К тому времени Толстой уже отрекся от “Анны Карениной”, называя собственный роман “гадостью”. Но в 1876 году Редсток и его учение еще живо интересовали его. О Редстоке ему рассказал последователь английского миссионера, правнук Екатерины II, генерал-лейтенант, бывший министр путей сообщения, член Государственного совета граф Алексей Павлович Бобринский, в марте того же года навестивший Толстого в Ясной Поляне.

Из кабины они выскочили по разные стороны, и тут же из-за деревьев появились еще какие-то люди, тоже вооруженные. Приятелям мгновенно скрутили руки.

— Ключи у кого?

В письме к Alexandrine Толстой с восторгом отзывается о Бобринском: “…очень поразил меня искренностью и жаром своей веры. И никто, никогда лучше мне не говорил о вере, чем Бобринский. Он неопровержим, потому что ничего не доказывает, а говорит, что он только верит, и чувствуешь, что он счастливее тех, которые не имеют его веры, и чувствуешь, главное, что этого счастия его веры нельзя приобрести усилием мысли, а надо получить его чудом”.

— У охраны, — ответил напарник шофера и тут же получил здоровенную оплеуху:

Это вступает в противоречие с тем, что Толстой будет проповедовать, создавая свое религиозное учение, основанное именно на разуме, а не на вере в чудо. Но это вступает в противоречие и с романом, где он карикатурно описывает поклонников Редстока и в особенности его “обожательниц” вроде Лидии Ивановны.

— Пулю захотел? Отвечай, где ключи.

— Говорю, у охраны…

Не забудем, что в 1876 году Толстой, как и его alter ego Константин Левин, находится на распутье. Это время накануне создания восьмой, последней, “левинской” части романа и накануне написания первой религиозной работы – “Исповеди”, где он рассказывает о том, какими сложными путями он пришел к вере в Бога. В это время его интересует все, что связано с религией, в том числе и последователи Редстока. В поисках своего религиозного пути он не отрицает никакие другие, присматривается ко всем людям, кто, на его взгляд, искренне верит в Бога. И “редстокист” Бобринский оказался среди них.

Незнакомцы обратили взоры на водителя:

— А ты что скажешь?

Однако писательская интуиция Толстого работала на опережение. Как художник он оказался дальновиднее себя как религиозного философа. При всем очаровании одним из последователей Редстока Бобринским в романе он в лице Лидии Ивановны изобразил “редстокистов” в негативном освещении. При этом он не вращался в петербургском свете, получая новости о религиозных настроениях Петербурга через переписку с Alexandrine или во время встречи с Бобринским. Но чутьем писателя он уловил, что “редстокисты” – не что иное, как аристократическая секта, не имеющая прямого отношения к истинной вере.

— Он правду говорит, нам ключей не доверяют, такой всегда был порядок.

Их столкнули на обочину, велели лечь лицом на землю и связали ноги. Залепили рты пластырем и оттащили на несколько метров в чащу. Пленникам слышно было, как раскидывали завал, потом запустили мотор. Машина тяжело двинулась, взревели мотоциклы — и все стихло.

Километра через три контейнеровоз свернул с шоссе на дорогу, ведущую в направлении городка Буа де Лигур, и въехал в лесные заросли. Команда приступила к делу. Задние двери были заперты, поперек лежал тяжелый крюк, но минут через пять они со всем этим справились. Внутри, будто гигантские сигары, покоились в узких деревянных ящиках боеголовки, металлическая оболочка тускло отсвечивала в лучах карманных фонариков. Тут же в коробках были и детонаторы.

Полное имя лорда Редстока – Гренвиль Огастес Вильям Вальдигрев. Он родился в Лондоне в 1833 году в семье англиканского вероисповедания. Он был единственным сыном вице-адмирала Британского флота барона Гренвила Редстока и дочери банковского служащего Эстер Каролины Пюже. После окончания Оксфордского университета поступил на военную службу и принимал участие в Крымской войне. Здесь, заболев тяжелой формой малярии и едва не умерев, Редсток пережил религиозный переворот, открыв для себя, как ему представлялось, истинный путь к спасению. Вернувшись в Англию, он оставил военную службу в звании полковника, вступил в Евангелический союз[12] и стал проповедовать сначала в Англии, а затем в Европе и Индии. В 1874 году прибыл в Петербург, где приобрел популярность в аристократических кругах, особенно среди женщин. Среди его последователей и последовательниц были: полковник В. А. Пашков, барон М. М. Корф, граф А. П. Бобринский, княгиня В. Ф. Гагарина, княгини Н. Ф. Ливен и Е. И. Черткова, дочь поэта Дениса Давыдова Ю. Д. Засецкая, графиня Е. И. Шувалова и другие.

Угонщики действовали в точности с полученным предписанием. Перенесли то, что было велено взять, в фургон, укрытый тут же под деревьями, — это заняло считанные минуты. Не теряя времени фургон — в кабине его находились двое, — выехал на шоссе, но на развилке направился не в Обань, а в сторону Марселя. Машина со страшным грузом промчалась по тихим пригородам, густо заселенным рабочим окраинам, по городским улицам. Некоторое время петляла в лабиринте припортовых переулков, где селятся проститутки, — водитель не соблюдал правил, не дожидался зеленого на перекрестках и въезжал на улицы с односторонним движением с противоположной стороны: он спешил. Вырвавшись на свободу, фургон пронесся на огромной скорости вдоль Шмен де Литтораль. Слева стеной стояли доки, тянули вверх длинные шеи грузовые краны. Водитель затормозил у ворот, на которых стояла цифра 4.

Суть проповедей Редстока сводились к следующему. Грехи каждого уже омыты святой кровью Спасителя. Христос ходатайствует за нас перед Богом Отцом, и все, принявшие Его учение, уже спасены. Уверовавшему нет нужды беспокоиться и сомневаться в спасении. Сердце его должно быть преисполнено радости и благодарности Богу и Сыну Его, чья кровь пролилась за нас.

— Когда эта штука отсюда уплывет? — спросил его тот, что сидел рядом.

Вспомним, что говорит графиня Лидия Ивановна, когда навещает Каренина после того, как его оставила Анна. Она утешает его и предлагает свою помощь, но всячески подчеркивает, что эта помощь исходит не от нее, а от Христа:

— Откуда я знаю? Чем скорее, тем лучше — нам бы только сбыть ее поскорей.

– Вы найдете опору, ищите ее не во мне, хотя прошу вас верить в мою дружбу… Опора наша есть любовь, та любовь, которую Он завещал нам. Бремя Его легко… Он поддержит вас и поможет вам.


Он посигналил трижды, из будки у ворот вышел сторож.

Когда Каренин пытается объяснить ей сложность своего положения, Лидия Ивановна опять сводит разговор на Христа:

— От Джо-Джо, — водитель протянул ему конверт.

Сторож все понял: пошел к себе, тут же вернулся со связкой ключей, отомкнул тяжелые металлические ворота и, распахнув их, дал проехать фургону, а после снова закрыл и запер.

– Но, друг мой, не отдавайтесь этому чувству, о котором вы говорили… И благодарить меня вы не можете. Надо благодарить Его и просить Его о помощи. В Нем одном мы найдем спокойствие, утешение, спасение и любовь, – сказала она и, подняв глаза к небу, начала молиться, как понял Алексей Александрович по ее молчанию.


