Ф* прищурилась и долго, пристально смотрела на меня. Затем положила на стол руки, сплела их и принялась хрустеть пальцами. Я насчитал десять щелчков. На этот хруст оборачивались все сидевшие за соседними столиками. Раздавался такой сухой пронзительный треск, будто о колено ломают багет трехдневной давности. Не всякий – без разницы, мужчина или женщина – способен делать это так громко. Как я потом выяснил, громко хрустеть так всеми пальцами было у нее непременной привычкой, если она волновалась и что-то предвкушала. Но тогда я этого не знал и решил, что она чем-то недовольна. Возможно, не следовало мне выбирать «Карнавал», но что уж тут… Мне давно нравится это произведение Шумана, и на меня можно сердиться, бросаться с кулаками, но лгать я не стану.

– Вы уверены, что именно «Карнавал»? Именно его из фортепианной музыки всех времен и народов вы возьмете на необитаемый остров? – спросила Ф*, нахмурившись и подняв длинный палец – словно бы стараясь в чем-то удостовериться.

После таких слов я и сам засомневался. Действительно ли я готов ради красивой фортепианной музыки Шумана, что сродни разноцветному калейдоскопу, но бессвязна, выходит за пределы человеческого разума, отказаться от «Гольдберг-вариаций» и «Хорошо темперированного клавира» Баха, от поздних сонат Бетховена и его героического и в то же время чарующего Третьего концерта?

Ненадолго повисла гнетущая тишина. Ф*, будто проверяя, все ли в порядке у нее с руками, несколько раз крепко сжала кулаки. Затем произнесла:

– У вас прекрасный вкус. И я в восторге от вашего мужества. Пожалуй, поддержу вас… Я бы тоже выбрала «Карнавал» Шумана.

– Серьезно?

– Серьезно. И мне давно нравится это произведение. Сколько ни слушаю, оно, как ни странно, не приедается.

Мы еще сколько-то разговаривали о «Карнавале». Заказали бутылку пино-нуар, выпили ее. Вот так в тот вечер мы и подружились. Стали, так сказать, друзьями по «Карнавалу». Однако дружбе нашей суждено было продлиться лишь полгода…



Вдвоем с нею мы основали подобие личного клуба любителей «Карнавала». Никаких правил, по которым нас в нем должно было оставаться только двое, не существовало, но другие члены так и не появились. Попросту не нашлось больше никого, кто любил бы «Карнавал» Шумана так же, как мы.

С тех пор мы переслушали изрядное количество пластинок и компакт-дисков с записью «Карнавала». Стоило узнать, что кто-то где-то играет это произведение, – непременно шли вдвоем на концерт, чего бы нам это ни стоило. Если верить записям у меня в блокноте (а я оставлял подробные заметки о каждом исполнении), мы сходили на концерты трех пианистов, послушали в общей сложности сорок две пластинки и компакт-диска с записями «Карнавала». И, конечно, перемыли косточки каждому исполнителю. Немало пианистов разных времен и народов записывали «Карнавал», произведение популярное, но при этом мы заметили, что далеко не каждое исполнение можно счесть приемлемым.

Каким бы технически идеальным ни было исполнение, но, если техника хоть немного не совпадала с музыкой, все сводилось к путаным движеньям пальцев, и пропадала вся привлекательность. Настолько это непростое для исполнения произведение, что средние пианисты с ним попросту не справятся. Конкретных имен я называть не стану, но нередко даже признанные пианисты только портят его, исполняя без всякой изюминки. Такое впечатление, что многие держались от него на почтительном расстоянии. Например, Владимир Горовиц всю свою жизнь с удовольствием исполнял музыку Шумана, но почему-то не оставил ни одной достойной записи «Карнавала». То же самое можно сказать о Святославе Рихтере. И, думаю, вряд ли я один хочу когда-нибудь услышать «Карнавал» в исполнении Марты Аргерих.



К слову, современники Шумана не понимали всю прелесть его музыки. Ни Мендельсон, ни Шопен не ценили его фортепианные произведения. Даже его супруга Клара (известная в то время пианистка), преданно продолжавшая исполнять произведения мужа и после его кончины, в глубине души считала, что ему следовало бы сочинять классические оперы и симфонии, а не подобные причудливые опусы. Шуман не любил классические формы вроде сонат, и потому пьесы его зачастую превращались в довольно бессвязные фантазии. Он отошел от сложившихся классических форм и встал у истоков новой музыки романтизма, которая в глазах большинства современников выглядела лишь эксцентричными произведениями без определенной основы и содержания. В результате именно эта эксцентричность и стала мощной силой для продвижения романтической музыки.



В общем, где-то с полгода мы увлеченно слушали «Карнавал», когда только могли. Но не только его – иногда и Моцарта, и Брамса, но всякая наша встреча непременно заканчивалась тем, что мы внимательно слушали чье-либо исполнение «Карнавала», а затем обменивались впечатлениями. Обычно я выступал секретарем клуба и записывал резюме наших обсуждений. Ф* несколько раз бывала у меня, но куда чаще я наведывался к ней – а все потому, что она жила в центре города, а я на окраине. Когда мы прослушали все сорок два исполнения, «лучшим» для нее оказался Артуро Бенедетти Микеланджели (запись для фирмы «Angel»), у меня – Артур Рубинштейн (RCA). Мы скрупулезно оценивали каждый диск, но, конечно же, не придавали распределению мест особого значения. Для нас это было просто-напросто небольшим побочным развлечением. Гораздо важнее было вдумчиво беседовать о любимой музыке, ощущать, что мы просто без всякой цели делимся друг с дружкой своим воодушевлением.

Если часто встречаться с женщиной на десять лет младше, в обычной семье уже давно вспыхнула бы искра раздора, но моя жена насчет Ф* даже не беспокоилась. Что и говорить, ее безразличие вызывалось в первую очередь уродливым лицом той женщины. У жены не было ни малейших подозрений, что нас с Ф* может связывать нечто сексуальное. Жена, похоже, считала нас парочкой каких-то ботанов. Сама она классику особо не любила: концерты навевали на нее скуку. Ф* моя жена называла «твоя подружка». Иногда – с налетом иронии: «твоя прелестная подружка».

— Сенат все еще обсуждает сборы азиатских налогов? — спросил он.

С мужем Ф* я не встречался (детей у нее не было). Возможно, так просто совпадало, что при моих посещениях мужа ее дома не бывало, – или же она специально выбирала время, когда его нет, чтобы позвать меня к себе. А может, муж просто подолгу где-то работал, поди пойми. Вообще-то, к слову, я не был уверен, имелся ли он у нее вообще, потому что она не рассказывала о нем совсем ничего. И, насколько я помню, в доме у нее почти не было признаков и следов мужчины. При этом сама она говорила, что замужем, а на безымянном пальце левой руки у нее ослепительно поблескивало золотое кольцо.

— И конца этому не видно. Из-за Катона. Но как только Целер прекратит регистрацию кандидатов, я пошлю моего плебейского трибуна Флавия к плебеям с моим законопроектом о земле, выхолощенным из-за этого назойливого дурака Цицерона! Ему удалось удалить из закона все общественные земли старше трибуната Тиберия Гракха. И потом он объявил, что ветераны Суллы — те самые, кто связались с Катилиной! — должны сохранить свои земли. И что Волатеррам и Аррецию следует позволить удержать их общественные земли. Поэтому большую часть земель для моих ветеранов придется выкупать, а деньги для этого взять из налогов с Востока. И моему бывшему зятю Непоту пришла в голову потрясающая идея. Он предложил отказаться от портовых сборов и налогов по всей Италии. И Сенат посчитал это замечательным. Он получил consultum от Сената и провел свой закон через Трибутное собрание.

О своем прошлом Ф* тоже не упоминала ни словом. Ни откуда она родом, ни в какой семье воспитывалась, ни где училась, ни кем работала. Стоило мне поинтересоваться чем-нибудь личным, как она отговаривалась лишь уклончивыми намеками или же просто улыбалась в ответ. Знал я лишь то, что занимается она чем-то очень специальным (причем не в крупной компании) и живет вполне богато. У нее просторная квартира в роскошном доме в квартале Дайкан-яма, утопающем в зелени, ездит она на седане «БМВ» последней модели. В гостиной дорогая аудиоаппаратура: предусилитель и компакт-диск-плейер «Accuphase» с хай-тековыми колонками «Linn». Одета она бывала всегда красиво и опрятно. Хоть я и не разбираюсь толком в женской одежде, но даже мне было понятно, что вся одежда у нее от первоклассных кутюрье и стоит немало.

