапелляционно заявил в ответ посланник, и я поняла, что муж предвидел мою реакцию и не стал бы терпеть возражений.

— Но Гиги еще только десять! — не сдавалась я. — А Патрику всего четырнадцать!

Теперь, среди этих светлокожих туристов я наконец смог расслабиться и выпустить из-под контроля свою грубую сущность.

Я могла бы лечь спать у мальчиков под дверью, но они бы все равно вылезли в окно и проплыли половину Карибского моря, лишь бы только быть рядом с отцом.

- Кто они по-вашему? - спросил я у своей белокурой спутницы, пока мы сидели в ожидании напитков. - Учителя из Индианаполиса или миллионеры из Майами-Бич?

Двадцать седьмого июня сорок третьего года в тихой «Финке», предоставленная сама себе, я закончила свой роман. Объем в результате получился солидный: девяносто тысяч слов. Оставалось придумать название. Я была влюблена в строчки из стихотворения Эмили Дикинсон: «Пережить часть ночи, часть утра пережить»^[19]. Эрнест в письмах предлагал поискать что-нибудь подходящее в Екклезиасте или в Притчах Соломона и волновался по поводу того, как читатели отнесутся к героине-мулатке, но работа была сделана, все выверено до мельчайших деталей, и никакие изменения были просто невозможны.

Закончив книгу, я осталась совсем одна и первым делом настрочила Эрнесту длинное письмо. Я боялась, что он разозлится, прочитав его, поскольку пыталась объяснить мужу, что чувствую, или другими словами — извиниться за то, что у меня такой дурной характер, и за то, что я осложняю ему жизнь. Я сочинила это послание ночью. Возможно, утром мне следовало подкорректировать его, но мне хотелось, чтобы Эрнест увидел все как есть и понял, насколько я презираю ту женщину, которой стала. Я хотела сбросить груз накопленной с годами мудрости и стать снова легкомысленной, избавиться от того, что дало мне замужество и статус хозяйки дома, разучиться обходить острые углы и понижать голос. Снова стать молодой и бедной и любить его, как любила в Мадриде.

Вместо того чтобы улыбнуться или ответить на мой вопрос, она задала свой вопрос:

Меня наконец-то решила навестить Мэти, и я очень ждала ее приезда. Мы не виделись полгода, и я заранее радовалась, что скоро смогу обнять маму, быть рядом с ней. Я мечтала, чтобы «Финка» стала для Мэти самым лучшим местом в мире и она не захотела никуда отсюда уезжать. Я покрасила дом в скрофулезно-розовый цвет, максимально уютно обставила ее комнату, вычистила бассейн так, что он стал похож на фонтан молодости. Я представляла, как мы будем подолгу гулять, читать стихи и устраивать пикники, как много лет назад на озере Крев-Кёр, только нам потом не надо будет возвращаться в Сент-Луис.

- Вы его видели?

В ответном письме Эрнест просил не бросать его. Писал, что ему снилось, будто он спит в берлоге вместе с серебристыми медведями, а это верный признак того, что ему пора возвращаться домой. И обещал, что, как только потопит еще одну субмарину, обязательно поможет мне отправиться на войну, где бы она ни была.



- Парня, который ехал за нами в \"фольксвагене\"? Конечно, видел. Откуда уверенность, что это не полицейский, который по-дружески присматривает за вами?



- По-дружески? Этот головорез? Стал бы переодетый полицейский привлекать к себе внимание этими длинными волосами? - Она сморщила нос, демонстрируя отвращение. - По-моему, мужчины не должны носить длинных волос, хотя в определенных кругах это стало очень модным в последнее время. Длинные волосы превращают мужчину либо в очаровательного эльфа, либо в отвратительное чудовище, вроде этого типа. Я имею в виду этого здоровяка - я заметила его еще вчера - ростом он не уступает вам, но гораздо шире в плечах. У него совершенно бандитская рожа, да еще эти длиннющие волосы! Меня в дрожь бросает от одного его вида!

Разрешение для «Пилар» истекло четвертого июля, а девятого Хемингуэй получил зашифрованный приказ прекратить патрулирование, хотя ему так и не удалось засечь свою последнюю подлодку. Он с Патриком и Гиги вернулся домой и присоединился к нам с Мэти. Мы снова собрались все вместе в нашем уютном доме. И были так счастливы, что я даже начала сомневаться в том, что мне когда-нибудь захочется расстаться с близкими.

Нам принесли напитки.

После возвращения Эрнест перво-наперво заказал новый судовой двигатель для «Пилар», на которой выполнял свой патриотический долг. Он от начала до конца прочитал рукопись моего романа, решил, что в тексте слишком мало запятых, и сам за меня их расставил. После охоты на субмарины он переменился и вновь стал хорошим Бонджи. Хемингуэй так соскучился по друзьям, с которыми разругался в последние годы, что написал несколько писем с извинениями. Он действительно старался избавиться от мании величия. После долгих разговоров даже признал, что моя идея поехать на войну в качестве военного корреспондента от «Кольерс» не такая уж и глупая. Сошлись на том, что, если в журнале смогут все устроить, я отправлюсь в Лондон, но только после того, как Эрнест получит новый двигатель для «Пилар» и новый приказ о патрулировании. Я сообщила об этом своему редактору, а заодно написала Джинни, чтобы она имела меня в виду, на случай если полномочный представитель захочет нанять кого-нибудь еще.