— К какому складу ехать?

— 47 «Д» — это напротив восточной набережной.

Редсток был, несомненно, глубоко и искренне веровавшим человеком. Прежде чем миссионерствовать в Европе, Индии и России, Редсток раздал нуждающимся свое немалое состояние, отказался от роскоши и жил только тем, чтобы обращать людей к “нерассуждающей” вере в Христа. Его проповеди были просты и даже наивны. Но именно своей детской наивностью они и завоевывали сердца. Кроме того, учение Редстока было удобно для людей знатных и богатых. Сам отказавшись от собственности, он не советовал это делать другим, не критиковал власть, никого не осуждал и только призывал во всем доверять Евангелию.

Фургон осторожно двинулся дальше, петляя между кранами и рядами приготовленных к погрузке контейнеров. Справа о бетонный берег тяжело плескалась вода, неясно вырисовывались корпуса судов, и от них на слабо освещенной набережной плясали густые тени. Склад 47 «Д» оказался длинным серым строением с воротами из рифленого железа. Как только фургон остановился, из тени навстречу ему шагнул человек.

В целом не принимая учения Редстока, к нему как к яркой личности с симпатией отнеслись и такие русские писатели, как Николай Лесков и Федор Достоевский.

— Макс, ты?

— Первый раз вас вижу.

“Он рыжеват, с довольно приятными, кроткими, голубыми глазами… – писал Н. С. Лесков в очерке «Великосветский раскол». – Взгляд Редстока чист, ясен, спокоен. Лицо его по преимуществу задумчиво, но иногда он бывает очень весел и шутлив и тогда смеется и даже хохочет звонким и беспечным детским хохотом. Манеры его лишены всякой изысканности… Привет у него при встрече с знакомым заученный и всегда один и тот же – это: «Как вы себя душевно чувствуете?» – Затем второй вопрос: «Что нового для славы имени Господня?» Потом он тотчас же вынимает из кармана Библию и, раскрыв то или другое место, начинает читать и объяснять читаемое. Перед уходом из дома, прежде чем проститься с хозяевами, он становится при всех на колени и громко произносит молитву своего сочинения, часто тут же импровизированную: потом он приглашает кого-нибудь из присутствовавших прочесть другую молитву и, слушая ее, молится… Молитва всегда обращается к Богу Отцу, к Троице или к Иисусу Христу, и никогда ни к кому другому, так как призывание Св. Девы, апостолов и святых лорд Редсток не признает нужным и позволительным… В молитвах, кроме прошений, слышится иногда восторженный лепет хвалы… Это лепет страстного экстаза души влюбленной; но тем это и понятнее”.

— Ладно, постой тут, мы сами откроем.

Приятное, хотя и довольно сложное впечатление он произвел и на Ф. М. Достоевского: “Мне случилось его тогда слышать в одной «зале», на проповеди, и, помню, я не нашел в нем ничего особенного: он говорил ни особенно умно, ни особенно скучно. А между тем он делает чудеса над сердцами людей; к нему льнут; многие поражены: ищут бедных, чтоб поскорей облагодетельствовать их, и почти хотят раздать свое имение. Впрочем, это может быть только у нас в России; за границей же он кажется не так заметен. Впрочем, трудно сказать, чтоб вся сила его обаяния заключалась лишь в том, что он лорд и человек независимый и что проповедует он, так сказать, веру «чистую», барскую. Правда, все эти проповедники-сектанты всегда уничтожают, если б даже и не хотели того, данный церковью образ веры и дают свой собственный”.

Приехавшие пошли открывать задние двери своей машины, а в это время с лязгом и грохотом поднялись складские ворота. Всего несколько минут понадобилось, чтобы перенести груз. И тут же фургон отъехал, двинулся по набережной и через те же ворота выехал на шоссе, а вскоре уже затерялся в лабиринте улочек и переулков близ Старого Порта.

Считается, что посетить Россию лорда Редстока пригласила княгиня Елизавета Ивановна Черткова, урожденная Чернышова-Кругликова, мать будущего главного ученика и “духовного душеприказчика” Толстого Владимира Григорьевича Черткова. После смерти двух сыновей она отправилась в Европу, где в Швейцарии встретилась с Редстоком. Его проповедь произвела на нее сильнейшее впечатление. Родная сестра Елизаветы Ивановны была замужем за отставным полковником Василием Александровичем Пашковым. Под влиянием проповедей Редстока он основал в России движение евангельских христиан, которых называли пашковцами. В 1884 году Пашкова с некоторыми его сторонниками выслали из России в Англию, где он продолжал поддерживать связь с Редстоком.

В складском помещении один из тех, кто принял груз, открыл ящик со специальными инструментами и принялся за работу — это был тот, кому надлежало провести техническую экспертизу. Через полчаса он закончил, сказал, что все в порядке, и распрощался с остальными двумя, которые в свою очередь занялись делом, — у них при себе оказались паяльник, несколько напильников, резиновый клей и черная краска. Работали, не разгибаясь, до трех ночи. В три один из них, наконец, поднялся и вытер рукавом пот со лба:

— Все, конец! Посигналь этому Али или как его там.

В. Г. Чертков до знакомства с Толстым в 1883 году также находился под влиянием если не самого Редстока, то своей матери, страстной его поклонницы. Увлечение идеями Толстого отвратило его от догматического понимания христианства как буквальной веры в спасительную жертву Христа, кровью Которого искупаются все грехи человеческие. Но сектантские настроения всегда были присущи Черткову. Толстой всячески избегал роли руководителя секты толстовцев, уклонялся от звания Учителя, а Чертков настаивал на этой его роли, одновременно неделикатно вторгаясь в его семейную жизнь и став едва ли не главной причиной бегства Толстого из Ясной Поляны в 1910 году.

Второй вышел на набережную. Вровень со складом было пришвартовано грузовое судно. Подобрав с земли какую-то железку, он швырнул ее на палубу и тут же посветил карманным фонариком туда, где звякнуло. С корабля что-то крикнули в ответ. Вдвоем с напарником они перенесли ракеты поближе к судну. С грохотом опустились сходни, громко заскрипела лебедка — эти звуки, не различимые в дневной суете порта, сейчас показались оглушительными. Груз подняли на борт, сходни подтянули — и набережная опустела.

Тем не менее идейным вдохновителем толстовцев был не Чертков, а Толстой. Чертков был организатором, как Пашков был организатором секты русских редстокистов. Как и Редсток, Толстой вроде бы не стремился к созданию секты, но, как любой проповедник, нуждался в круге единомышленников. Так, в июне 1885 года он писал Черткову: “Мне очень тяжело вот уж дней 6, но утешение одно – я чувствую, что это временное состояние, мне тяжело, но я не в отчаянии, я знаю, что найду потерянную нить, что Бог не оставил меня, что я не один. Но вот в такие минуты чувствуешь недостаток близких живых людей – той общины, той церкви, которая есть у пашковцев, у православных. Как бы мне теперь хорошо было передать мои затруднения на суд людей, верующих в ту же веру, и сделать то, что сказали бы мне они…”

О том, что произошло по дороге в Мейрарг, военное начальство в Обани узнало только в половине седьмого утра. Через час новость достигла Парижа: полковник из военного министерства, вхожий к министру в любое время, выслушав дежурного офицера, сразу понял, что похищение двух ракет с ядерными боеголовками вызовет большую тревогу среди политиков и чрезвычайно взволнует общественное мнение. Ровно в девять у министра собралось совещание, а вышеупомянутый полковник, человек умный и энергичный, тем временем уже отдавал распоряжения. Сейчас главное было — не наломать дров. Любой, самый туманный слух — и тут же возникнет комиссия по расследованию и пойдет на штурм стая журналистов, жаждущих сенсации. Он велел своему адъютанту позвонить в Обань:

В этих строках так и чувствуются стенания Алексея Александровича Каренина. Толстой тоже иногда хотел “передать свои затруднения” на суд близких, понимающих людей, образно говоря, “коллективной” Лидии Ивановны.