— Умно! — оценил Цезарь. — Это значит, доход государства от Италии снизится до двух статей — пятипроцентный налог на освобождение рабов и рента с общественных земель.

В разговорах о музыке она бывала весьма красноречива. Слушая мелодию, улавливала нюансы, которые могла описать быстро и толково. Музыкальные познания у нее были глубоки и обширны. Однако во всем остальном она оставалась загадкой: никогда не открывалась, как я ни пытался ее разговорить.

— Я хорошо выгляжу на этом фоне, не правда ли? Кончится тем, что казна не увидит ни одного лишнего сестерция от моей работы — с потерей портовых доходов и потерей ager publicus, когда их передадут моим ветеранам. Да еще затраты на покупку дополнительной земли.

Однажды она завела разговор о Шумане.

— Ты знаешь, Магн, — сказал Цезарь недовольно, — я всегда надеюсь на то, что придет день, когда все эти умные люди начнут думать о своей родине больше, чем о наказании своих врагов. Каждый их политический шаг нацелен на то, чтобы кого-то ущемить и покарать, или на то, чтобы защитить привилегии очень немногих. Почти ничего не делается ими ради Рима или его владений. Ты очень постарался, чтобы увеличить владения Рима и набить его общественный кошелек. В то время как они очень постарались поставить тебя на место — за счет бедного Рима. В письме ты говорил, что я тебе нужен. И вот я здесь к твоим услугам.

– Шуман, как и Шуберт, в молодости заразился сифилисом, толком не вылечился, и в голове у него со временем стали усиливаться отклонения. К тому же у него изначально имелась предрасположенность к шизофрении. В жизни он страдал от навязчивых слуховых галлюцинаций, а когда тело начинало трясти – не мог остановиться. Кроме того, считал себя одержимым бесами: буквально верил, что они существуют. Когда такая жизнь в нескончаемом кошмаре стала ему невмоготу, он попытался покончить с собой, бросился в Рейн. И вот так сумасбродные мысли и окружающая действительность перемешивались у него внутри. «Карнавал» – раннее его сочинение, поэтому бесы здесь еще не напроказили. Действие пьесы происходит во время карнавала, повсюду яркие маски. Но это не просто веселый карнавал – в музыке один за другим появляются персонажи, которые вскоре должны стать чудовищами. Как будто представляясь публике перед спектаклем, все они появляются в веселых масках, а вокруг дует зловещий ветер скверной ранней весны. Всем раздают кровоточащее мясо: карнавал – благодарное прощание с плотью, впереди Пост. Вот такая это музыка.

— Миниций! — рявкнул Помпей.



— Да, Гней Помпей? — с готовностью откликнулся хозяин гостиницы.

– Поэтому исполнитель должен музыкальными средствами выразить не только маски участников, но и те лица, что под ними, так? – уточнил я.

— Принеси нам письменные принадлежности.

Она кивнула.

— Однако, — заметил Цезарь, закончив писать короткое письмо, — думаю, будет лучше, если мою петицию с просьбой зарегистрировать мою кандидатуру на консула in absentia огласит Марк Красc. Я передам ему это письмо с посыльным.

– Именно. И я считаю, что, если не удается такое выразить, нет никакого смысла и браться за это произведение. «Карнавал» – в каком-то смысле кульминация веселья, но, если угодно, как раз в этот миг и проступают лица бесов, обитающих в глубине души. Звуки веселья выманивают их из мрака. – Она умолкла, затем продолжила: – Так или иначе, мы все живем с масками на лицах. Обходиться без маски в этом жестоком мире, увы, невозможно. Под маской дьявола может скрываться лицо ангела, под маской ангела – дьявол. А так, чтобы один без другого, не бывает. Таковы мы сами, таков «Карнавал». И Шуман сумел одновременно разглядеть эти разные слои – и личины, и настоящие лица людей. Все из-за того, что у него самого душа дала глубокую трещину. Потому что он жил, зажатый в удушливом зазоре между маской и своим истинным я.



— А почему я не могу огласить твою петицию? — спросил Помпей, которому не понравилось, что Цезарь предпочел Красса.

Возможно, она хотела на самом деле сказать: «Уродливая маска и красивое лицо, красивая маска и уродливое лицо». Мне тогда так показалось. Вероятно, она говорила о чем-то своем.

— Потому что я не хочу, чтобы boni поняли, что мы с тобой пришли к какому-то соглашению, — терпеливо объяснил Цезарь. — Ты уже их удивил тем, что бросился вон из Палаты, объявив, что отправляешься на Марсово поле — увидеться со мной. Не надо недооценивать их, Магн, пожалуйста. Они умеют отличить редиску от рубина. Связь между тобою и мной должна сохраниться в секрете на некоторое время.

– Наверняка у некоторых маска так прилипает к лицу, что не отодрать, – сказал я.

— Да, я понял, — сказал Помпей, немного успокоившись. — Я только не хочу, чтобы ты уделял внимания Крассу больше, чем мне. Я не против того, чтобы ты помог ему с законами о сборщиках налогов и взятках, направленными против всадников. Но сейчас намного важнее получить землю для моих солдат и ратифицировать мои поселения на Востоке.

– Да – пожалуй, есть и такие, – тихо ответила она и слабо улыбнулась. – Но даже если маска прилипнет навсегда, под ней все равно останется то же настоящее лицо.

– Только никто не сможет его увидеть.

— Согласен, — спокойно ответил Цезарь. — Отправь Флавия к плебеям, Магн. Это способ втереть очки некоторым.

Она покачала головой:

В этот момент прибыли Бальб и Бургунд. Помпей радостно приветствовал гадитанского банкира, а Цезарь обратил внимание на крайне усталый вид Бургунда. Его мать сказала бы, что Цезарь проявил невнимание к такому пожилому человеку, как Бургунд, заставляя его грести по двенадцать часов в день в течение двенадцати дней.

– Должен быть тот, кому видно. Он непременно где-то есть.

— Я ухожу, — объявил Помпей.

– Однако разглядевший это Роберт Шуман в итоге счастья так и не обрел. Из-за сифилиса, бесов и шизофрении.

Цезарь проводил Великого Человека до выхода из гостиницы.

– Зато оставил по себе великолепную музыку. Он написал такие прекрасные произведения, какие были б не под силу другим, – сказала она и громко, звонко захрустела пальцами, одним за другим. – Из-за сифилиса, бесов и шизофрении. А счастье – всегда понятие относительное, разве нет?

– Возможно, – ответил я.

— Веди себя тихо. Пусть все думают, что ты борешься сам, без чьей-либо помощи.

– Владимир Горовиц как-то записал для радио сонату Шумана фа-минор, – сказала она. – Знаете ту историю?

— Крассу не понравится, что ты послал за мной.

– Нет, впервые слышу, – ответил я. Третья соната Шумана – пожалуй, весьма непростое произведение и для исполнителей, и для слушателей.

— Может быть, он и не узнает. Он был в Палате?

– Когда же услышал запись по радио – жутко расстроился и схватился за голову, до того ужасным показалось ему собственное исполнение.

— Нет, — усмехнулся Помпей. — Он говорит, что это слишком вредно для его здоровья. Когда он слушает Катона, у него начинает болеть голова.

Ф* некоторое время вращала в руке бокал с недопитым красным вином и пристально смотрела на него. А затем промолвила:



– Горовиц тогда сказал: «Шуман был сумасшедшим, а я все испортил!» Великолепно, правда?

Когда Сенат собрался через час после рассвета в четвертый день июня, Марк Красc попросил слова. Луций Афраний милостиво позволил ему выступить и принял петицию Цезаря с просьбой разрешить ему зарегистрироваться in absentia.

– Несомненно, – согласился я.



— Это очень разумная просьба, — сказал Красc в конце довольно искусной речи, — которую Палата должна удовлетворить. Все вы хорошо знаете, что нет ни малейшего намека на недостойное поведение Гая Цезаря в его провинции. А именно недостойное поведение послужило причиной закона нашего консуляра Марка Цицерона о запрещении баллотироваться in absentia. Цезарь — человек, который все делал правильно, включая решение досадной проблемы, от которой Дальняя Испания страдала много лет. Гай Цезарь внес лучший и справедливейший закон о взыскании долга, и ни один человек, ни должник, ни кредитор, на это не жаловался.