- Забудем об этом парне и его волосах. Выпей и расскажи мне о Харлане Эносе Роквелле, известном так же, как Харли. И о его яхте. Начинай с яхты.

Патрик, Гиги и я с помощью сотрудников посольства организовали вечеринку в честь возвращения «Пилар» и дня рождения Эрнеста: ему исполнилось сорок четыре. Сначала мы все отправились пострелять в клуб «Эль Серро». Мишени были самые невероятные: голуби, куропатки, мертвые морские свинки, устрицы и один королевский краб. Краба мы приберегли для последнего выстрела именинника. Потом вернулись в «Финку», зажарили на вертеле кабана и хорошенько выпили, но надираться при этом не стали, просто вели себя, как счастливые люди.

Однако без патрулирования Эрнест, который уже больше года ничего не писал, быстро стал раздражительным. И я, с законченной книгой на руках, мечтая о войне, на которую, несмотря на все попытки «Кольерс» выбить для меня аккредитацию, никак не могла поехать, стала раздражительной вслед за ним. Мы честно старались быть лучше, но все наши усилия частенько заканчивались ссорами из-за денег, или из-за беспорядка в доме, или из-за кошек, или из-за бахвальства Эрнеста и его вечных пьянок.

- Исходно предполагалось, что это будет легкая яхта для небольших прогулок, с открытым кокпитом, примитивной каютой и камбузом, но Харли подвернулся удобный случай - фирма прекращала свою деятельность - вот он и купил каркас и доработал его так, как хотел. В результате получился крепкий маленький шлюп, надежный н устойчивый, не то что эти легкоходные чудовища с глубоким килем, которыми в последнее время увлекаются любители скоростей. Чтобы удержать эту громадину по ветру даже в легкий бриз нужно трое сильных мужчин, потому как она совершенно не выдерживает курса... Я улыбнулся.





- Ладно, малышка, все это звучит весьма впечатляюще. Опустим подробности. Итак, он приобрел яхту, предназначавшуюся для плавания вдоль берега и переделал ее.

Как-то вечером мы с Хемингуэем отправились поужинать в Гавану. Эрнест перед этим уже принял на грудь, причем столько, что даже Гиги мне об этом сказал. Он научился разбираться в таких вещах, потому что отец — непонятно, с какого перепугу, — стал разрешать мальчикам пить вместе с нами. В тот вечер я предложила, чтобы нас отвез шофер, ссылаясь на то, что тогда мы сможем хорошенько расслабиться и вернемся домой безо всяких вмятин на машине.

— Ради бога, не сгущай краски, я никогда не пью столько, чтобы быть не в состоянии сесть за руль, — заявил Эрнест.

— А может, лучше поужинать дома? Это обойдется намного дешевле.

Муж постоянно упрекал меня в том, что я слишком много трачу.

- Не совсем так. Харли пришел к выводу, что исходная конструкция потенциально пригодна для плавания в открытом море, хотя, конечно, рангоут и такелаж были слишком малы, а кокпит слишком велик, одна бортовая волна и все кончено, особенно учитывая, что мостик отсутствовал, а главный люк закрывался огромной неуклюжей крышкой, которая не способна по-настоящему удерживать воду в действительно плохую погоду...

— Ты совсем не умеешь обращаться с деньгами, — сказал он. — Экономишь каждый пенни, а потом вбухиваешь целое состояние в лакировку пола.

— В замену паркета, Клоп. Это было необходимо. Три корня вылезли из-под пола прямо в центре гостиной.

Разумеется, можно было возразить, что, пока я писала для «Кольерс», чтобы заработать на достойное существование, он со своей охотой на субмарины и дорогущим двигателем для «Пилар» проделал огромную дыру в нашем семейном бюджете. Но я махнула на это рукой. Какой смысл пытаться что-то доказать мужчине, который уверен, что его морские прогулки, каких бы денег они ни стоили, спасли весь свободный мир?

Далее следовали рассуждения в том же духе, из которых я с трудом понимал обрывочные фразы, поскольку я в яхтах разбираюсь еще меньше, чем в катерах. Но все-таки слушал с удовольствием. Всегда приятно узнать что-то новое о центре приложения усилия и центре сопротивления, штормовых триселях и морских якорях, особенно, если рассказывает о них хорошенькая девушка. Лучшего способа повысить свою эрудицию не придумаешь. Смысл всей лекции сводился к тому, что ее брат, опытный яхтсмен, сделал все возможное, чтобы переконструировать и переделать свое маленькое, купленное по случаю суденышко в яхту крепкую и надежную настолько, насколько это позволяли ее размеры и его средства.

В ресторане Эрнест пил один бокал за другим, так что я даже незаметно просигналила официанту, чтобы он перестал ему подливать. Служащий правильно истолковал мой жест.