— Пусть там ничего не делают до получения приказа. Задержать в казарме всех, кто участвовал в рейсе.

— По телексу передать?

Сердце матери

— Позвоните по телефону. Военная полиция в Обани пусть осмотрит место происшествия, но гражданских и близко не подпускать. Понятно?

Если Бетси Тверская и Лидия Ивановна были косвенно причастны к смерти Анны, то мать Вронского, старая графиня Вронская, была виновна в ней самым непосредственным образом. Но она сделала это не столько из-за ненависти к Анне, “дурной” и “гадкой” женщине, как она именовала ее даже после ее гибели. (Впрочем, ее смерть под колесами товарного поезда она тоже считала “подлой” и “низкой”.) Она сделала это из любви к младшему, обожаемому сыну Алексею.

— Вполне.

— Если контрразведка проявит интерес, адресуйте непосредственно ко мне. Значит, все контакты только по телефону — вы запомнили?

Можно смело утверждать, что одной из причин самоубийства Анны было то, что называют “сердце матери”. Материнская любовь, с одной стороны, иррациональна, а с другой – желая спасти свое чадо, мать порой действует продуманно и не щадя никого, кто представляет для ее ребенка опасность. Так происходит в животном мире, так же и в человеческом.

Министр, которому позвонили домой и доложили о событии лишь в самых общих чертах, проявил еще большую осторожность. Пока его служебная машина пробиралась из пригорода в центр сквозь обычную утреннюю толчею на улицах, он обдумывал план действий, который в случае удачи позволит удовлетворить общественное мнение, в противном же случае хотя бы поможет лично ему уцелеть на политической арене. Когда машина въехала во двор министерства, он уже знал, как следует поступить.

На экстренном совещании присутствовали всего трое: только сам министр, приближенный к нему полковник и член генштаба, ответственный за ядерное вооружение. Этот последний был генерал, известный своей чрезвычайной щепетильностью в вопросах армейской дисциплины и офицерской чести.

Толстой очень скупо характеризует графиню Вронскую. Если у Лидии Ивановны нет фамилии, то у графини Вронской нет даже имени. Она просто графиня Вронская, или мать, или maman, как на французский манер обращается к ней Вронский.

— Пока мы сами не овладеем ситуацией, вмешиваться никому не следует, — сказал министр. — Даже президенту лучше доложить тогда, когда что-то прояснится, — это произойдет сегодня же, конечно. — Все остальные молча согласились. — Главное, чтобы не было утечки. Доложите обо всем подробно, Ален.

Первый раз мы видим ее в вагоне поезда, когда она вместе с Анной приезжает из Петербурга в Москву.

Полковник рассказал о происшедшем, не утаив и того, что именно похищено.

Вронский вошел в вагон. Мать его, сухая старушка с черными глазами и букольками, щурилась, вглядываясь в сына, и слегка улыбалась тонкими губами. Поднявшись с диванчика и передав горничной мешочек, она подала маленькую сухую руку сыну и, подняв его голову от руки, поцеловала его в лицо.


— Кто еще об этом знает?

Внешний портрет скупой, но явно нелестный. Двумя главами раньше Толстой еще менее лестно отзывается о графине Вронской.

Полковник объяснил и перечислил все меры предосторожности, принятые им на свой страх и риск.

Мать его была в молодости блестящая светская женщина, имевшая во время замужества, и в особенности после, много романов, известных всему свету. Отца своего он почти не помнил и был воспитан в Пажеском корпусе.


Из этого можно сделать вывод, что графиня Вронская довольно рано овдовела, отдала сына в престижное придворное училище, а сама вела далеко не безгрешную жизнь.

— Министру обороны я сообщу сам, — подытожил беседу военный министр. — Пусть он и проинформирует аппарат президента. А пока, генерал, я бы хотел, чтобы вы лично занялись Обанью. Прежде всего, конечно, следует, подумать, как вернуть похищенное, но и секретность в таком деле не менее важна. Поэтому причастных лиц нельзя выпускать из казармы до наших дальнейших распоряжений.

Вронский не уважает и не любит свою мать, хотя сам себе в этом не признается.

— Разумеется, господин министр.

Он в душе своей не уважал матери и, не отдавая себе в том отчета, не любил ее, хотя по понятиям того круга, в котором жил, по воспитанию своему, не мог себе представить других к матери отношений, как в высшей степени покорных и почтительных, и тем более внешне покорных и почтительных, чем менее в душе он уважал и любил ее.


— Мне кажется, — сказал полковник, — пытаться совершенно скрыть пропажу — это слишком рискованно для нас. — Ведь если где-то произойдет ядерный взрыв, все всплывет наружу…

Следовательно, мать все-таки воспитала младшего сына, причем без отца. Это говорит о ее сильном характере. Куда более сильном, чем характеры ее сыновей. О старшем сыне, Александре Кирилловиче Вронском, мы знаем еще меньше, чем о его матери, но того, что мы знаем, достаточно, чтобы понять: это был слабый и безвольный человек.

— Пожалуй, вы правы, Ален. Но ведь преуменьшить значение происшедшего — это даже в интересах общества, не так ли? К чему людям пугаться раньше времени?

Старший сын появляется в XXIV главе второй части романа только для того, чтобы напомнить младшему брату о письме матери, которое он, не застав Алексея, оставил на его полковой квартире. Появление старшего весьма некстати, потому что происходит в день скачек, когда Алексею Вронскому нужно меньше всего думать о посторонних вещах. Кроме того, Вронский заранее знает о содержании письма матери. Это гневная отповедь за его любовную связь с Карениной, мешающую его карьере. Здесь старший сын предстает эдаким тюфяком, безвольным проводником воли матери. К ее письму он приложил свою записку, где так же, как и она, осуждает поведение Алексея.

— Две ядерные боеголовки, да еще вместе с детонаторами, — усомнился генерал. — Такое не преуменьшишь…

— А если заявить о пропаже одной боеголовки, не упоминая вообще о детонаторах? Разумеется, если вы сможете гарантировать полное молчание со стороны Обани — можете же вы сослаться на правила о неразглашении военных секретов…

…Александр, полковник с эксельбантами, невысокий ростом, такой же коренастый, как и Алексей, но более красивый и румяный, с красным носом и пьяным, открытым лицом, подошел к нему.
– Ты получил мою записку? – сказал он. – Тебя никогда не найдешь.
Александр Вронский, несмотря на разгульную, в особенности пьяную жизнь, которой он был известен, был вполне придворный человек.