Я считал ее в некотором смысле очаровательной женщиной, хотя о близости с ней даже не думал. Поэтому жена моя была права. Но близости между нами не было не потому, что она уродлива. Само уродство ее вряд ли послужило бы помехой. Я не переспал с ней – точнее, в действительности у меня не могло возникнуть такого желания – даже не из-за красоты или уродливости маски, а, скорее, потому, что я боялся увидеть то, что за нею скрывается. Будь то морда демона или же лик ангела…

— Конечно, это тебя не удивляет, Марк Красc, — нарочито медленно проговорил Бибул. — Если кто-то и знает, как иметь дело с долгами, так это Гай Цезарь. Вероятно, он и в Испании назанимал денег.



— В таком случае тебе лучше бы обратиться за информацией прямо к нему, Марк Бибул, — отозвался Красc, как всегда, невозмутимо. — Если тебе удастся стать консулом, ты будешь по уши в долгах, чтобы подкупить выборщиков. — Он кашлянул, ожидая ответа, но, не услышав, продолжил: — Повторяю, это очень разумная просьба, которую Палата должна удовлетворить.

Настал октябрь, и какое-то время от Ф* ничего не было слышно. Я купил два новых (и вполне занимательных) компакт-диска с «Карнавалом» и, надеясь послушать их с Ф*, несколько раз звонил ей на мобильный, но там включался автоответчик. Даже писал ей пару раз по электронной почте, но так и не дождался ответа. Прошло несколько осенних недель, миновал октябрь. В ноябре люди стали одеваться теплее. Такой длительный перерыв в наших отношениях случился впервые. Может, Ф* уехала в длительное путешествие? Или приболела?

Первой ее по телевизору увидела моя жена. Я работал у себя в кабинете.

Афраний последовательно давал слово другим консулярам, которые все согласились с Крассом. Несколько действующих преторов хотели что-то добавить, но поднялся Метелл Непот.

– Не знаю, что там, но твою подружку, кажется, показывают в новостях, – сказала жена. Если вдуматься, она ни разу не назвала Ф* по имени – только «твоя подружка». Я подошел к телевизору, но там уже шел репортаж о детеныше панды.

— Почему Палата должна оказывать любое содействие этому общеизвестному гомосексуалисту? Разве вы забыли, как наш великолепный Гай Цезарь потерял свою невинность? Во дворце царя Никомеда, лежа на животе с царским пенисом в заднице! Делайте что хотите, почтенные отцы, но если вы согласны предоставить такому гомосексуалисту, как Гай Цезарь, привилегию стать консулом, да еще так, чтобы он не показывал в Риме своего красивого личика, то меня увольте от подобных решений! Я не делаю особых одолжений человеку с хорошо разработанным анусом!

Настала мертвая тишина. Казалось, никто не дышал.

Дождавшись полудня, я посмотрел следующий выпуск новостей. Ф* показали в четвертом сюжете. Она выходила из здания, напоминающего управление полиции, спускалась по лестнице и собиралась сесть в черный микроавтобус. Телекамеры засняли, как неспешно она преодолевает это небольшое расстояние. Вне всяких сомнений – Ф*. Ее лицо я узнал безошибочно. Судя по всему, она была в наручниках: руки держала впереди, поверх – перекинутое темное пальто. По бокам ее поддерживали две женщины-полицейские. Но голову она все равно держала высоко, губы плотно сжаты, взгляд не опускала и смотрела прямо перед собой как ни в чем не бывало. Но в глазах невозможно было ничего прочесть, как у рыбы. Волосы немного растрепались, но в остальном выглядела она как обычно. Однако в ее лице на телеэкране недоставало чего-то такого, что раньше придавало ей некую живость. Либо же Ф* нарочно упрятала это под маску.

— Возьми свои слова обратно, Квинт Непот! — резко приказал ему Афраний.

Дикторша назвала имя Ф* и рассказала о причине ее ареста: соучастие в крупной афере. Как удалось выяснить, главный подозреваемый – ее муж, которого арестовали на днях. Показали запись ареста мужа. Тут-то я впервые увидел его лицо – и просто обалдел, до чего симпатичный это мужчина. Лицо – будто у профессиональной фотомодели. Сообщили, что он младше Ф* на шесть лет.

— Засунь их себе в задницу, сын Авла! — крикнул Непот, выходя из курии Гостилия.

Разумеется, ее замужество с симпатичным мужчиной помладше никак меня не шокировало. Таких пар, где супруги друг дружке не пара, полным-полно. У меня самого есть несколько подобных знакомых. Но, живо представив себе, как они живут под одной крышей, в той шикарной квартире на Дайкан-яма, обычной супружеской жизнью, я все же не мог не изумиться. Думаю, отнюдь не я один, увидев эту пару в новостях, поразился жуткой разнице в их внешностях, но мне перед экраном телевизора стало даже физически неприятно, и вся кожа у меня болезненно зазудела. Было в этом нечто нездоровое – словно бы на меня навалились беспомощность и бессилие. Как будто жертвой причудливой аферы стал я сам.

— Писари, вычеркните все, что говорил Квинт Непот, — приказал Афраний, покраснев. — Я заметил, что манеры членов Сената Рима заметно деградировали за годы моего пребывания в этом органе правления, раньше считавшемся достойным уважения. Я запрещаю Квинту Непоту посещать собрания Сената в те месяцы, когда у меня будут фасции. Кто еще хочет высказаться?

Тем двоим предъявили обвинение в мошенничестве по управлению активами. Наскоро создав инвестиционную компанию, они под обещание высоких процентов собирали деньги у обычных граждан, а на самом деле управлять активами даже не собирались – только перемещали средства, залатывая бреши. Дураку ясно: сколько такой веревочке ни виться, а конец настанет. Я только не мог понять, с чего бы ей, вроде бы неглупой женщине и знатоку фортепианной музыки Шумана, впутываться в такую глупую аферу, ступать на тот путь, откуда нет возврата? Какие злые силы опутали ее и вовлекли в водоворот преступления? Это все из-за того красавчика, ее мужа? Может, в центре водоворота таится ее личный демон? Я не знал, что и думать.

— Я, Луций Афраний — подал голос Катон.

— Говори, Марк Порций Катон.

Общая сумма ущерба превысила миллиард иен, большинство пострадавших – пожилые люди, живущие на пенсию. По телевизору показывали брошенных на произвол судьбы стариков, у которых подчистую отняли все их накопления на благополучную старость. Мне было безгранично жаль их, но вряд ли тут можно им чем-то помочь. В конечном счете, это заурядное мошенничество, но почему-то столько людей покупается на банальную ложь. Или же их притягивает как раз эта банальность? В этом мире жулики не переведутся никогда – как, впрочем, и простаки. Такова жизнь, как бы ни пытались телекомментаторы что-то объяснять или кого-то критиковать.

Казалось, Катону потребовалась вечность, чтобы успокоиться. Он переминался с ноги на ногу, не знал, куда деть руки, несколько раз глубоко вдохнул, пригладил волосы, поправил тогу. Наконец открыл рот и пролаял:

– И что будешь делать? – поинтересовалась жена, когда закончились новости.

– В смысле? А что тут поделаешь? – ответил я, выключая пультом телевизор.

– Но она же твоя подруга?

— Почтенные отцы, нравственный облик Рима — это трагедия. Потому что мы, вознесенные над всеми остальными, мы, члены верховного органа управления Римом, не соблюдаем нормы нравственного поведения римлян. Сколько мужчин, присутствующих здесь, виновны в прелюбодеянии? Сколько жен присутствующих здесь мужчин виновны в прелюбодеянии? Сколько родителей присутствующих здесь мужчин виновны в прелюбодеянии? У моего прадеда Цензора — лучшего человека во всем Риме! — имелись свои представления о нравственности, как и обо всем другом. Он никогда не платил за раба больше пяти тысяч сестерциев. Он никогда не стремился завлечь римлянку, тем более вступить с ней в связь. После смерти жены он довольствовался рабыней, как и подобает немолодому человеку. Но когда его собственный сын и невестка пожаловались на то, что эта рабыня стала вести себя как хозяйка, он отказался от девушки и женился снова. Но он не выбрал жену из своего круга, ибо считал себя слишком старым, чтобы быть достойным мужем для знатной римлянки. Поэтому он женился на дочери своего вольноотпущенника Салония. Я — из той ветви семьи и горжусь этим. Катон Цензор был человеком высоких моральных качеств. Честным человеком, украшением римского общества. Он любил грозу, потому что при раскатах грома его жена в ужасе прижималась к нему, и тогда он мог позволить себе обнять ее в присутствии слуг и свободных членов своего семейства. Потому что, как мы все знаем, скромный, высоконравственный муж-римлянин не должен выставлять напоказ свои чувства. Свою личную жизнь, свое поведение я строил по примеру моего прадеда, который перед смертью запретил тратить большие суммы на его похороны. Он взошел на скромный погребальный костер, и его прах был помещен в простую глазированную урну. Его могила совсем проста. Тем не менее она расположена на Аппиевой дороге, всегда украшенная цветами. Эти цветы куплены гражданами, которые восхищаются им. А что, если бы Катон Цензор ходил по улицам сегодняшнего Рима? Что бы увидели его чистые глаза? Что бы услышали его чуткие уши? Какие мысли посещали бы этот огромный и ясный ум? Мне страшно говорить об этом, почтенные отцы, но, боюсь, я должен. Сомневаюсь, что он смог бы жить в этой клоаке, которую мы называем Римом. Женщины сидят в сточных канавах, до того пьяные, что их рвет. Мужчины таятся в темных аллеях, чтобы грабить и убивать. Дети обоих полов проституируют возле храма Венеры Эруцины. Я даже видел, как на вид респектабельные мужчины задирают свои туники и испражняются прямо на улице, когда общественная уборная в нескольких метрах от них! Уединение при физиологических отправлениях и скромность в поведении считаются устаревшими, нелепыми, смехотворными. Катон Цензор заплакал бы, пошел бы домой и повесился. О, как часто я боролся с искушением сделать то же самое!