Однако бокал Хемингуэя оставался пустым всего полторы минуты, после чего он встал и громко, на весь зал, спросил:

- Ему не нравилось, что в качестве вспомогательного приходится использовать навесной мотор, но конструкция яхты не предусматривала встроенного двигателя, так что тут он был бессилен. Но во всем остальное это было очень крепкое маленькое судно, Мэтт. И Харли отлично знал море. Я не преувеличиваю. Не думай, что это был какой-то чокнутый беспечный мальчишка, который отправился в океан на совершенно не пригодной для этого скорлупе... Ничего подобного. Он изучил опыт всех своих предшественников, начиная со Слокума. Он готовился к этому путешествию многие годы. Он продумал все, рассчитал каждую каплю пресной воды и каждый клочок парусов...

— Где официант? Здесь что, не обслуживают?

У бедного парня не осталось выбора, и он снова подошел к нашему столику.

Похоже, местные воды просто кишели пропавшими без вести опытными моряками. Оставалось только узнать, что исчезнувший сэр Джеймс Маркус, или же капитан его яхты, тоже был несравненным морским волком.

Когда мы вышли из ресторана на теплый воздух, я тихо сказала:

- Опиши его, - попросил я.

— Бонджи, ты позволишь мне сесть за руль?

— Нет! Я сам поведу.

- Что? - Лейси посмотрела на меня поверх своего бокала. - Ох. Харли был привлекательным парнем со светлыми волосами, невысоким, но хорошо сложенным, с голубыми глазами. Естественно, очень загорелым. Он провел несколько месяцев на открытом воздухе в Коннектикуте. Работал над яхтой, а заодно помогал хозяевам взамен за использование принадлежащего им места и инструмента. Он провел \"Стар Трек\" по прибрежному фарватеру, а несколько последних недель оставался в гавани Фаро Бланко в Киз, проводя последние испытания перед тем, как... В чем дело?

Слуга отбежал, чтобы подогнать наш «линкольн». Прохожие на улице оборачивались в нашу сторону. Они всегда оборачивались, потому что Клоп был Эрнестом Хемингуэем, теперь об этом знали даже на Кубе. Я старалась на людях называть его не Эрнестом или Хэмом, а Бонджи, но, несмотря на все мои старания, похоже, больше не осталось мест, где на нас не смотрели бы как на пару «мистер Хемингуэй и его жена».

- Как ты сказала? - переспросил я, уставившись на нее.

— Бонджи, пожалуйста, не упрямься, — шепотом увещевала я мужа.

— Думаешь, я не смогу вести машину?

- Я сказала, что последние несколько недель он провел в Флорида Киз, проверяя, все ли...

— Мы прекрасно провели время, правда, Бонджи? — ласково, насколько могла, спросила я, хотя внутри у меня уже все кипело. — А теперь нам пора домой. Я не против немного порулить, да и выпила я не так много, как ты.

- Нет, - я покачал головой. - Эта гавань. Как она называлась?

— Намекаешь, что я не умею контролировать себя, когда выпью?

Люди, которые все это время наблюдали за нами, отвернулись, им стало неловко, поскольку они оказались свидетелями семейной ссоры.

- Она называлась Фаро Бланко, понятия не имею, что это может означать... - Она замолчала и отзвуки ее голоса медленно погрузились в тишину. Молчал и я. Лейси облизала губы. - Я допустила глупость, Мэтт? Бланко означает белый, но мне и в голову не приходило... Фаро - это карточная игра, в которую когда-то играли на диком Западе, правда? Кажется, что-то вроде джокера. Я никогда особенно об этом не задумывалась.

— Ну что ты, конечно нет. Ты все прекрасно умеешь. Просто я думаю, что сейчас тебе лучше позволить сесть за руль мне.

- Фаро по-испански означает маяк, мисс Роквелл, - сказал я.

— Черта с два! Я сам поведу свою гребаную машину.

— Ладно, — согласилась я, — хорошо.

- Боже мой, - тихо прошептала она. - Господи! Я сейчас наклонюсь, а ты поддай мне как следует ногой, пожалуйста. Только со всей силы. Подумать только, сколько денег я перевела на самолет, пока выискивала все эти бакены и маяки...

Слуга подогнал автомобиль, а Эрнест стоял и тупо смотрел на него: он был слишком пьян, чтобы понять, что это его машина, или вообще забыл, что для того, чтобы куда-то поехать, надо для начала в нее сесть. Слуга открыл дверь и вопросительно посмотрел на меня.

Я устроилась на водительском месте и сказала:

- Ты можешь точно припомнить, что именно сказал по телефону твой брат?

— Садись, Бонджи. Давай поедем домой и уложим тебя спать.

Лейси задумалась.

— Вылезай из моей гребаной машины! — заорал Эрнест. — А ну вылезай, стерва!

Окружающие снова повернулись в нашу сторону, только теперь они не смотрели на нас, как это частенько бывало, разинув от восхищения рты. В тот момент на их лицах явно читались ужас и осуждение.

- Он звонил из Нассау, чтобы попрощаться, - наконец проговорила она. - Наконец начиналось то большое приключение, к которому он так долго готовился. Теперь ему предстояло по-настоящему попробовать себя в открытом море. Первую остановку он планировал сделать в Шарлотт Амали, на Сент-Томасе. Это один из Виргинских островов. Туда можно добраться и по более безопасному маршруту, например, вдоль Багамских островов - там относительно мелко и всегда можно укрыться в одной из бухт в случае непредвиденных осложнений - но Харли намеревался выйти прямо в открытое море. Это должно было стать окончательным испытанием яхты, не говоря уже о его собственных навигаторских способностях. - Лейси вздохнула. - Сначала я почти не волновалась. Виргинские острова отделяет от Нассау тысяча миль плюс неблагоприятные ветры. На маленькой яхте против ветра вряд ли удастся делать больше пятидесяти миль в день. Во всяком случае, так я себя уверяла.