— Могу, конечно. И согласно уставу они должны молчать…

Наличие эксельбантов на мундире Александра говорит о том, что он, как и его брат, был “свитским” офицером, близким к императорскому двору. В начале романа графиня Вронская уже в вагоне сообщает младшему сыну про “особенную милость государя к старшему сыну”.

— Отлично. На этом пока расстанемся, господа.

Это тонкий намек на толстые обстоятельства. Она напоминает Алексею, что его брат преуспел в служебной карьере. Ничего о милости государя к младшему Вронскому мы не знаем. Графиня Вронская живет в Москве. В Петербург она ездила на крестины внука, сына Александра. У Александра несколько детей, но при этом он содержит танцовщицу. К роману брата с Анной Карениной он относится равнодушно и с пониманием. Осуждая его, он всего лишь транслирует мнение матери. Это тоже что-то говорит о его воспитании и о характере графини Вронской. Александр, в отличие от Алексея, должен был помнить отца. Если отец закрывал глаза на “шалости” своей жены, значит, в семье верховодила она.

После их ухода министр позвонил своему коллеге, который считается выше его рангом, — министру обороны, и доложил о пропаже, упомянув лишь одну боеголовку и «забыв» начисто о детонаторах.

— Надо поставить в известность контрразведку.

Хотя графиня Вронская и напоминает Алексею о придворных успехах старшего брата, что-то подсказывает, что большой карьеры при своем пьянстве он не сделает. Генералом не станет. И мать, понимая это, все надежды возлагает на младшего сына. Но он ведет себя неправильно, не так, как считает должным его мать.

— Разумеется.

— А с полицией как быть?

Это распространенная семейная коллизия. Один сын, не обладая талантами, тюфяк и пьяница, тем не менее недурно устроился в этой жизни; а другой, с точки зрения матери яркий и талантливый, ведет себя слишком самоуверенно, что не нравится сильным мира сего. Бедная мать в сложном положении. Она обожает младшего, потому что он больше похож на нее умом, породой, норовом. Но страдает от того, что этот норов при отсутствии присущей ей хитрости мешает ему хорошо устроиться в жизни и достичь карьерных высот.

— Тут же пресса полезет…

Что может сделать для сына мать, чтобы он оправдал ее надежды? Она живет в Москве. У нее нет постоянных связей при дворе и в светских кругах Петербурга. Между тем младший сын, к ее большой досаде, избегает этого светского круга.

— Пусть президент сам решает.

Выйдя очень молодым блестящим офицером из школы, он сразу попал в колею богатых петербургских военных. Хотя он и ездил изредка в петербургский свет, все любовные интересы его были вне света.


— Вы представляете, что это за проблема, — настоящий политический динамит!

Младший Вронский не любит светских женщин. Поэтому он сначала и не разглядел Анну в салоне Бетси. Для него всякая замужняя светская дама “что-то чопорное и скучное”. Однако мать Вронского, проведя с Анной в вагоне несколько часов в оживленной беседе, отлично ее разглядела.

— Динамит давно уже из моды вышел, дорогой коллега. Есть вещи куда пострашнее — вы, наверное, их имеете в виду…

И здесь мы вновь сталкиваемся с одной важной особенностью романа. О многом Толстой не пишет, оставляя сюжетные и даже смысловые пустоты, предполагая, что мы заполним их сами. Чтение “Анны Карениной” – это не только удовольствие, но и большой читательский труд.

Министр обороны ответил на этот выпад вежливым смехом.

— Президенту это — ох, не понравится!

О чем говорили Анна и графиня в поезде? Со слов Анны мы знаем, что они говорили о своих сыновьях. Анна – о Сереже, Вронская – об Алеше. То есть они обсуждали самых любимых в их жизни мужчин. Заметьте, графиня Вронская, возвращаясь с крестин своего внука, сына Александра, с Анной говорила не о внуке и не о старшем сыне, но об Алексее. Две женщины говорили о том, что их действительно интересует, и о тех, кого они действительно любят.

— Вот единственный непреложный факт во всем этом паршивом деле.

Но неужели они говорили только о сыновьях? Неужели не поднимали других тем? Мы этого не знаем. Но из Петербурга в Москву приехала другая Анна, не скучная и чопорная женщина, которую в Петербурге видел Вронский. Ее глаза блестели, ее улыбка “волновалась” между ее губами и глазами, и Вронский был удивлен “тому энергическому пожатию, с которым она крепко и смело тряхнула его руку”.

Вронский вспомнил теперь, что это была Каренина.
– Ваш брат здесь, – сказал он, вставая. – Извините меня, я не узнал вас, да и наше знакомство было так коротко, – сказал Вронский, кланяясь, – что вы, верно, не помните меня.
– О, нет, – сказала она, – я бы узнала вас, потому что мы с вашею матушкой, кажется, всю дорогу говорили только о вас, – сказала она, позволяя, наконец, просившемуся наружу оживлению выразиться в улыбке.


Глава 27

Вронский поселился в голове Анны еще до их встречи в вагоне. И это был, конечно, результат разговора с графиней. Вронский сначала не узнал Анну. Но она сразу заинтересовала его, как только он почти столкнулся с ней в вагоне.

В тот же день и по тому же поводу созвал совещание президент республики. Оно состоялось в Елисейском дворце. Слева от хозяина кабинета за столом уселся невозмутимый Вэллат — начальник канцелярии, а по правую руку тяжело опустился на стул министр внутренних дел — вид у него был такой, будто он готов немедленно перейти от обороны к наступлению и наоборот. За ним поместились Вавр и Баум. Рядом с Вэллатом расположился бедолага Дюпарк — начальник созданной лично президентом группы по борьбе с террористами. Он не отрывал взгляда от поверхности стола, будто видел там нечто весьма интересное. А возле него лысый старый генерал делал какие-то пометки на листке бумаги — левой рукой он так крепко прижимал этот листок к столу, будто полагал, что кто-то только и ждет момента, чтобы выхватить у него эту ценную запись. Военный министр, сославшись на заранее назначенную и неотложную официальную встречу, блистательно отсутствовал.

…по одному взгляду на внешность этой дамы, Вронский определил ее принадлежность к высшему свету. Он извинился и пошел было в вагон, но почувствовал необходимость еще раз взглянуть на нее – не потому, что она была очень красива, не по тому изяществу и скромной грации, которые видны были во всей ее фигуре, но потому, что в выражении миловидного лица, когда она прошла мимо его, было что-то особенно ласковое и нежное.


Собравшиеся готовились к неприятностям и нервничали.

Назовем вещи своими именами. Столкнувшись в вагонном проходе с неизвестным офицером, Анна тотчас понимает, что это сын графини, граф Вронский, которого графиня всю дорогу расхваливала ей на все лады как лучшего мужчину на свете. И Анна, может быть невольно, одаривает его нежным взглядом. Такой взгляд со стороны красивой женщины безотказно действует на мужчин. Против него невозможно устоять. Проще говоря, Анна соблазняет Вронского. После долгой беседы с его матерью.

— Что мне тут рассказывают? — президент произнес эти слова так, будто они стоили ему величайших усилий. — Бог весть какие люди украли из наших арсеналов ядерное оружие и тут же скрылись, исчезли, испарились… Ку-ку… — Он провел рукой снизу вверх, показывая, как именно исчезли злоумышленники. — Может быть, я вас неправильно понял, мой генерал, ведь такого быть не может!