– Мы всего лишь время от времени встречались – да и говорили только о музыке. А больше я ничего не знаю.

— Не надо, Катон, больше не надо бороться! — крикнул Красc.

– А об инвестициях разговор не заходил?

Но Катон продолжил, сделав вид, что не слышал:

Я покачал головой. Со всей уверенностью можно было сказать лишь одно: в такое она б меня не впутала.

– Я ее совсем не знаю, но нипочем бы не подумала, что она способна на это, – произнесла жена. – Чужая душа потемки.

— Рим — это публичный дом. Но чего еще можно ожидать, когда люди, сидящие в этой Палате, совращают чужих жен? Они не думают о святости их плоти. Они грезят лишь о вожделенном отверстии, куда можно сунуть свой mentula. Катон Цензор плакал бы. Посмотрите же на меня, почтенные отцы! Посмотрите, как я плачу! Как может государство быть сильным, как может оно править миром, когда люди, которые правят им, — развращенные, нездоровые, гниющие язвы на его теле? Мы должны перестать копаться в мелких проблемах вроде азиатских публиканов и посвятить целый год прополке грядок римской морали! Мы обязаны вернуть Риму скромность как нашу первостепенную обязанность! Привести в действие законы, которые делают невозможным для мужчин оскорблять других мужчин, для патрициев-правонарушителей открыто хвастаться своими кровосмесительными связями, для губернаторов наших провинций сексуально эксплуатировать детей. Женщин, которые совершают прелюбодеяние, надо казнить, как было в старые времена. Женщин, которые появляются на публичных собраниях на Форуме, чтобы освистывать выступающих и грубо оскорблять их, следует казнить! Почему, спросите вы, в былые времена не существовало законов против женщин, которые появляются на Форуме и освистывают выступающих? Потому что в прежние времена ни одна женщина не помыслила бы о таком поступке! Женщины вынашивают и рожают детей, и это их единственная обязанность! Но где законы, которые нам нужны, чтобы провести в жизнь истинные нравственные нормы? Их нет, почтенные отцы! Однако если Риму суждено выжить, они должны появиться!

Не совсем так, вдруг подумалось мне. Ф* обладала некой силой притяжения, в ней – в ее своеобразном облике – таилась некая сила. Эта женщина умела западать в сердца людей. Та же сила пробудила к ней интерес и во мне. Стоит объединиться этой ее специфичной силе притяжения и неотразимой внешности ее молодого мужа – и может возникнуть гремучая смесь. А люди, вероятно, не в силах противиться этому уравнению зла вопреки всякой логике и здравому смыслу. Хотя мне уже никогда не узнать, что и при каких обстоятельствах свело этих двух непохожих людей вместе.

— Можно подумать, — шепнул Цицерон Помпею, — что он выступает перед населением идеальной республики Платона, а не перед людьми, вынужденными копаться в дерьме Ромула.

В телевизионных новостях еще несколько дней упоминали об этом происшествии, гоняя одни и те же кадры. Она все теми же рыбьими глазами смотрела вперед, а ее симпатичный моложавый муж поворачивал точеное лицо прямо в камеру. Уголки его тонких губ наверняка рефлекторно вздергивались. Так часто делают актеры кино – у них это, можно сказать, профессиональное, а потому выглядело так, будто, обращаясь к миру, он улыбается. Что-то в его лице отчасти напоминало хорошо сработанную маску. В общем, как бы то ни было, через неделю об этом случае почти забыли – по крайней мере, телекомпании весь интерес утратили. Я следил за этой историей по газетам и журналам, но и там вскоре все сошло на нет и пропало совершенно, будто поток воды в песок.

— Он собирается продолжать обструкцию до захода солнца, — жестко произнес Помпей. — Какую чушь он несет! Мужчины есть мужчины, женщины есть женщины. Что при первых консулах, что сегодня, при Целере и Афраний, — их уловки и поступки остаются прежними.

Так Ф* совершенно исчезла из поля моего зрения. Где она, я не знал. В изоляторе, в тюрьме ли – а может, внеся залог, вернулась домой, – мне абсолютно неизвестно. Статьи о суде над ней нигде не попадались, однако ее наверняка судили. За преступление в таких масштабах должны были дать определенный срок: во всяком случае, из газет и журналов я знал, что она не просто пособничала, а деятельно помогала мужу нарушать закон.



С тех пор прошло немало лет. Я все так же стараюсь не пропускать ни одного концерта, где исполняют «Карнавал» Шумана. И всякий раз старательно окидываю взглядом зрительный зал или ищу ее фигуру в фойе за бокалом вина в антракте. Хотя ни разу так и не увидел, меня не покидает чувство, что она вот-вот покажется где-нибудь в толпе.

— Учтите, — ревел Катон, — сегодняшние скандальные условия — это прямой результат тлетворного влияния Востока! С тех пор как мы подчинили себе Анатолию и Сирию, мы, римляне, приобрели омерзительно грязные привычки, вывезенные из этих сточных канав порока! На каждое вишневое или апельсиновое дерево, доставленное в Рим, чтобы увеличить плодоносность нашей любимой родины, приходится десять тысяч зол. Не надо стремиться завоевать весь мир, и я не стесняюсь говорить это. Пусть Рим продолжает быть таким, каким он был в старину, — сдержанным, высоконравственным! Пусть он остается Римом, которому было все равно, что делается в Кампании или Этрурии, не говоря уже об Анатолии или Сирии! Тогда каждый римлянин был счастлив и доволен всем. Все изменилось с тех пор, как жадные и амбициозные люди начали считать себя выше всех других. Мы должны контролировать Кампанию, мы должны учредить наше правление в Этрурии, каждый италиец должен стать римлянином, и все дороги должны вести в Рим! И появился червь — денег уже стало недостаточно, и власть стала опьянять больше, чем вино. Посмотрите на количество похорон за счет государства! Часто ли в старину государство тратило свои деньги, чтобы похоронить людей, способных оплатить собственные похороны? Как часто государство делает это теперь? Иногда кажется, что мы оплачиваем похороны самое малое раз в неделю! Я был городским квестором, я знаю, сколько государственных денег тратится на такие пустяки, как похороны и праздники! Почему государство должно оплачивать общественные пиры, чтобы простолюдины могли обжираться угрями и устрицами, а потом еще брать домой остатки в мешках? Я скажу вам почему! Чтобы некий амбициозный человек мог купить себе консульство! «Но простые люди не могут прибавить мне голосов, — кричит он. — Я римский патриот, я просто люблю доставлять удовольствие тем, кто не может получить его сам!» Да, простые люди не могут дать ему голоса! Но все торговцы, которые доставляют еду и питье, — они-то могут и дают ему голоса! Вспомните цветы Гая Цезаря, когда он был курульным эдилом! А закуски, чтобы набить животы двухсот тысяч простолюдинов, не заслуживающих этого! Прибавьте еще продавцов рыбы и цветов, которые тоже голосуют за Гая Цезаря. Но это законно, к нему нельзя применить наши законы о взятках…

Стоит выйти новому диску с записью «Карнавала», я покупаю его. И все так же выставляю ему баллы у себя в блокноте. Появилось много новых исполнений «Карнавала», но «лучшим» для меня по-прежнему остается Рубинштейн. Его фортепиано не сдирает маски с лиц – оно подобно ветерку, легко и нежно дует сквозь узкий зазор между маской и лицом.