Кто-то спросил:

– ¿Necesita ayuda?^[20]

- У твоего брата не было радио?

— Садись, Скруби, я отвезу тебя домой, — тихо произнесла я.

Прозвище Скруби содержало намек на секс, это обычно успокаивало Эрнеста, когда он начинал расходиться.

Но сейчас он ничего не ответил, а зеваки продолжали за нами наблюдать.

- У него был хороший транзисторный приемник на батарейках, чтобы слушать сообщения о погоде, новости и вообще скрасить плавание, без передающей аппаратуры. Я же говорила, он пользовался маленьким навесным мотором, так что ему неоткуда было заряжать аккумуляторы. Я начала беспокоиться, когда наступил сезон дождей и ураганов. Я знала, что он планировал к этому времени выйти из Карибского бассейна и направиться в сторону Панамского канала. В конце концов... Я просто бросила свою работу в Нью-Йорке и приехала сюда. У меня имелось немного денег...

Тогда я просительно сказала:

— Милый…

- Давай вернемся к этому телефонному звонку, - сказал я. - Брат говорил, что позвонит из этой самой Шарлотты или откуда-нибудь еще?

- Из Шарлотты Амали на острове Сент-Томас. Да. Он сказал, что если сможет, позвонит, если нет - обязательно напишет. Он уже собирался вешать трубку, когда поколебался и сказал... - Она нахмурилась и, чуть помолчав, продолжала: - Я пытаюсь вспомнить его точные слова. Кажется, он упомянул, что столкнулся с чем-то странным, о чем лучше не говорить по телефону, и если с ним что-то случится, мне следует искать в окрестностях белого света. - Лейси беспомощно развела руками. - Больше он ничего не добавил и, казалось, пожалел о сказанном. Впоследствии мне так и не удалось вспомнить наверняка, упоминал ли он о маяке или мне только показалось, что он намеревался об этом сказать. Во всяком случае, затем он немного помолчал и добавил:

Эрнест сузил глаза так, как всегда это делал, когда счастливый хмель начинал вытеснять мрак пьянки. Я видела, что приближается катастрофа, но не отвела взгляда. Не знаю почему, просто мне показалось важным продолжать смотреть на него. Я тогда еще подумала, что надо просто не отступать и тогда до Хемингуэя дойдет, какой свиньей он будет, если все-таки сделает это. Причем не наедине, а при свидетелях, чего прежде никогда себе не позволял. Теперь, напиваясь, он мог быть жестоким, но только не на людях. На людях, когда окружающие могли его осудить, он всегда был само очарование.

— Ты пьян, Клоп, — негромко констатировала я, продолжая смотреть ему в глаза.

\"Ладно, забудь об этом, сестренка. Наверное, у меня просто разыгралось воображение. Я позвоню или напишу с Сент-Томаса. Веди себя хорошо\". - Она судорожно вздохнула. - Харли всегда говорил мне вести себя хорошо, как будто не я, а он был старшим.

Я была уверена в том, что, если не отступлю и не сломаюсь, Хемингуэй поймет, каким это будет для меня унижением, если он ударит меня при всех, и каким унижением это станет и для него тоже. И тогда он этого не сделает, а, наоборот, впредь будет любить меня еще сильнее и будет еще больше заботиться обо мне, о нас.

— Садись, — тихо повторила я. — Позволь мне отвезти тебя домой.

Последовала короткая пауза. Наконец я сказал:

И тут Эрнест замахнулся на меня.

Я не отвела взгляда. Могла бы отвести. Наверное, должна была так поступить. Возможно, мне даже следовало бы откинуться назад, переползти на пассажирское сиденье и пустить его за руль. Но у меня было такое чувство, что если я это сделаю, то лишусь последней частички себя настоящей. В любом случае все произошло слишком быстро. Он дал мне пощечину. Изо всей силы, так, что лицо обожгло.

- Он и в самом деле собирался совершить кругосветное плавание?

Я повернула ключ зажигания и, продолжая смотреть Хемингуэю в глаза, включила передачу. Я ничего ему не сказала, просто смотрела. Потом отпустила педаль тормоза, плавно нажала на газ и медленно, но уверенно въехала на его драгоценном «линкольне» прямо в дерево.

- Да. Через Панамский канал, затем в романтические южные моря, полные прекрасных танцовщиц в набедренных повязках... Проклятие, я не хочу выставлять его на посмешище и тебе этого не позволю! Со времен Слокума это проделали сотни маленьких яхт. Почему ему было не попытаться? Или ты думаешь, с его стороны было бы умнее остаться на берегу и воплощать свои мечты с помощью марихуаны или героина?

Когда автомобиль врезался в ствол, я постаралась зафиксировать в мозгу все звуки, как «ронг-караронг-ронг-ронг» пулемета. Звук не был похож на треск, но близко к этому. «Ранч»? Передняя часть машины — хромированный бампер, радиаторная решетка и колеса с красивыми белыми флипперами, которыми Эрнест так гордился, — сложилась пополам: дерево въехало прямо в середину корпуса. Это сопровождалось шипением, но звук был не агрессивный, машина еще недостаточно прогрелась, чтобы выпустить много пара.