Она делает то, чего не решалась делать в Петербурге за восемь лет жизни с Карениным. Да, она вращалась в свете. Она была общительна. Да, ее все любили… Но мужчин (того же Вронского) таким взглядом она не одаривала. Это казалось ей невозможным. И вдруг это стало возможным. После долгой беседы с графиней Вронской.

Генерал заерзал на стуле.

Что было дальше, мы знаем. Стива сообщит ей, что Вронский вроде бы влюблен в Кити и дело идет к свадьбе. Мы не знаем, что при этом почувствовала Анна.

— Именно так и случилось, господин президент, и мы прилагаем все силы, чтобы найти и вернуть пропажу. Дело поручено военной службе безопасности, они уже действуют. Раскрытие этого преступления — вопрос времени.

Потом будет разговор Анны с Кити, во время которого она станет расхваливать Вронского в тех же словах, что слышала от его матери. Ее слова убедят Кити, что она поступила правильно, отказав Левину. Анна будет играть в женскую солидарность, но не будет при этом вполне искренна, потому что сама уже почти влюблена во Вронского.

— Которое вряд ли наступит, — мрачно заключил президент.

— Я приму все меры. — На реплику Дюпарка никто не отозвался.

Потом она оденется на бал не в лиловое платье, как предполагала Кити, а в черное, которое выгодно подчеркивает ее фигуру. На балу она влюбит в себя Вронского, и он ее, а не Кити пригласит на мазурку.

— Скажите, генерал, а могут эти люди раздобыть где-нибудь подходящий детонатор?

Потом она сбежит с бала, уедет из Москвы…

— Нет, детонаторы для этого вида боеголовок изготавливаются специально. Так что в настоящий момент пустить в ход оружие они не могут.

Но будет уже поздно.

— Трудно поверить, будто воры, действовавшие столь ловко, упустили из виду важнейшую, даже, я бы сказал, решающую деталь, — это произнес Вэллат своим глухим, утробным голосом.

Не хочу строить конспирологических версий. Мать Вронского не держала в голове отчетливого плана свести младшего сына с Анной Карениной. Но она желала этого. Если не именно с Анной, то с другой светской и именно замужней женщиной. Поэтому сначала графиня Вронская так обрадовалась, узнав о романе Алексея с Анной.

— Может, детонаторы были в той же упаковке? — предположил президент.

Мать Вронского, узнав о его связи, сначала была довольна – и потому, что ничто, по ее понятиям, не давало последней отделки блестящему молодому человеку, как связь в высшем свете, и потому, что столь понравившаяся ей Каренина, так много говорившая о своем сыне, была все-таки такая же, как и все красивые и порядочные женщины, по понятиям графини Вронской.


— Думаю, нет, — в голосе генерала не было уверенности. — Во всяком случае, мне доложили, что все детонаторы на месте.

Толстой дважды в одном предложении употребляет сочетание “по понятиям”. У графини Вронской были свои понятия о женской чести и о том, что необходимо Алеше, чтобы завоевать блестящее положение в петербургском свете. Для этого нужно понравиться сильным мира, прежде всего – императорскому двору. Но сильные мира, и двор здесь не был исключением, смотрели на светский адюльтер не только как на нечто возможное, но и необходимое, без чего жизнь становится скучной. О чем же еще говорить на светских раутах, не о поэзии же Пушкина? Впрочем, сам Пушкин пал жертвой светских и дворцовых интриг, замешанных на женских изменах и сплетнях вокруг них. Об этом автор отрывка “Гости съезжались на дачу***” знал не понаслышке.

— Значит, следует ожидать, что они предпримут попытку их украсть.

Знал и Толстой. Причем с подросткового возраста. В “Исповеди”, написанной сразу после создания “Анны Карениной”, он сообщает: “Добрая тетушка моя, чистейшее существо, с которой я жил, всегда говорила мне, что она ничего не желала бы так для меня, как того, чтоб я имел связь с замужнею женщиной: “rien ne forme un jeune homme comme une liaison avec une femme comme il faut”[13]; еще другого счастия она желала мне, – того, чтоб я был адъютантом, и лучше всего у государя; и самого большого счастья – того, чтоб я женился на очень богатой девушке и чтоб у меня, вследствие этой женитьбы, было как можно больше рабов”.

— Мы примем…

Под тетушкой имеется в виду Пелагея (Полина) Ильинична Юшкова, родная сестра отца Толстого. Переехав в Казань, братья Толстые некоторое время жили в доме тетушки, женщины набожной, но, по словам Толстого, “легкомысленной и тщеславной”. Переезд состоялся в 1841 году, когда младшему Льву исполнилось лишь тринадцать лет. Достигнув совершеннолетия и получив по разделу наследства Ясную Поляну, он немедленно бросил Казанский университет, покинул Казань и отправился в родовое имение. Таким образом разговоры тетушки о том, что есть благо для молодого человека, он выслушивал еще подростком.

— …все необходимые меры. Да-да, конечно, — об этих мерах мне все время твердят. Откровенно говоря, это уже приелось, — президент повернулся к министру внутренних дел. — Гастон, это дело не должно попасть в газеты!

— Сделаю все, что смогу.

Любопытна последовательность этих “благ”. Самое важное – выгодно жениться и иметь как можно больше крепостных. Но на первом месте все-таки стоит любовная связь с “порядочной” светской женщиной, разумеется, замужней. Причем обоснование необходимости такой связи в устах тетушки звучит примерно в тех же самых выражениях, что у графини Вронской. Между “отделкой” и “образованием” в этом контексте не велика разница.

— Конечно, достоин сожаления сам факт, что похищено ядерное оружие, но если он станет достоянием широкой публики, то придется пожалеть во много раз больше. Политические последствия подобных слухов намного превысят значение самой кражи и причинят неисчислимый вред всей мировой политике.

Наступило молчание. Президенту с его места не было видно, зато другие заметили, что при этих словах Баум улыбнулся с таким ироническим выражением, как будто политические процессы вовсе и не заслуживают серьезного к себе отношения.

Итак, графиня Вронская желала связи младшего сына со светской замужней дамой. Познакомившись с Анной, она, без сомнения, в своей голове примерила Каренину на эту роль. И примерка ее устроила. Расставаясь с Анной в присутствии сына, она стала расхваливать ее, как совсем недавно расхваливала ей Алексея.

Генерал, которому не случалось прежде присутствовать на подобных совещаниях, высунулся вперед, пренебрегая показаниями невидимого светофора, о котором знали все остальные:

– Прощайте, мой дружочек, – отвечала графиня. – Дайте поцеловать ваше хорошенькое личико. Я просто, по-старушечьи, прямо говорю, что полюбила вас.


— Главное — как можно скорее вернуть похищенное, — брякнул он. — А то скажут, что мы, мол, нерасторопны. — Он сделал паузу, рассчитывая, видимо, на наибольший эффект. — А уж армию-то никак нельзя обвинить в нерасторопности.