Тут Помпей встал и вышел. За ним последовали остальные сенаторы. Когда солнце зашло, только четыре человека слушали одну из лучших обструкций Катона: Бибул, Гай Пизон, Агенобарб и несчастный консул с фасциями, Луций Афраний.

Счастье – всегда понятие относительное, разве нет?



И Помпей, и Красc послали письма Цезарю на Марсово поле, в гостиницу Миниция. Еле живой от усталости — потому что, несмотря на свою массивность и силу, он уже не мог грести без вреда для себя целыми днями, — Бургунд тихо сидел в углу гостиной Цезаря и глядел, как его любимый хозяин негромко разговаривает с Бальбом, который решил составить Цезарю компанию. Бальб не желал вступить в Рим без него.

А вот вам история еще более давняя.

Письма принес посыльный. Чтение не заняло много времени. Цезарь поднял голову, посмотрел на Бальба.

Однажды в студенчестве у меня случилось знакомство с одной девчонкой – не то чтобы уродиной, но и не красавицей. Пожалуй, можно сказать – совсем не красавицей. Один мой товарищ позвал меня на двойное свидание, и она пришла как пара для меня. Жила в том же общежитии, что и подружка моего приятеля, а училась на курс младше меня. Перекусив вчетвером, мы парами разошлись. Если не ошибаюсь, заканчивалась осень.

— Кажется, мне не удастся зарегистрировать мою кандидатуру in absentia, — спокойно проговорил он. — Палата не прочь была дать согласие, но Катон говорил так долго, что голосовать было уже поздно. Скоро сюда явится Красc. Помпей не придет. Он считает, что за ним следят. Вероятно, он прав.

— О, Цезарь! — воскликнул Бальб, готовый заплакать.

Мы с ней погуляли в парке, потом зашли в кафе, пили кофе и разговаривали. Была она низенькой, глаза маленькие. Мне показалось, что девушка она славная. Стесняясь, говорила тихо, но очень четко – наверняка у нее были хорошие связки. Рассказывала, что в институте занимается в секции тенниса. Родители теннис любили и с детства брали ее на корт. По всему видать – здоровая семья, да еще и наверняка дружная. Однако я в теннисе почти ничего не понимал и беседу поддержать не мог. Мне нравился джаз, а она о джазе почти ничего не знала. Мы с трудом подыскивали темы для разговора. Но при этом она все равно хотела послушать о джазе, и я рассказывал ей о Майлзе Дейвисе и Арте Пеппере, как я проникся джазом, что в нем интересного. Она увлеченно слушала – не знаю, правда, что при этом понимала. Затем я проводил ее до станции, и мы расстались.

Но что он хотел сказать, осталось неизвестным. В комнату ворвался Красc. Он был в ярости.

Прощаясь, она дала мне номер телефона своего общежития. Написала на чистом листке из блокнота, аккуратно вырвала его и протянула мне. Но я ей так и не позвонил.

А через несколько дней опять встретил товарища, пригласившего меня на двойное свидание, и тот извинился. Вот что он сказал:

— Лицемерные, кичливые свиньи! Я ненавижу Помпея Магна и презираю таких идиотов, как Цицерон, но Катона я готов убить! Какого лидера получило это охвостье после смерти Катула! Катул, по примеру своего отца, задохнулся бы от испарения свежей штукатурки, если бы только узнал! Кто сказал, что неподкупность и честность — самые ценные качества? Я скорее буду иметь дело с самым нечестным, самым отвратительным ростовщиком в мире, чем с неподкупным Катоном. Я отказываюсь даже мочиться в сторону Катона! Он — больший выскочка, чем любой «новый человек», который когда-либо топал по Фламиниевой дороге, жуя соломинку! Mentula! Verpa! Cunnus! Тьфу!

– Прости, что тебе досталась такая страшненькая. По правде говоря, я должен был познакомить тебя с красивой девчонкой, но у той накануне возникли какие-то срочные дела. Ничего не оставалось, как позвать вместо нее эту дурнушку – в общаге кроме нее никого не оказалось. Подруга тоже просила ее извинить. В следующий раз исправимся.

Всю эту тираду Цезарь выслушал с удивлением, с улыбкой от уха до уха.

После таких извинений товарища я подумал было позвонить той девчонке. Она и впрямь не красавица – но и не какая-то там дурнушка. А между той и этой есть разница – пусть даже небольшая, но не хотелось мне оставлять все как есть. Для меня это, как бы тут получше выразиться, – очень важный вопрос. Вряд ли, конечно, она станет моей девушкой – но ведь можно еще раз встретиться и поговорить. Не знаю, о чем, но наверняка о чем-нибудь найдется. Хотя бы для того, чтобы не оставлять ее в памяти просто дурнушкой.

— Дорогой мой Марк, я и не думал, что когда-нибудь скажу это тебе, но — успокойся! Зачем подставлять себя под удар из-за таких, как Катон? Он не победит, несмотря на всю его превознесенную до небес честность.

Однако я никак не мог отыскать листок с номером телефона. Помню только, что положил его в карман пальто, а там бумажка будто в воду канула. Похоже, я выбросил ее вместе с ненужными чеками. Скорее всего. В итоге я так никому и не позвонил. Спроси я ее номер у товарища – он наверняка дал бы, но я предвидел, как он на это отзовется, и не решился спросить.

— Цезарь, он уже победил! Ты теперь не можешь стать консулом до следующего года! Что будет с Римом? Если у Рима не будет консула, достаточно сильного, чтобы раздавить таких слизняков, как Катон и Бибул, я не знаю, что случится! Тогда не будет Рима! И как я смогу восстановить мою репутацию среди всадников восемнадцати центурий, если ты не сделаешься старшим консулом?

Я давно забыл о том случае и совершенно не собирался вспоминать. Однако, рассказывая сейчас о Ф*, описывая ее облик, неожиданно припомнил события тех дней. Причем весьма явственно и подробно.

— Все хорошо, Марк. Правда. Я буду старшим консулом в новом году. Даже если Бибула изберут моим коллегой.

В свои двадцать, в конце осени я только раз сходил на свидание с девушкой неважной наружности. Мы гуляли в вечернем парке, пили кофе, я подробно объяснял ей, как прекрасно порой скрежещет альт-саксофон Арта Пеппера. Объяснял, что это не какой-то случайный сбой в исполнении, а важное для него проявление состояния души (да, я так тогда и сказал – «проявление состояния души»). А потом навсегда потерял записку с номером телефона, который она мне дала перед расставанием. Что и говорить, вечность – это очень долго.



Гнев испарился. Красc, открыв рот, уставился на Цезаря.

Эти две истории – лишь пара незначительных событий из моей обыденной жизни. Сейчас они выглядят пустячными случайными эпизодами. Не произойди этого, вряд ли моя нынешняя жизнь как-то изменилась бы. Но воспоминания о них порой предстают передо мною – вероятно, преодолев очень длинный коридор, – чтобы с неожиданной силой разбередить мне душу. Словно ночной ветер сдирает листья с деревьев, плющит траву в поле, отчаянно бьется в двери домов… снова и снова в самом конце осени.

— Ты хочешь сказать, что откажешься от триумфа? — пронзительно крикнул он.

— Конечно. — Цезарь повернулся в кресле. — Бургунд, пора тебе повидать Кардиксу и сыновей. Ступай в Общественный дом и оставайся там. Передай моей матери следующее: я буду дома завтра вечером. Пусть она сегодня же пришлет мне мою toga candida. Завтра на рассвете я пересеку померий и войду в Рим.

— Цезарь, это слишком большая жертва! — простонал Красc, чуть не плача.

Исповедь обезьяны из Синагавы

Пожилую обезьяну я встретил на источниках М*, что в префектуре Гумма. Лет пять назад случайно оказался в этом горном захолустье и переночевал в покосившейся от времени гостинице.

— Ерунда! Какая жертва? У меня еще будут триумфы. Я не намерен отправляться в укрощенную провинцию после консульства, уверяю тебя. Пора бы тебе уже знать меня, Марк. Если бы я отметил триумф в иды, что это было бы за зрелище? Что угодно, только не триумф, достойный меня. Хочется немного посоревноваться с Магном, которому понадобилось для парада два дня. Нет, когда я буду отмечать триумф, я буду готовить его, не торопясь. И ни на чей триумф он не будет похож. Я — Гай Юлий Цезарь, а не Метелл Козленок Кретик. Рим должен говорить о моем параде несколько поколений. Я никогда не соглашусь быть посредственностью.