- Я вовсе не собирался критиковать или смеяться над ним, - заметил я.

Да, подумала я, «ранч» и «сссс».

Я плавно повернула ключ и заглушила двигатель. Не «клик», а «тик»: отрывистый такой звук, но без «к» в начале.

Открыла дверь со стороны водителя — «санк» — вышла. «Чш-чш» — это мои практичные туфли без каблука скользнули по мостовой.

Конечно, я немного покривил душой. Что ни говори, а мир наш насчитывает по окружности двадцать четыре тысячи миль. Для человека, который преодолевает в день пятьдесят, пусть даже сто миль, это не путешествие, а скорее жизненный путь. Возможно, мои скандинавские предки и правда были неплохими мореходами, но с тех пор прошло немало времени. А я, при всей своей любви к рыбалке, отношусь к морям довольно прохладно. По мне человек, который видел один океан, может считать, что видел и все остальные.

Дверь в машину я оставила открытой, а ключ — в замке зажигания.

— Ладно, Хемингуэй, — сказала я. — Машина в твоем распоряжении.

Лейси молчала.

И ушла.

Я отправилась домой, стараясь не слышать громких голосов за спиной. Чего только они не говорили: и «Coño!», и «¿Viste eso?», и «Hijo de puta!»^[21].

И поверх всех этих криков встревоженных людей — пьяные вопли Эрнеста:

- Ладно, - проговорил я, - будем считать, что с судовождением, навигацией, кораблестроением и тому подобными материями мы разобрались. Эрудицию свою я повысил, а теперь, пожалуй, нам следует подумать о том, как бы наведаться в это самое Фаро Бланке. Увы, нас отделяет от него несколько сотен миль. Придется опять пересечь Гольфстрим и вернуться в старые добрые Соединенные Штаты. Но, прежде чем, мы покинем Нассау, сдается мне, надо вспомнить о еще одном сомнительном деле. Ты весьма старательно избегала упоминать о нем как мне, так и полицейским, и любопытному журналисту не терпится узнать, почему. Лейси не смотрела на меня.

— Тупая сука! Ты тупая сука!

- Я... я не понимаю, о чем ты говоришь.

Утром он вполне может ничего этого и не вспомнить, внушала я себе. Я начала немного успокаиваться, после того как разбила машину, хотя делать это, конечно, не следовало. Похоже, я начинала потихоньку сходить с ума, как сходил с ума Эрнест, одержимый поисками немецких субмарин. А может, я всегда была такая. Может, я всегда была сумасшедшей и Хемингуэя именно это во мне и привлекало, что бы он там ни говорил.

Если нам повезет, утром он ничего не вспомнит, а я не стану ему напоминать, думала я. Скажу, что попали в небольшую аварию и он, как хороший муж, отослал меня домой, а сам остался присмотреть за машиной. На этом, может, все и закончится. Я спрячу это воспоминание туда, где оно не будет причинять мне боль, если я сама ему этого не позволю. А Эрнест будет помнить только грандиозный ужин и счастливую пьянку, которая вылилась в небольшой инцидент на дороге. Возможно, после этого у меня даже получится уговорить его, чтобы он в следующий раз позволил Хуану отвезти нас в город. А если даже он все вспомнит, что ж, его мрак был того сорта, который с утра всегда рассеивается. Это только я цепляюсь за переживания, и на краешке моего сердца постепенно начинает скапливаться горечь.

- Ну конечно, - сказал я. - Ты просто взяла напрокат велосипед, прихватила фотоаппарат и отправилась на осмотр достопримечательностей. И совершенно случайно забрела в некое место, где, опять же по чистой случайности, прогуливался кровожадный парень с пистолетом.

«Финка Вихия», Сан-Франсиско-де-Паула, Куба



- Мне позвонили по телефону, - проговорила она. - Женщина. Она позвонила мне в гостиницу. Спросила, та ли я молодая особа, которая потеряла что-то в море. И сказала, что если я хочу найти пропажу, мне нужно на следующий день в два часа подняться на площадку для оркестра в парке \"Ройал Виктория\". Сказала, что я должна одеть на себя что-то белое и голубой галстук - последний можно повязать как угодно, лишь бы его было видно - и тогда со мной свяжется какой-то человек. Еще она говорила, что... что родственник, о котором я беспокоюсь, впутался в серьезную противозаконную историю где-то в Карибском бассейне, так что если я хочу вновь увидеть его, то должна не привлекать к себе внимание властей. - Она поколебалась и продолжала: - Вот почему, Мэтт, я готова была пойти на все, чтобы удержать полицию от лишних вопросов... Эта женщина не назвала своего имени. Понятия, не имею, как нам ее отыскать. Я никогда прежде не слышала ее голоса.

Август 1943 года

Из «Кольерс» позвонили, когда наш «линкольн» еще был в ремонте после «небольшой аварии», о которой Эрнест так ничего и не вспомнил. Редактор сказал, что у них для меня пока ничего нет, но, если я приеду в Нью-Йорк, он поможет мне с аккредитацией в Лондоне.