Момент истины не в том, что графиня Вронская сознательно сводила Анну со своим сыном, а в том, что в ее глазах все складывалось как нельзя лучше. Как Вронскому была нужна породистая английская кобыла, чтобы выиграть скачки, так матери для “последней отделки” сына была нужна “порядочная” светская замужняя дама. Чистая в физиологическом смысле и с прекрасными манерами. Анна была именно такой. Поэтому можно почти не сомневаться, что после расставания с Анной она уже Алексею расхваливала ее на все лады. Какие выводы при этом делал Вронский, мы не знаем. Но на балу он пригласил на мазурку Анну.

— Да где уж там — особенно если дело касается хранения оружия!

Все складывалось как бы само собой, без участия старой графини. Опытная светская львица запустила свой “проект”, а дальнейшего ее участия в нем уже не требовалось.

— При чем тут армия? — завелся старый вояка. — Инцидент произошел во время транспортировки — ответственность должен взять на себя господин Вавр, здесь присутствующий, а заодно и комитет по атомной энергии.

— А вы руки умываете?

Но “проект” не удался. Прежде всего, из-за характера Анны. С одной стороны, слишком сложного, а с другой – открытого и правдивого. Возможно, Вронского и устроила бы связь с Анной по “проекту” его матери. Но Анна, Анна! Она воспринимает свою связь с Вронским, во-первых, как преступление, а во-вторых, как безвозвратный поступок, говоря словами самого Толстого.

— Нет, нет, господин президент, я просто…

Толстой считал брак, как и смерть, “безвозвратным” поступком. “После смерти по важности и прежде смерти по времени нет ничего важнее, безвозвратнее брака”, – писал он в дневнике.

Кулак президента с грохотом опустился на стол:

Анна “безвозвратным” поступком считает не только брак, но и свою измену. После связи с Вронским у нее уже не один, а два мужа, и оба Алексеи. В ее голове происходит то, что на современном языке называется когнитивным диссонансом[14]. Этим она ставит в тупик не только Каренина, который готов простить измену, но и Вронского. Он не понимает, как вести себя с ней. Ее требования к любви слишком категоричны. Она не желает быть просто любовницей, и он, как любящий мужчина, это понимает. Но Анна отказывается и от развода с мужем, и вообще не желает говорить о разводе.

— Да вы что, не понимаете, что ли, что случилось? Болтаете тут всякую чушь насчет возвращения пропажи — да черт с ней! Думать надо, как сделать так, чтобы слухи не поползли! Вы представляете, с чем столкнется французское правительство на ассамблее ООН? Какую выгоду для себя извлекут американцы? А русские! Что русские скажут — об этом вы задумались хоть на минуту?

Анна пытается соединить в своей голове несоединимые вещи: любовь к Сереже, любовь к Вронскому, нежелание уступить Каренину в его “великодушии”, отказ считаться с мнением света, к которому, как бы она его ни презирала, принадлежит и Вронский, и она сама. Так в тупике оказываются все, кто близок к Анне, включая Долли, которая просто не знает, что ей сказать, когда она приезжает к ней перед тем, как броситься под поезд.

Снова наступило молчание, поскольку ни один из присутствовавших не мог вообразить, что скажут русские.

Здесь надо отдать должное проницательности графини Вронской. Она отмечает, что в страсти Анны есть что-то “вертеровское”, то есть самоубийственное. Ее сын уже один раз пытался покончить с собой. Ради Анны он отказался от военной карьеры, что, по понятиям матери, тоже является своего рода самоубийством. Старая графиня понимает, что будущее ее сына рядом с такой женщиной безнадежно. Вместо “окончательной отделки” ее сын погибнет. И тогда графиня решается на осуществление нового, вполне осознанного “проекта”.

— А скажут они вот что. Не было никакой кражи, это, мол, просто с нашей стороны маневр, чтобы передать атомное оружие в чьи-то руки, а уж чьи именно — это они сами придумают, у них не заржавеет. Можете не сомневаться — раструбят новость на весь мир. — Президент передохнул и продолжал снова, так же громко: — А уж чего и вовсе не избежать, так это истерики Израиля. Вот подарочек!

Назовем эту операцию “Княжна Сорокина”. В этой операции все было вроде бы нелогично и даже абсурдно. Но результат ее был налицо: графиня убила ту женщину, которую с определенного момента стала ненавидеть больше всех на свете, потому что эта женщина, по ее понятиям, убивала ее любимого сына.

— С прессой я улажу, — заторопился министр.

— И немедленно — прямо сейчас этим займитесь.

Зачем графиня Вронская намекнула Алексею, что было бы неплохо жениться на княжне Сорокиной? Она ведь знала, что Вронский любит Анну и никогда ее не бросит, потому что чувствует ответственность за нее. Тем не менее она намекнула… Шар был брошен в пустоту, но удивительным образом достиг своей цели. Вронский, смеясь, сообщил Анне о “глупом” предложении матери. Но Анна отнюдь не считала графиню глупой. Она поняла, что травля со стороны этой женщины уже началась.

— Я бы хотел, чтобы расследование поручили нам, господин президент, — сказал Вавр мягко. — Контрразведка умеет хранить секреты.

Расчет был гениальным… Когда-то Вронский был почти влюблен в Кити, чистое, невинное создание. И вот дубль два! Такая же чистая, невинная княжна Сорокина, которая будет осчастливлена предложением Вронского. На одной чаше весов она, на другой – Анна, женщина падшая, запутавшаяся в себе.

— Тем, кто принимал участие в рейсе, лучше всего сказать, что украденное оружие уже нашли, — высказался министр. — Пусть выкинут всю эту историю из головы.

Зачем графиня отправляет княжну Сорокину из своего имения в Москву к сыну с деловыми бумагами? У нее нет посыльных, нет слуг? Допустим, княжна, гостившая у матери Вронского, просто ехала в Москву и отвезла бумаги, что называется, с оказией. Но в тот же день она вместе с матерью возвращается в имение Вронской, зная, что тогда же туда приедет Алексей.

— Контрразведка берется за дело. Дюпарк оказывает ей посильную помощь. Армии тут делать нечего, генерал, как и полиции — разве что Вавру понадобятся какие-нибудь данные. — Президент вздохнул, перевел свой тяжелый взгляд на Вавра и Баума, и оба толстяка, на чьи головы свалилась малоприятная работа, невольно подтянулись на своих стульях. — Может, господа, вы нам уже сейчас назовете похитителей, а?

Сцена передачи этих бумаг была картинной и как нельзя “вовремя”. Накануне Анна поссорилась с Вронским, нелестно отозвавшись о его матери. Мучаясь от бессонницы, Анна приняла двойную дозу опиума, от которого она уже крепко зависела, и заснула только под утро “тяжелым сном”. Во сне повторился кошмар, который терзал ее не один год:

Вавр и Баум в унисон отрицательно покачали головами.

Старичок-мужичок с взлохмаченною бородой что-то делал, нагнувшись над железом, приговаривая бессмысленные французские слова.


— Не хотелось бы, господин президент, — спокойно ответил Вавр. — Есть кое-какие соображения, но, не имея доказательств, боюсь ввести вас в заблуждение.

Утром она услышала за окном шум экипажа. Выглянула в окно и увидела “карету, из которой высовывалась молодая девушка в лиловой шляпке, что-то приказывая звонившему лакею”.

— Арабы, итальянцы? Может, немцы эти безумные?

Потом она услышала на лестнице шаги Вронского.

— Не хочу зря говорить.