Помнится, я путешествовал куда глаза глядят, и, когда сошел с поезда в том курортном городке на водах, часы показывали восьмой час вечера. Осень близилась к концу, солнце давно село, и окрестности потонули в темно-синих сумерках, как это обычно бывает в горах. Дувший с вершин колючий ледяной ветер с шелестом гонял по дороге опавшие листья размером с ладонь.

— Не верю своим ушам! Отказываться от триумфа? Гай, Гай, да это же вершина человеческой славы! Посмотри на меня! Всю мою жизнь триумф избегал меня, и это единственное, чего я хотел бы, прежде чем умру!

Я брел по центру курортного городка, подыскивая, где бы заночевать, но тщетно: уважающие себя гостиницы после ужина постояльцев не принимают. Заглянул в пять-шесть мест, и ни в одном со мной церемониться не стали. Лишь на унылой окраине отыскался заезжий дом с источником, где можно было переночевать без ужина. Неказистое оказалось заведение – прямо-таки в стиле старинной «ночлежки с платой за дрова»[30]. Строение много повидало на своем веку, но заброшенным отнюдь не выглядело. К нему не раз что-то пристраивали, и эти заплаты нисколько не сочетались с самим зданием. Сомневаюсь, что оно б выдержало ближайшее землетрясение: оставалось только молиться, чтобы стихия не разыгралась в ближайшие дни.

Ужин не предоставлялся, однако завтрак накрывали, и плата за постой была скромной. Рядом со входом ютилась простенькая конторка, деньги вперед у меня принял лысый старик совсем без бровей, отчего большие глаза его, казалось, причудливо сверкали. На подушке возле старика крепко спала большая бурая кошка – тоже, похоже, преклонных лет. У кошки, видимо, что-то не так было с носом – она слишком громко храпела, и храп ее временами тревожно сбивался. В той гостинице все казалось обветшалым, уставшим и старомодным.

— Тогда нам нужно сделать так, чтобы у тебя был триумф. Не горюй, Марк. Сядь и выпей лучшего вина Миниция, а потом поужинаем. Оказывается, если грести двенадцать часов в день на протяжении двенадцати дней, аппетит появляется просто волчий.

Как и все номера с татами, отведенная мне комната оказалась тесной, лампа под потолком – тусклой, пол несчастно поскрипывал при каждом шаге. Но выбирать не приходилось. Хорошо, что есть хоть какая-то крыша над головой да постель.

— Мне хочется убить Катона! — не унимался Красc, усаживаясь.

Номер не располагал к тому, чтобы сидеть в нем просто так, и я, оставив там свою единственную сумку, которую носил через плечо, отправился в город, где скромно поужинал в ближайшей лапшичной. Других открытых заведений я там попросту не приметил. Заказал несколько видов закуски к пиву, съел горячую собу. Обычная то была соба, не сказать, что очень вкусная, да и суп остыл, но выбирать опять-таки не приходилось. Куда лучше, чем ложиться спать натощак. После лапшичной я хотел было купить еще чего-нибудь съестного и виски, но не нашел ни одного магазина. После восьми вечера работало только несколько тиров. Делать нечего, я вернулся в гостиницу, переоделся в халат и пошел на нижний этаж принять о-фуро[31].

— Я не устаю повторять глухим, что смерть — это не наказание, даже для Катона. Смерть лишает противника возможности видеть свое поражение. И в этом заключается некий минус в одержанной победе. Мне нравится противостоять катонам и бибулам. Они никогда не победят.

По сравнению с убогим зданием гостиницы и ее оборудованием горячий источник оказался на удивление прекрасным. Вода – насыщенного зеленого цвета, ее не разбавляли, запах серы – резкий, как нигде нынче, так что тело мое прогрелось до самого нутра.

— Как ты можешь быть так уверен?

Других постояльцев в источнике (а может, и во всей гостинице) не оказалось, поэтому я, не торопясь, наслаждаться купанием. Вскоре у меня зашумело в висках, я выбрался из воды, немного остыл, а потом опять залез в источник с мыслью: как хорошо, что я здесь остановился, можно расслабиться по-настоящему – это куда лучше, чем толпы туристов в крупных гостиницах.

— Очень просто! — удивился Цезарь. — Они не хотят победить так отчаянно, как я.



Гнев совсем погас, но Крассу все еще не удавалось обрести своего обычного невозмутимого выражения лица. Немного смущаясь, он сказал:

Когда я отмокал в ванне в третий раз, загрохотала сдвигаемая дверь и вошла обезьяна. Тихо произнесла:

— Я хочу сказать тебе еще что-то. Не такое важное… Но вероятно, это не покажется тебе маловажным.

– Простите за беспокойство.

— О-о!

Признаться, до меня не сразу дошло, что это обезьяна. От насыщенной термальной воды голова была в тумане, к тому же говорящую обезьяну встретишь не часто, так что ее облик и осознание того, что передо мной животное, долго не могли слиться воедино. Некоторое время я отсутствующе следил сквозь клубы пара за действиями обезьяны.

Задвинув стеклянную дверь, она составила разбросанные по полу шайки в стопку, замерила большим термометром температуру воды. Вглядываясь в шкалу, прищурилась, будто бактериолог, который только что обнаружил новый болезнетворный штамм.

Красc заколебался.

– Как вам вода? – спросила обезьяна.

— Потом. Мы тут болтаем так, словно твоего друга, сидящего вон там, вообще не существует.

– Очень хороша, спасибо, – ответил я. Показалось, что в пару́ мой собственный голос прозвучал с густым бархатным отливом – и даже с некоторым мистическим оттенком, будто и не мой вовсе. Раздался он неким эхом прошлого, вернувшимся из глубины леса. Это эхо… нет, погодите, для начала откуда здесь обезьяна? И почему она говорит по-человечьи?

— О боги! Бальб, прости меня! — воскликнул Цезарь. — Иди сюда, познакомься с плутократом, еще более богатым, чем ты. Луций Корнелий Бальб-старший — Марк Лициний Красc.

– Потереть вам спинку? – тихо спросила обезьяна. Такой чарующий голос, словно баритон в группе ду-уоп, никак не сочетался с ее внешним видом. Речь у нее была чистая и, если не открывать глаза, ничем не отличалась от речи обычного человека.

– Благодарю, – ответил я. Желанием, чтобы кто-то потер мне спину, я не горел, но побоялся: а вдруг обезьяна сочтет, будто я ею пренебрегаю, если откажусь. Скорее всего, предложила она от чистого сердца, и мне вовсе не хотелось ее обижать. Поэтому я медленно выбрался из ванны и присел на деревянную скамеечку, повернувшись к обезьяне спиной.

«И это, — подумал Цезарь, — рукопожатие равных, если я когда-либо видел подобное. Не знаю, какое удовольствие они получают от делания денег, но, объединившись, они, вероятно, смогли бы купить и продать весь Иберийский полуостров. Как же они рады, что наконец-то встретились! Неудивительно, что они раньше не встречались. Пребывание Красса в Испании уже закончилось, когда о Бальбе там еще никто не знал. И это первая поездка Бальба в Рим, где, я очень надеюсь, он поселится».

Обезьяна была без одежды. Ясное дело, одежду они обычно не носят, так что ничего странного тут нет. Обезьяна, как мне показалось, была немолода, шерсть у нее много где поседела. Принесла маленькое полотенце, намылила его и принялась ловко тереть мне спину.

Втроем пообедали. У всех было хорошее настроение. Казалось, невозмутимому человеку, вырванному из своей невозмутимости, трудно обрести прежнее состояние. Но после того, как унесли блюда и подрезали фитили ламп, Красc снова вернулся к новостям для Цезаря.

– Заметно похолодало в последние дни, – произнесла она.

— Я должен еще кое-что сказать тебе, Гай, и тебе это не понравится, — заговорил он.

– Да уж.

— Например?

– Еще немного, и всю округу заметет. Снега здесь выпадает столько, что еле успеваем его разгребать.

Повисла небольшая пауза, и я вклинился:

— Непот выступил в Палате с короткой речью по поводу твоей петиции.

– Значит, можешь говорить по-человечьи?

— Не в мою пользу.

– Да, – тут же ответила обезьяна. Наверняка у нее все время об этом спрашивают. – В детстве я жил у людей, постепенно выучился говорить. Довольно долго я прожил в Токио, в районе Синагава.