- У нее было английское или американское произношение?

Утром в день моего отъезда мы устроили прощальный завтрак в патио у бассейна.

- Скорее американское, но изысканное. Восточное побережье, может, немного к югу, но не слишком далеко. Что мы должны по-твоему предпринять?

— Я мог бы поехать с тобой, не будь все это связано с пропагандой, — сказал Эрнест.

Я изобразил на лице сосредоточенность.

Он ждал новых приказов и все еще носился с идеей потопить последнюю немецкую субмарину. В мае генерал Роммель бежал из Африки, союзники только что захватили Сицилию и теперь усиленно бомбили порты и заводы нацистов. Даже если бы немцы и могли продолжать строить подводные лодки в таком количестве, чтобы послать в наши края парочку лишних, им бы сильно не поздоровилось при спуске на воду и уж тем более на пути через Атлантику. Но Эрнест был одержим субмаринами, которых больше не существовало. Я научилась заводить разговор о поездке на войну до того, как он начинал выпивать. Захмелев, муж принимался обвинять меня в том, что я специально затеваю ссоры, чтобы найти предлог уехать и оставить его одного: «Ты превратилась в чертову примадонну-писательницу и бросаешь меня в тот момент, когда я занят самым важным делом своей жизни. И плевать, что я половину последнего года опекал тебя и вычитывал твой роман!»

Однако на трезвую голову он не возражал, а был даже за. Поэтому я, не обращая внимания на все его пьяные капризы и обиды, потихоньку готовилась к поездке в Нью-Йорк, чтобы просмотреть там гранки романа и продолжить переговоры с «Кольерс».

- Думаю, в данный момент нам следует поднапрячь свои умственные способности, и решить, какое вино лучше всего подходит к жареной утке с апельсинами, которая значится у них в меню...

— Клоп, ты великий, просто уникальный писатель, — сказала я, прислушиваясь, не приехала ли машина; моя сумка уже стояла у парадной двери. — Ты настолько гениальный, что все, что рождается в твоей голове, становится великой книгой, причем тебе для этого совсем не надо испытать все на собственной шкуре. А я никудышная писательница…

— Не принижай себя, Муки. Ты написала прекрасную книгу, и позволь себе роскошь гордиться ею. Ты слишком талантлива, чтобы заниматься заказной журналистикой, даже если это не переродится в писанину в целях пропаганды.

Еда, когда она прибыла, восстановила мое доверие к кулинарным способностям жителей Багамских островов, и я мысленно внес \"Кафе Мартинкуэ\" в список заведений, где уже фигурировали \"Сталлмастергарден\" в Стокгольме и \"Да Луизиэнн\" в Сан Антонио, в штате Техас; места, в которых даже такой невежественный пожиратель картошки и мяса, как я, мог наткнуться на превосходное блюдо. Напоследок мы заказали кофе и бренди - Лейси получила еще какое-то сладкое дамское блюдо - и настала пора уходить. Снаружи уже было совершенно темно. На трехполосном подъездном пути не оказалось ни одного такси.

Было утро, и солнце еще не так сильно припекало.

- Я вернусь и попрошу швейцара вызвать такси, - предложил я.

— Ох, Бонджи, может, я, конечно, и талантливая, но вот только я не могу работать так, как ты. Мой способ больше похож на клизму. События сперва входят в меня, а потом выходят. Чтобы о чем-то написать, я сначала должна выйти из дома, увидеть все своими глазами и подробно все записать. Как «ронг-караронг-ронг-ронг». Клоп, мне надо поехать на войну хотя бы для того, чтобы собрать материал для новой книги. И в любом случае я знаю, что буду писать правдивые статьи, а если вдруг перестану устраивать «Кольерс», они всегда смогут найти более сговорчивого репортера.

- Нет, давай пройдемся в казино и посмотрим, что оно из себя представляет, - возразила Лейси. - Помнишь, таксист говорил, что там полно такси.

— Почему бы не посылать на войну литераторов, но не в качестве корреспондентов-пропагандистов или сочинителей листовок, а просто как свидетелей, которые напишут потом правду, если ее нельзя сказать прямо сейчас? Британцы используют своих писателей именно в таком качестве. И артистов тоже. Может, мне удастся получить работу в Англии. Тогда мы сможем быть вместе.

— И будем счастливы, как в Испании, — добавила я.

- Послушай, милая, ты обратилась ко мне за защитой. Не стану изображать из себя искушенного телохранителя, но мне кажется, что полуночная прогулка по лесу не пойдет нам на пользу, равно как и то, что мы торчим здесь, на свету...

— Мы ведь были счастливы в Испании, да?

— Мы принадлежим друг другу, Бонджи.

- Оставь этот менторский тон, - проговорила она. - Пойдем.

— Но я не могу никуда уехать, пока мы не очистим Карибское море от германских субмарин.

— Когда-нибудь эта война закончится, и впереди у нас будет целая жизнь, — сказала я.

Я пожал плечами и вслед за ней зашагал по протянувшейся между деревьями бетонной дорожке в сторону большого освещенного здания на холме, в котором, похоже, помимо азартных игр, размещалась еще и солидная гостиница. Я слегка поотстал, но не упускал из вида ее белое платье.