— Отчитываться вы должны каждый день, — президент снял очки, что послужило сигналом к окончанию беседы.

Он быстрыми шагами сходил по лестнице. Анна опять подошла к окну. Вот он вышел без шляпы на крыльцо и подошел к карете. Молодая девушка в лиловой шляпке передала ему пакет. Вронский, улыбаясь, сказал ей что-то.


— Как насчет идей, Альфред? — Вавр и Баум шагали по улице Фобур Сент-Оноре к себе в контору.

Вроде бы ничего особенного. Но не для Анны. Здесь опять все складывалось само собой и как нельзя лучше для графини. Здесь и лиловый цвет сыграл свою роль. Ведь лиловое платье предлагала надеть Анне Кити на бал в Москве.

С этого момента Анна начинает сходить с ума.

— Идеи-то есть, Жорж, только я тоже не хотел бы вводить начальство в заблуждение, голову ему морочить.

— Ты этому своему Жалю взбучку хорошую дал?

— Сегодня утром.

Смерть Анны

— Ну и что он говорит?

Что же случилось в мае 1876 года на станции Обираловка Нижегородской железной дороги? Женщина, предположительно тридцати лет, упала под колеса товарного поезда. Выяснилось, что это Анна Аркадьевна Каренина – жена Алексея Александровича Каренина и сожительница Алексея Кирилловича Вронского.

— Считает, что раз вся процедура шла по правилам, документы в порядке, подписи на месте, охрана была в полном составе, то и обсуждать нечего. Я ему говорю: ну да, все организовано блестяще, только как быть с этим пустячком — что боеголовку сперли? Отвечает, что это, конечно, прискорбно, но он ни при чем. И в толк не возьмет, почему так вышло.

Но что это было?

— Господи, и много у нас таких уродов?

Самоубийство?

— Хватает. Я этим делом сам займусь.

Или несчастный случай?

— Есть хоть какие-то нити?

Вопрос как будто праздный. Все знают, что Анна Каренина покончила с собой, чтобы что-то доказать миру.

— Да. Но пока молчу. Воры знали, что именно, когда и по какой дороге повезут. Приглядимся повнимательнее ко всем, кто участвовал в перевозке.

— Думаешь, это «Шатила»?

И это очень гордый поступок.

В молчании они пересекли площадь Бово — из ворот президентского дворца как раз выезжала машина министра внутренних дел, часовые взяли под козырек.

Но все не так просто…

— «Шатила» или кто другой — но наш старый приятель Вэллат высказал дельное замечание.

В последнее время бытует модная точка зрения, что Анна совершила суицид в состоянии наркотического опьянения, что под конец романа она стала чуть ли не наркоманкой. В фильме Сергея Соловьева “Анна Каренина”, где роль героини исполняет Татьяна Друбич, Анна, перед тем как покончить с собой, принимает какой-то порошок. Можно догадаться, что это наркотик.

— Насчет детонатора?

Но в романе Анна принимает двойную дозу опиума. Опиум выдавался в аптеках не в порошках, а в жидком виде – в склянках, стеклянных сосудах с горлышком. Его принимали как обезболивающее средство и снотворное. Анна принимает опиум, чтобы заснуть после ссоры с Вронским. Одной дозы ей не хватает. Но и вторая доза позволяет ей заснуть только под утро.

— Ну да. Я думаю, никто впредь на них не покусится.

Но откуда она взяла опиум? Просто так в аптеках он не продавался. Когда во время родов Кити Левина отправляют за опиумом, провизор (помощник аптекаря) сначала отказывается выдать его без рецепта.

— Конечно, потому что у них уже есть.

Стараясь не торопиться, не горячиться, назвав имена доктора и акушерки и объяснив, для чего нужен опиум, Левин стал убеждать его. Провизор спросил по-немецки совета, отпустить ли, и, получив из-за перегородки согласие, достал пузырек, воронку, медленно отлил из большого в маленький, наклеил ярлычок, запечатал, несмотря на просьбы Левина не делать этого, и хотел еще завертывать.


— Для армейских соврать — раз плюнуть. Они только одно и умеют защищать — собственную честь, как они ее понимают. Хоть всемирный потоп разразись — они только о чести думают.

Как видим, купить опиум было не так просто. Так что Анна принимала опиум не по собственному произволу, а по назначению врача.

В самом дурном настроении приятели разошлись по своим кабинетам. Баум прежде всего позвонил Бен Тову — разговор получился мучительным, а ведь он еще ничего не сказал о детонаторах. Потом связался с Обанью, предупредил, что скоро явится.

Однако “наркотическая” тема возникает в романе еще раньше, в XVII главе четвертой части. После родов Анна страдает от родовой горячки и умоляет дать ей “морфину”.

На столе у него накопилась целая гора бумаг. Он просмотрел их и в самом низу обнаружил вчерашний отчет Леона — ему было поручено наблюдать за советником сирийского посольства по имени Мустафа Келу.

«…следовал за субъектом до дома № 14 по улице Ламартин. Он вошел в дом, поднялся лифтом на третий этаж — здесь две квартиры, одну из которых занимает Клод Савари, вторая пуста. Вышел примерно через сорок минут. На улице Ламартин затерялся в толпе — был час пик, много народу и машин».

– Боже мой, боже мой! Когда это кончится? Дайте мне морфину. Доктор! Дайте же морфину. Боже мой, боже мой!


Баум долго сидел над этим листком, вперив неподвижный взгляд в пустую серую стену напротив, пытаясь увязать прочитанное с тем, что уже знал, и все вместе — с делом, которым предстояло заняться. Оторвал его от раздумий телефонный звонок.

— Господин Баум, это Ковач. — У говорившего был восточноевропейский акцент, слова он произносил тщательно, в глуховатом голосе странным образом сочетались угодливость и наглость.

Думая, что она умирает, Анна просит морфина, чтобы избавиться от мук. Морфин в виде инъекций использовали врачи, когда Толстой умирал на станции Астапово. Использовали для того, чтобы он не мучился перед смертью. Забылся, потерял сознание. Но в отличие от героини Толстой просил не колоть ему морфин. “Парфину не хочу… Не надо парфину”, – бормотал он заплетающимся языком. “Впрыснули морфий, – пишет в «Записках» его личный врач Душан Маковицкий. – Л. Н. еще тяжелее стал дышать и, немощен, в полубреду повторял: «Я пойду куда-нибудь, чтобы никто не мешал… Оставьте меня в покое…»”

— Чем могу служить?

— Хотелось бы повидаться, господин Баум. Посидеть вдвоем, вспомнить старое доброе время, общих друзей… — В слащавой речи даже реверанс прозвучал.

Толстой боялся наркотиков. Вообще боялся любых психоактивных веществ, включая алкоголь, чай или кофе. Философ, он избегал всего, что влияет на ясность ума, сознания.

— Хотите от меня что-то получить?

Анна не была философом. Поэтому в ее просьбе дать ей морфина нет ничего экстраординарного, как и в том, что акушерка во время родов Кити послала Левина за опиумом. Не придет же нам в голову считать Кити наркоманкой?

— Вообще-то да.

Более сложная ситуация возникает в имении Вронского, где Анна с Вронским и ее тетушкой, старой девой, княжной Варварой проводят лето. Когда туда приезжает погостить Долли Облонская, она замечает, что Анна явно пристрастилась к приему морфина. Обсуждая с Долли вопрос о разводе с Карениным, она говорит:

— Кафе «Ротонда», приду к семи.