— Ты угадал.

– И где именно?

– В квартале Годэн-яма.

Красc замолчал.

– Хорошее место.

— Что он сказал? Давай, Марк, не может же быть так плохо.

– Да, как вам, должно быть, известно, место очень удобное. Рядом парк Годэн-яма, где я мог наслаждаться природой.

— Хуже.

Разговор на том прервался. Обезьяна продолжала усердно тереть мне спину (признаться, это было приятно), я же тем временем собирал в кучу мозги и приводил в порядок мысли. Обезьяна, выросшая на Синагаве? Парк Годэн-яма? Неужели обезьяна может научиться так бегло говорить? Но тем не менее передо мной бесспорно обезьяна, с самым что ни есть обезьяньим обликом.

— Расскажи!

– Я живу в районе Минато, – сказал я, понимая, что произнес бессмыслицу.

— Он сказал, что ни за что не сделает одолжения такому общеизвестному гомосексуалисту, как ты. И это самая вежливая его фраза. Ты же знаешь, какой язык у Непота. Остальное прозвучало крайне выразительно. И касалось царя Вифинии Никомеда. — Красc снова замолчал. Цезарь не проронил ни слова, и он поспешил продолжить: — Афраний приказал писарям вычеркнуть его выступление и запретил Непоту посещать собрания Сената в те месяцы, когда фасции будут у него. Фактически Афраний очень хорошо справился с ситуацией.

– Выходит, были почти соседями, – дружелюбно отозвалась обезьяна.

Цезарь не смотрел ни на Красса, ни на Бальба. К тому же свет был неяркий. Он не шелохнулся, выражение его лица оставалось абсолютно спокойным. Но почему в комнате вдруг стало намного холоднее?

– Что за человек был твой хозяин на Синагаве?

– Учитель. Специалист по физике. Преподавал в университете Гакугэй.

Пауза была короткая. Цезарь заговорил своим обычным голосом:

– Интеллигенция.

— Непот поступил глупо. Он был бы более полезен boni в Палате. Он, должно быть, присутствует на всех советах boni и крепко дружит с Бибулом. Много лет я ждал, когда же они вспомнят эту выдумку. Почти полжизни назад Бибул усиленно ее распространял. Потом, казалось, все забыли об этом. — Он вдруг улыбнулся, но как-то невесело. — Друзья мои, попомните мои слова: эти выборы будут очень грязными.

– Верно. Больше всего на свете любил музыку – обожал Брукнера и Рихарда Штрауса. Поэтому и я полюбил такую музыку – приходилось слушать с детских лет. Впитывал, так сказать, сам того не сознавая.

— Палате это не понравилось, — сказал Красc. — Можно было услышать, как мотылек сел на тогу. Наверное, Непот и сам понял, что зашел слишком далеко и причинил вред скорее себе, чем тебе, потому что, когда Афраний вынес ему приговор, он так же грубо ответил и Афранию. Обозвал его сыном Авла — и вышел.

– И что, тебе нравится Брукнер?

– Да, особенно Седьмая симфония. А третья ее часть всякий раз поднимает настроение.

— Я разочарован в Непоте. Я думал, что он более тактичен.

– А я часто слушаю Девятую, – произнес я – и вновь невпопад.

— Или, может быть, у него самого есть склонность к гомосексуализму, — громко сказал Красc. — Было очень смешно видеть, как он вел себя на собраниях плебса, когда был трибуном. Он хлопал ресницами и посылал воздушные поцелуи таким тупицам, как Терм.

– Да, это и вправду прелестная музыка, – сказала обезьяна.

Когда Цезарь вернулся в гостиную, проводив Красса, он увидел, что Бальб вытирает слезы.

– И что, преподаватель тот научил тебя говорить?

— Горюешь из-за такой банальности, как Непот? — спросил он.

– Да. Детей у него не было. Я, можно сказать, был вместо них. В любую свободную минуту он меня обучал. Был очень терпелив, во всем уважал порядок, серьезный такой. Чуть ли не каждый день любил повторять: «Только через повторение верных фактов лежит путь к истинной мудрости». Супруга его была женщиной молчаливой, но очень доброй, хорошо ко мне относилась. Супруги дружные и, пусть неприлично рассказывать об этом посторонним, в ночных забавах своих весьма страстные.

– Вот как?

— Я знаю, что ты горд, поэтому понимаю, как это больно.

Вскоре обезьяна завершила мытье и учтиво склонила голову.

— Да, — вздохнув, согласился Цезарь. — Это больно, Бальб, но я никогда не признался бы в этом ни одному римлянину моего класса. Одно дело, если бы это было правдой, но это неправда. И в Риме обвинение в гомосексуализме очень серьезно. Страдает dignitas.

– На этом позвольте закончить.

— Я думаю, Рим неправ, — тихо сказал Бальб.

– Большое спасибо, мне было очень приятно. Значит, работаешь в этой гостинице?

— Я тоже так думаю. Но это не имеет значения. Имеет значение mos maiorum, столетия наших традиций и обычаев. По какой-то причине — мне неизвестной — гомосексуализм не одобряется. И никогда не одобрялся. Почему, ты думаешь, двести лет назад Рим так сопротивлялся всему греческому?

– Да, тружусь. На работу в большую приличную гостиницу обезьяну не возьмут. А тут всегда рук не хватает, поэтому берут хоть обезьяну, хоть кого, был бы от этого прок. К тому же, раз я обезьяна, зарплата у меня минимальная, а работать можно лишь там, где не попадаешься на глаза постояльцам. Убираюсь, присматриваю за фуро. Да и кто не удивится, если обезьяна станет подавать им чай? А на кухне я не отвечаю санитарным нормам…

— Но в Риме это тоже, наверное, существует.

– И давно ты здесь?

– Около трех лет.

— Полно, Бальб, и не только среди тех, кто не сидит в Сенате. Катон Цензор говорил так и о Сципионе Африканском. И конечно, таким же был Сулла. Но ничего, ничего. Если бы жизнь была проста, было бы очень скучно.

– Но до того, как тут осесть, жизнь, видимо, потрепала? – поинтересовался я.



Обезьяна отрывисто кивнула.

Палатка, в которой старший консул Квинт Цецилий Метелл Целер регистрировал кандидатов, стояла на Нижнем Форуме совсем близко к трибуналу городского претора. Там он рассматривал многочисленные заявки от желающих стать преторами или консулами. В его обязанности также входило проведение двух туров других выборов, которые пройдут позднее, в квинтилии. Это каким-то образом оправдывало предложение Катона раньше прекратить регистрацию кандидатов на курульные должности, чтобы чиновник-регистратор мог уделить должное внимание своим курульным кандидатам, прежде чем ему придется иметь дело с народом и плебсом.

– Всякое бывало.

Я немного помялся, но все-таки спросил:

Человек, записавшийся кандидатом на любую магистратную должность, носил toga candida — одежду ослепительной белизны, достигнутой многодневным отбеливанием на солнце и последующим натиранием мелом. Кандидата сопровождали на улицах все его клиенты и друзья, и чем они были важнее, тем лучше. Если у кандидата была плохая память, он нанимал номенклатора, чьей обязанностью было шепнуть кандидату имя каждого человека, которого тот видел (впрочем, в описываемое время официально номенклаторы были запрещены).

– А можешь хоть немного рассказать о себе?

Подумав, обезьяна согласилась:

Умный кандидат собирает в кулак все свое терпение и выслушивает всех и каждого, кто хочет поговорить с ним, даже многоречивых и нудных. Если кандидат встретит мать с ребенком, он улыбнется матери и поцелует ребенка, — голоса эта женщина, конечно, ему не прибавит, но она может убедить мужа голосовать за него. Кандидат громко смеется, когда это нужно, он горько плачет, когда ему рассказывают о каком-нибудь несчастье, или принимает грустный вид, становится серьезным, если слышит о чем-либо грустном и серьезном. Но он никогда не показывает, что ему скучно или неинтересно, и следит, чтобы не ляпнуть что-нибудь не то и не тому. Он пожимает так много рук, что вынужден каждый вечер погружать правую руку в холодную воду. Он убеждает друзей, известных своим красноречием, взойти на ростру или на платформу у храма Кастора и сообщить завсегдатаям Форума, какой он замечательный человек, какой он столп общества, как много поколений imagines заполняют его атрий. И какие зловещие, достойные порицания, бесчестные, продажные, непатриотичные, подлые, бесстыдные, порочные, ленивые, прожорливые люди его оппоненты. Они гомосексуалисты, объедаются рыбой, пьяницы. Он обещает все и всем, и не беда, что эти обещания невозможно выполнить.