— Ты думаешь? А вдруг к тому времени, когда она закончится, мы будем уже слишком старыми, чтобы как следует покувыркаться?

— Если так, то для тебя я постараюсь даже в старости оставаться красивой и веселой.

- Мэтт...

— Ты всегда будешь прекрасной, миссис Бонджи, — заключил Хемингуэй.

Приехала машина, я встала, наклонилась к Эрнесту и поцеловала его — нежно, медленно, с любовью.

— Будь осторожнее на солнце, мистер Бонджи. Не хочу, чтобы ты превратился в Ансельмо.

Ее прервал резкий предостерегающий свист из-за деревьев. Я этого ждал и потому сразу же бросился на землю. Лейси поворачивалась, извлекая из своей белой сумочки что-то маленькое и блестящее и направляя его на меня. Я перекатился в сторону, и маленький пистолет последовал за мной. Дальше путь преграждали кусты на краю дорожки, так что мне не оставалось ничего другого, как ждать, пока она выстрелит. Тут из темноты слева от меня раздался оглушительный звук выстрела, и Лейси рухнула на землю.

Viejo, так мы называли этого персонажа из «По ком звонит колокол», что в переводе с испанского означает «старик».

— Ах, Муки, — он тоже встал, — я никогда не стану Гэри Купером, даже если помоюсь и надену элегантный костюм. Ты знала об этом, когда выходила за меня замуж.

Я обняла Эрнеста и посмотрела в его печальные глаза:

Я с облегчением вздохнул, поднялся на ноги и медленно направился к ней, отряхивая одежду. В кустах послышался шорох. Я оглянулся. Когда приходится действовать в темноте, все преимущества на стороне человека с темной кожей. Я с трудом разглядел стоящего там Фреда. В руке у него поблескивал большой револьвер с достаточно странными по американским понятиям пропорциями: кажется, старый здоровяк \"Уэбли\" калибра 0, 455.

— Я буду очень стараться стать хорошей миссис Бонджи. Я знаю, что была плохой, но приложу все силы, чтобы исправиться, только сначала я должна поехать в Европу, а иначе уже никогда не смогу это сделать.

— А я не был хорошим мистером Бонджи, — вздохнул Эрнест. — Я недостаточно хорошо тебя защищал и, что хуже всего, насмехался над тобой. Но ты же знаешь, Муки, что на самом деле я тобой восхищаюсь. И начиная с этого дня, прямо с этой минуты обещаю, что больше никогда не буду плохо себя вести.

- Все в порядке, Эрик? - прошептал он.

— И не скучай по мне слишком уж сильно, — попросила я и снова поцеловала его — нежно, медленно, с любовью. — Я скоро вернусь.

— Знаю. Просто не люблю оставаться один, меня это бесит.

— Я тоже не люблю оставаться одна, и меня это бесит. Но ты иногда бесишь сильнее.

- Я-то в порядке, - ответил я, - а вот с тобой что случилось? По-моему, ты не слишком спешил. Свистнул ты вовремя, но вот с выстрелом тянул. В следующий раз предупреждай, пожалуйста, что твои убеждения не позволяют тебе стрелять в молодых и красивых девушек, и я подыщу себе напарника без комплексов. - Фред молчал. Я еще раз вздохнул, все еще несколько судорожно, и сказал:

— Буду водить компанию с кошками, — улыбнулся Эрнест.

- Прости, пожалуйста. Я погорячился. Забудь об этом. Теперь тебе лучше исчезнуть, пока тут не собралась толпа. Да, прихвати это с собой. - Я присел, вынул из руки лежащей девушки маленький пистолет и протянул ему. - Закопай его поглубже. Этой штуки никогда не существовало. Немедленно свяжись с Вашингтоном, а потом найди меня.

— Хорошо, только не спи вместе с ними на полу, Клоп. Это вредно для твоей спины.

— Буду читать им твои письма. Когда ты будешь писать из Лондона и потом откуда-нибудь еще, а я забуду наш секретный код, то попрошу кошек напомнить его мне.

- Да, сэр.

— Но ты смотри и правда не забудь.

— Если повидалась с Робертом Капой, значит ты в Африке, — сказал Эрнест. — А если упомянешь Херба Мэттьюса — то в Испании.

— В Италии.

Преувеличенная уважительность свидетельствовала о том, что он не доволен мной, моими распоряжениями или чем-то еще. Что ж, в данный момент я тоже не испытывал особого восторга от его поведения: он чуть было не позволил меня убить. Однако в темноте он действовал хорошо - этого у него не отнять. Он просто исчез. Мгновение назад он стоял здесь, а в следующее мгновение передо мной остались только темные кусты и деревья. Сверху и снизу до меня доносились голоса людей, расспрашивающих друг друга, где раздался шум. Белая маленькая фигура на земле слабо пошевелилась.

— Я тебя проверял, миссис Бонджи.

- Мэтт? - прошептала она.

— И ты приедешь, если с этой подлодкой будет покончено до моего возвращения?

— Боюсь, что вряд ли. В этот раз мы, как только получим приказ, будем патрулировать море два или три месяца. Ты же не пробудешь там так долго.

- Я здесь, малышка, - ответил я, вновь приседая.

— А если пробуду?