– Ты говоришь, выйти замуж за Алексея и что я не думаю об этом. Я не думаю об этом!! – повторила она, и краска выступила ей на лицо. Она встала, выпрямила грудь, тяжело вздохнула и стала ходить своею легкою походкой взад и вперед по комнате, изредка останавливаясь. – Я не думаю? Нет дня, часа, когда бы я не думала и не упрекала себя за то, что думаю… потому что мысли об этом могут с ума свести. С ума свести, – повторила она. – Когда я думаю об этом, то я уже не засыпаю без морфина.


— Прекрасно. Надеюсь, вы окажете мне честь быть моим гостем, — поужинаем вместе.

— Вы очень любезны.

В имении Анна начинает принимать морфин как успокаивающее и снотворное средство, прописанное ей врачом. Толстой, как всегда, точен в деталях. Анна принимает морфин в составе лекарства, в которое он входит. Так что считать ее наркоманкой нельзя.

— Это для меня большое удовольствие.

Другое дело, что Анна начинает злоупотреблять этим лекарством. Но главное – она принимает его всегда, когда между ней и Вронским натягиваются отношения. Уже в Италии ее начинает преследовать страх, что Вронский ее бросит. Но в Италии они были вдвоем в окружении иностранцев, и у Вронского, помимо занятия живописью, не было никакого другого “дела”, кроме как ухаживать за Анной. Вернувшись в Россию, Вронский попадает в привычную колею светских связей и отношений, в то время как Анна становится изгоем в обществе. Их отъезд в имение во многом объяснялся именно тем, что “в деревне” Анна чувствует себя свободнее и спокойнее.

Однако вечером, за накрытым столом Ковач предпочел не распространяться насчет старых добрых времен, а развлекал гостя анекдотами и сплетнями. Только когда подали бренди, он придвинулся к Бауму и доверительно коснулся его руки. Лицо его при этом стало серьезным, голос прозвучал деловито:

Но Вронскому уже скучно заниматься одной Анной. Он метит в губернские общественные деятели, уезжает на дворянские выборы, оставляя Анну на несколько дней наедине с ее теткой. Вронский даже внешне изменился. Он сильно полысел, зато отрастил бороду. Ему вроде бы удается вести сельское хозяйство на должной высоте. Словом, он становится эдаким Левиным № 2. Но Анна не может быть второй Кити. Ее положение рядом с Вронским незаконно. Она все еще Каренина. И Анна начинает чувствовать, как Вронский отдаляется от нее.

— Есть любопытная информация.

— О чем это?

Вронский мечтает иметь своих законных детей, но с неразведенной Анной это невозможно. Кроме того, после родовой горячки врачи советовали Анне не рожать. Анна заставляет Вронского пользоваться противозачаточными средствами, и это вызывает ужас у Долли, которая, прожив со своим мужем много лет, даже не знает, что такие средства существуют.

— Интересует вас тактическое ядерное оружие — а именно то, что пропало в Обани?

– Мне доктор сказал после моей болезни……………
……………………………………………………………
……………………………………………………………………
……………………………………….
– Не может быть! – широко открыв глаза, сказала Долли.


— Впервые слышу.

Этот длинный ряд отточий в романе появляется дважды. Первый раз, когда речь идет о соитии Анны и Вронского. Второй – когда Анна открывает глаза Долли на то, что существуют презервативы.

— Понятно. Не хотите, чтобы я знал, что вы знаете, тем не менее, я продолжу…

— Сделайте милость. Всегда любопытно послушать, о чем люди говорят.

Для самого Толстого и его жены это стало личной проблемой как раз накануне начала работы над “Анной Карениной”. В 1871 году Софья Андреевна родила дочь Машу, заболела родовой горячкой и едва не умерла. Врачи советовали ей больше не рожать. И Софья Андреевна, уставшая от постоянных беременностей и родов, готова была на это согласиться. Но ее муж был категорически против. Дело чуть не дошло до развода, и Софья Андреевна, в отличие от Анны, смирилась. После Маши она родила еще восемь детей.

— Насколько я в курсе, господин Баум, то, что похищено в Обани, морем уйдет из Марселя.

Вронский начинает отдаляться от Анны… Не потому, что не любит ее, а потому, что не может свести всю свою жизнь к одной только любви. И Анной овладевает страх, который она подавляет частым принятием лекарства от нервов и бессонницы. Находясь в имении Вронского, Долли почти всегда видит Анну веселой и оживленной. Но она, во-первых, чувствует, что за этой веселостью скрываются совсем другие настроения, а во-вторых – замечает зависимость Анны от ее лекарства. Впрочем, это видят и другие. Когда Вронский уезжает на пять дней, чтобы участвовать в губернских выборах, Анна принимает лекарство каждый день, на что Вронскому жалуется княжна Варвара.

— Когда?

Анна в присутствии Вронского оправдывается:

— Не знаю — в такие подробности меня не посвятили. Но уверен, что очень скоро. Может быть даже, что уже ушло.

– Что ж делать? Я не могла спать… Мысли мешали. При нем я никогда не принимаю. Почти никогда.


— Кто вам сказал?

Анна лжет, как когда-то лгала Каренину. Она часто принимает свое лекарство. Каждый раз перед тем, как отправиться в их с Вронским спальную комнату.

— Один приятель.



— Я бы хотел задать вам сугубо технический вопрос.

Анна между тем, вернувшись в свой кабинет, взяла рюмку и накапала в нее несколько капель лекарства, в котором важную часть составлял морфин, и, выпив и посидев несколько времени неподвижно, успокоенная, с спокойным и веселым духом пошла в спальню.



Ковач предостерегающе поднял руку, ногти у него были тщательно наманикюрены:

Странно, что этого то ли не замечает Вронский, то ли уже смирился. Когда они переезжают из имения в Москву, зависимость Анны от “лекарств” становится все более очевидной. Она уже принимает не препараты, в состав которых входит морфий, а чистый опиум. Но пусть в этом разбираются специалисты… Для нас важно, что прием наркотиков у Анны непосредственно связан с паническим страхом потерять Вронского.

— Не стоит — пожалуйста, не надо. Я пришел поговорить с вами, поскольку наши общие друзья решили, что эта беседа обоюдно полезна. Никто не заинтересован в ядерной катастрофе, правда ведь? Разве что какой-нибудь безумец. Итак, груз отправится из Марселя, пункт назначения — Израиль. Вот и все, что я знаю. Можете распорядиться этими сведениями, как вам угодно, при условии, что никто не узнает, от кого они получены.

И вот тут благодаря стараниям матушки Вронского появляется княжна Сорокина. Страх Анны получает зримое обоснование. Проще говоря, она терзается ревностью. Ее последняя ссора с Вронским произошла оттого, что Вронский на день откладывает отъезд в имение, потому что ему нужно подписать у матери бумаги по разделу наследства между ним и его братом. Для этого нужно поехать к maman, которая живет в своем имении по Нижегородской железной дороге. При этом Анна знает, что в имении графини гостит княжна Сорокина.

— Вы не против, если я вас покину? — спросил Баум. — Многое можно успеть еще сегодня.