– Это ласковое прозвище, – поясняет Младший. – И чтобы отличать меня от отца. Джон Рокфеллер к вашим услугам.

Они обмениваются рукопожатием. Рука у Младшего теплая и твердая.

– А-а, – спохватывается Эдвард и закрывает рот. – Ну конечно. Теперь я вас узнал. Я… э-э… никак не думал, что вы лично посетите конгресс. Естественно, я хорошо осведомлен о вашей всесторонней поддержке и обо всем, что делает ваш фонд для расширения евгенического движения.

– Боюсь, я не смогу присутствовать на открытии. Но мне кажется, настало время объявить о расширении нашего финансирования исследований. Вы посетите лабораторию в Колд-Спринг-Харборе? Экскурсия намечена на воскресенье. Мы сотрудничаем с Институтом Карнеги по целому ряду проектов. Мы считаем своим долгом ставить филантропию во главу угла всех наших действий. Было бы здорово, если бы как можно больше зарубежных делегатов смогло приехать туда и познакомиться с нашей работой. Надеюсь, это способствовало бы расширению международного сотрудничества. Мы ведем переговоры с немецким Институтом кайзера Вильгельма по финансированию обширных расовых исследований, проводимых там. Меня просто завораживает эта теория улучшения расы. Фактически она является жизненно важной. Только представьте, какие блага она нам сулит. Возможность навсегда избавиться от некоторых болезней, улучшить умственное развитие, предотвратить врожденные дефекты и уродства. Вы согласны, что ее потенциал чрезвычайно велик? – (Эдвард видит, что Младший всерьез воодушевлен достижимым будущим.) – В данный момент мы особенно заинтересованы в исследовании близнецов. Можно столько узнать в плане природы, противостоящей влиянию воспитания и образования. А чем занимаетесь вы, Эдвард? – спрашивает этот великий человек.

– Психологией, а также политикой в области образования и проверкой умственных способностей. Но мы с женой уже давно являемся членами Евгенического общества. Согласен, работа общества поистине воодушевляет. Я искренне заинтересован делать все, что в моих силах, для поддержки движения в Англии. Я стремлюсь, чтобы политика нашего правительства в ряде сфер ориентировалась на идеи евгеники, как вы это с большим успехом делаете в Америке. Потому-то я и оказался здесь. К сожалению, в Англии… Достаточно сказать, что у нас есть те, кто не согласен или не понимает возможных благ, которые мы могли бы получить в масштабе страны. Некоторые считают принудительную стерилизацию или изоляцию неполноценных неправильными и даже жестокими мерами. На индивидуальном уровне… да, конечно, это весомый аргумент, но для всеобщего блага?.. Не мне вам это объяснять, – со смехом добавляет он.

– Это точно. – Младший тоже смеется. – Но и у нас есть несогласные. Церковь, либералы…

– Ах да. Эта затасканная идея. Обвинение, что государство своей властью подавляет права индивидуума.

– Послушайте, противники будут существовать всегда. Однако предельно важно, что блага, предлагаемые евгеникой, имеют строго обоснованное научное подтверждение. По-моему, было бы глупо затягивать осуществление нашей политики. Мы должны быть дерзкими. Трудный выбор для всеобщего блага. Так, Эдвард?

– Да. Абсолютно согласен.

– Был рад с вами познакомиться, – говорит Младший, слегка наклоняя голову, – а теперь вы должны меня извинить. Прежде чем отсюда уйти, я должен переговорить еще кое с кем. Гарри составит вам компанию на все время конференции. Международное сотрудничество – надежный способ ускорить процесс. Гарри, вы согласны?

– Целиком и полностью, сэр!

Рокфеллер хлопает Гарри по спине.

– Вы слышали о деле «Бак против Белла»[5]? Летом двадцать седьмого оно прогремело на всю страну. Выигрышем процесса мы обязаны Гарри. Это решение позволило многим штатам сдвинуть с мертвой точки их собственные программы стерилизации. Жизненно важная работа по исправлению генофонда. Он настоящая природная сила, – добавляет Младший, улыбаясь Гарри. – Мы должны трудиться сообща, чтобы прекратить приток дефектной зародышевой плазмы от низших рас.

– Мир находится в кризисе, – угрюмо произносит Дарвин; его, как и остальных присутствующих, потянуло поближе к Рокфеллеру-младшему, чтобы послушать мудрые слова. – То, что вы делаете у себя в Америке, вызывает огромное восхищение. – (Младший отвешивает легкий поклон, словно несет личную ответственность за все это.) – Но по моему мнению, если мы намерены избежать планетарной катастрофы, надо действовать быстро. А мы, особенно в Европе, не больно-то торопимся.