— Тогда конечно. Если охота на субмарину закончится раньше, чем ты заберешься обратно ко мне в постель, я прилечу в Лондон, влезу через окно в твой номер и буду любить тебя, как сумасшедший.

- Будь ты проклят, - прошептала она. - Будь ты проклят, будь ты проклят, будь ты проклят! Морган доберется до тебя. А если это не удастся ему, найдется кто-нибудь другой, человек, который давным-давно мечтает с тобой рассчитаться.





- Морган, - повторил я. - Который. Морган, сэр Генри или мировой судья?

Приехав в Нью-Йорк, я почувствовала себя разжиревшей, обрюзгшей и старой. Чтобы избавиться от этих малоприятных ощущений, я прошлась по врачам, проколола курс витаминов и заглянула к дантисту. Я отремонтировала туфли, чтобы они стали крепче и соответствовали условиям военного времени. Подстриглась и покрасила волосы в светло-каштановый цвет, как хотел Эрнест, именно такие были у Марии из романа «По ком звонит колокол». Светская жизнь Нью-Йорка показалась мне скучной, а вот когда Патрик приехал из школы-пансиона, это было весело.

С книгой, которую я в итоге решила назвать «Лиана» — по имени главной героини, — все продвигалось быстро и гладко. Ну разве что меня немного расстроили предваряющая выход романа заметка, где меня называли не иначе как жена Эрнеста Хемингуэя, и фотография для обложки, на которой я выглядела настолько же старой, насколько себя ощущала. Но все эти мелочи не имели особого значения на фоне по-настоящему важных событий: «Лиану» обсуждали в «Книге месяца», а на студии «Парамаунт пикчерз» поговаривали о возможной экранизации. И Театральная гильдия тоже проявила интерес к роману, вот только их надменная импресарио «Я-знакома-со-всеми-важными-людьми-так-что-послушайте-меня» покровительственным тоном заявила, что моя «межрасовая история любви» не найдет отклика у публики, если я не сделаю главную героиню белой, причем сказала это с такой уверенностью, что мне захотелось натереть ей рот острым перцем.

- Шути, шути. Он все равно разыщет тебя, - с яростью прошептала она. - А кроме него есть еще одна твоя старая-старая подруга, которая от души посмеется, когда узнает о твоей смерти. Ты ей многим обязан. Именно она наткнулась на тебя этим летом и связалась с нами. Она называет себя... Нет, не стану тебе говорить. Ты знал ее под другим именем и в другом месте. Она долго ждали случая поквитаться. Остерегайся обижать женщин, Мэтт!

Прошли уже три недели сентября, а мои бумаги для поездки в Европу до сих пор еще не были готовы. Я переехала из «Беркшира» в более дешевый «Глэдстоун», свила в номере гнездышко и украсила его фотографиями Эрнеста, кошек и «Финки». Я так тосковала по мужу, что все наши ссоры больше ничего для меня не значили. Это были всего лишь жалкие обломки, выброшенные на берег после моего растянувшегося на долгие месяцы плавания в море нового романа и его долгого плавания в настоящем море.

- Кем бы она ни была, ей придется запастись терпением, - заметил я. - Ко мне уже выстроилась очередь. Каждому клиенту обещаю по пуле.

Я стала уезжать на уик-энд в Вашингтон. По субботам Рузвельты приглашали на ужин гостей, и в итоге я перезнакомилась со всеми послами в городе. А по воскресеньям миссис Рузвельт лично готовила на ужин омлет.

- Мне твоей пули не досталось.

Мы с Эрнестом регулярно обменивались любовными письмами. Я почти сразу, как приехала в Нью-Йорк, посмотрела «По ком звонит колокол» и заверила Хемингуэя, что критики пишут полную ерунду: картина вовсе не напичкана политикой, как они утверждают. Главные герои, которых играют красавец Гэри Купер и прекрасная Ингрид Бергман, просто очень хорошие люди, а фашисты именно такие, какими и должны быть все отрицательные киногерои. Да, фильм получился длинный, но это потому, что он рассказывает о важных вещах. И если бы зрителям разрешали курить в зале, то никто бы и не подумал, что три часа — это долго. Только вот режиссер напрасно использовал не черно-белую, а цветную пленку. Из-за этого все (грим, декорации) выглядело немного ненастоящим. Но это была дань моде, зрители тогда рвались на цветные фильмы, а Ингрид Бергман в роли Марии с короткими светло-каштановыми волосами и синими-синими глазами выглядела просто потрясающе.

Эрнест написал, что рад за фильм и что я лучший судья, чем все эти вшивые кинокритики. Он много рассказывал о Бамби, который теперь уже был лейтенантом военной полиции и приезжал к отцу в отпуск из Мичигана, со своего первого места службы в Форт-Кастере. После отъезда сына Эрнест пожаловался, что так сильно скучает по нему и по мне, что боится умереть от тоски. Я ответила, что не могу стать причастной к такой болезненной смерти и что мне тоже грустно и одиноко, что он для меня важнее всего на свете и, если он действительно не в силах перенести нашу разлуку, я откажусь от предложения «Кольерс» и вернусь к нему. Но Хемингуэй по-прежнему все еще ждал разрешения снова выйти патрулировать на «Пилар», причем на этот раз они должны были базироваться в Гуантанамо.