– Ладно. Хотя моя история вряд ли оправдает ваши ожидания. Я заканчиваю работу в десять, а потом могу зайти к вам в номер. Устроит?

– Конечно. И буду признателен, если прихватишь пива.

Много было законов на таблицах, которые ограничивали кандидата: ему нельзя нанимать номенклатора, ему нельзя организовывать гладиаторские бои, нельзя устраивать всякие развлечения для всех, кроме самых близких друзей и родственников, он не имеет права раздавать подарки и конечно, не смеет никого подкупать. Но случалось, что на некоторые пункты (например, в отношении номенклатора) закрывали глаза. Отказывались от гладиаторских боев и пиршеств, а деньги, которые были бы потрачены на них, все-таки шли на взятки.

– Слушаюсь. Значит, хорошо охлажденное пиво. «Саппоро» подойдет?

Интересно, что, если римлянин соглашался взять взятку, то он отрабатывал ее. Это было вопросом чести, и от человека, не сделавшего это, отворачивались. Редко кто ниже всадника из восемнадцати старших центурий не брал взяток, дававших ему дополнительный доход. Главными взяточниками были люди первого класса ниже уровня восемнадцати старших центурий и в меньшей степени — люди второго класса. Третий, четвертый и пятый классы не стоили затрат, поскольку их редко звали голосовать на центуриатных выборах. Человеку, которого поддерживают все центурии, не надо подкупать второй класс. Выборщики первого класса всегда голосовали за самые богатые центурии, поскольку центурии классифицировались, исходя из финансовых средств их членов.

– Пусть будет «Саппоро». Сам-то пиво пьешь?

– Да, спасибо, немного пригублю.

Трибутные выборы подкупить труднее, но не невозможно. Ни один кандидат на должность эдила или плебейского трибуна не думает подкупать членов четырех многочисленных городских триб. Он сосредоточивается на сельских трибах, некоторые члены которых во время выборов живут в Риме.

– Тогда две большие бутылки.

Кандидат сам решает, сколько денег он потратит. Это может быть тысяча сестерциев каждому из двух тысяч выборщиков или пятьдесят тысяч каждому из сорока влиятельных выборщиков, которые могут оказать давление на других. Клиенты обязаны голосовать за своих патронов, но и подарок наличными тоже помогает их энтузиазму. Общая сумма в два миллиона сестерциев — столько очень богатый кандидат мог спустить на предвыборную кампанию, если потребуется. Некоторые выборы остаются в памяти надолго, если кандидаты очень скупы. О них обычно зло говорят те, кто ждал взятки покрупнее.

– Слушаюсь. Если не ошибаюсь, вы остановились в номере «Скалистое взморье» на втором этаже?

– Так и есть, – ответил я.

Взятки большей частью распределяются перед днем голосования. Большинство кандидатов, которые потратили большие суммы, стараются иметь своих наблюдателей как можно ближе к корзинам, чтобы видеть, что выборщик написал на своей маленькой табличке. Опасность заключалась в подкупе не того человека. Катон был знаменит тем, что отбирал несколько человек, виновных в том, что принимали взятки, и использовал их в качестве свидетелей в суде по делам о взятках. Это не считалось бесчестным, поскольку подкупленный человек голосовал так, как надо, а потом без укоров совести давал показания на слушании, потому что его просили сделать это еще до того, как он взял деньги. По этой причине большинство обвиненных в даче взяток имели успех на выборах, от Публия Суллы и Автрония до Мурены. Суд не тратил времени на неудачников.

– Однако вам не кажется странным номер «Скалистое взморье» в гостинице среди гор? Хе-хе… – Обезьяна забавно хмыкнула. Как смеется обезьяна, я видел впервые в жизни, но обезьяны, вероятно, и смеются, и плачут. Умеют же они разговаривать…

Обычно бывало около десяти кандидатов на должность консулов, чаще шесть-семь. И по крайней мере половина из них — из славных семей. У голосующих обычно был очень богатый и разнообразный выбор. Но в год, когда Цезарь стал кандидатом в консулы, Фортуна была на стороне Бибула и «хороших людей». Срок губернаторства большинства преторов продлили, поэтому их не было в Риме, чтобы соревноваться на выборах, где один человек имел огромное преимущество. Каждый политик Рима знал, что Цезарь не может проиграть. И это обстоятельство снижало шансы всех остальных. Только один человек, кроме Цезаря, мог стать консулом, и он будет младшим консулом. Цезарь обязательно наберет голосов больше всех, значит, он будет старшим консулом. Поэтому многие желавшие быть консулами решили не выставляться в год Цезаря: поражение будет сокрушительным.

– Кстати, имя-то у тебя есть? – поинтересовался я.

– Как такового нет, но все зовут меня «обезьяной из Синагавы».

Понимая это, boni решили поставить на одного человека, на Марка Кальпурния Бибула, и стали убеждать всех потенциальных кандидатов из старинных знатных семей не выступать против Бибула. Два других кандидата были «новыми людьми», и из этих двоих только у одного имелся шанс — у Луция Лукцея, знаменитого судебного адвоката и преданного сторонника Помпея. Естественно, Лукцей будет давать взятки, рассчитывая на поддержку богатого Помпея и сам владея значительным состоянием. Количество денег, отведенное на взятки, давало Лукцею некоторое преимущество. Правда, это преимущество было ничтожным. Бибул — из рода Кальпурниев, и его поддерживали все boni. И он тоже будет давать взятки.

Сдвинув стеклянную дверь, обезьяна вышла, после чего отвесила мне учтивый поклон и неспешно затворила дверь.





На рассвете Цезарь пересек померий и вошел в Рим.

В начале одиннадцатого ко мне в номер «Скалистое взморье» явилась обезьяна с двумя бутылками пива на подносе. (Как и она, я не мог взять в толк, откуда такое название: действительно, как между собой связаны скалистое взморье и убогая комнатка, больше похожая на чулан?) Помимо бутылок пива на подносе были открывашка, два бокала, пакетики сушеного кальмара и рисовых крекеров с арахисом. А обезьяна толковая, соображает, подумал я.

В сопровождении одного лишь Бальба он прошел по Длинной улице к холму Банкиров, вошел в город через ворота Фонтиналис и спустился на Форум, оставив справа тюрьму Лаутумия, а слева — Порциеву базилику. Цезарь застал Метелла Целера врасплох, потому что тот сидел в своей палатке, устремив восхищенный взгляд на орла, сидящего на крыше храма Кастора, и совершенно не обращая внимания на то, что делается справа от него.

Теперь она была в одежде – плотной рубашке с длинными рукавами и надписью «I♥NY» на груди и серых трикотажных рейтузах. Скорее всего, кто-то подарил ей то, из чего выросли дети.

— Интересный знак, — сказал Цезарь.

Стола в комнате не было, и мы уселись на тонкие подушки спинами к стене. Обезьяна откупорила пиво и разлила по бокалам. Мы молча чокнулись.

Целер ахнул, поперхнулся, сгреб в кучу свои документы и вскочил на ноги.

– Благодарю за угощение, – произнесла обезьяна и со вкусом глотнула холодное пиво. Я тоже отпил. Признаться, странное это ощущение: сидя бок о бок с обезьяной, пить с нею пиво. Но к такому, видимо, привыкаешь.

— Ты опоздал, я закрываюсь! — крикнул он.

– Все-таки пиво после работы ни с чем не сравнится, – произнесла обезьяна, вытирая рот шерстистой тыльной стороной ладони. – Как обезьяне случай неспешно попить вот так пива мне выпадает нечасто.

– Прямо здесь и живешь?

— Успокойся, Целер, ты не имеешь права нарушить конституцию. Я здесь, чтобы до июньских нон зарегистрироваться кандидатом на консула. Сегодня палатка еще открыта, так постановил Сенат. Когда я появился перед тобой, ты сидел, не собираясь закрываться. Поэтому ты зарегистрируешь меня. Никаких препятствий нет.

– Да, стелю себе матрас на чердаке. Иногда мыши бегают, так что покоя совсем нет, но я же макак, поэтому уже спасибо за кров и трехразовое питание. Условия не райские, но все-таки…

Вдруг Нижний Форум стал быстро заполняться. Пришли все клиенты Цезаря и еще один человек, настолько важный, что Целер понял: он не может прикрыть лавочку. Марк Красc подошел к Цезарю и встал у его сверкающего белизной левого плеча.

Обезьяна допила бокал, и я подлил еще.