– Это крайняя точка зрения, сэр, – перебивает его чей-то голос.

Все оборачиваются и видят улыбающегося молодого человека. К его нагрудному карману прикреплен бейджик с крупной надписью «ПРЕССА».

– Я Эд Уинслоу из «Дейли ньюс».

На левом плече репортера покоится штатив с фотокамерой.

Дарвин бросает на него испепеляющий взгляд.

– Кто вас пустил? – резко спрашивает мужчина в темном костюме, вставая между журналистом и Рокфеллером.

Уинслоу указывает назад себя, имея в виду некое полновластное лицо. Кто это – сказать невозможно, ибо двери конференц-зала закрыты.

– Я заранее договаривался об интервью и снимке. Мое начальство…

С его лба катятся капельки пота.

– А-а! Ну конечно, «Дейли ньюс», – щелкая пальцами, произносит Давенпорт. – Все верно. Но вы должны были появиться здесь в половине десятого.

– Снаружи образовалось изрядное столпотворение. Что-то вроде демонстрации. Простите, сэр, за небольшое опоздание.

– Возможно, это даже к лучшему, – говорит Давенпорт. – Здесь собрались все, кого стоит сфотографировать.

– За исключением меня, – добавляет Рокфеллер. – Мне пора уходить.

Он машет рукой на прощание и удаляется в сопровождении мужчины в темном костюме, который идет следом.

– Отлично. – Молодой человек ставит штатив и начинает готовить камеру. – Вот вы тут говорили, мистер… Про мировой кризис.

– Дарвин. Леонард Дарвин, – представляется репортеру англичанин. – Можете написать об этом в вашей газете. Пусть сомневающиеся пораскинут мозгами. Из-за стремительного роста населения мы движемся к кризису планетарного масштаба. Мы не можем допустить дальнейшего бесконтрольного роста рождаемости! Это приведет к истощению природных ресурсов, падению экономики, поражению демократии и воцарению автократии. Если и дальше все будет продолжаться так, как сейчас, это кончится страшной войной.

– Но я думаю, – репортер вынимает из кармана блокнот и карандаш, – вы говорите о росте рождаемости у определенных слоев населения.

– Совершенно верно, молодой человек. Именно низшие слои населения, расы, обладающие низшей зародышевой плазмой, и должны быть поставлены под контроль. Если мы этого не сделаем, грядущие поколения будут отличаться снижением умственных способностей, а также большей предрасположенностью к болезням, слабоумию, преступным наклонностям и так далее, и тому подобное.

– Сэр, это же сущее светопреставление, предсказание конца света! Ведь наша великая страна была построена на предприимчивости и изобретательности наших иммигрантов. Согласны? – спрашивает Уилсон, лихорадочно строча в блокноте.

– В общем-то, да, однако иммигранты иммигрантам рознь, – вмешивается Лафлин. – Мы просто отделяем менее желательных от желательных и в то же время поощряем обладателей лучшего генофонда, которые просто обязаны иметь больше детей. Большее число детей в семьях этих людей необходимо для будущей безопасности нашей расы. К сожалению, эти люди как раз и прибегают к методам планирования семьи.

Лафлин поворачивается и сердито смотрит на высокую женщину средних лет. Та слушает его слова и качает головой.

– Если бы решение целиком зависело от меня, – подхватывает Дарвин, – можете это тоже записать… я бы ввел строгую классовую сегрегацию. Смешение разных слоев недопустимо, иначе будет сохраняться риск постоянного снижения биологического потенциала людей.

– Это же применимо и к межрасовому смешению, – добавляет Давенпорт. – Число детей в семьях низших рас должно быть строго ограниченно, тогда как среди высокоразвитых рас следует поощрять многодетные семьи, чтобы в каждой семье рождалось минимум от четырех до шести детей!

Журналист переворачивает страницу и продолжает строчить, сосредоточенно морща лоб.

– И все равно прогресс окажется слишком медленным, – вступает в разговор еще кто-то. – Эвтаназия – вот каким путем необходимо идти. Расходы на институционализацию огромного и продолжающего расти населения непомерно высоки.

Эд Уинслоу перестает строчить и поднимает глаза от блокнота. Его брови исчезают под нависшей прядью волос.

– Эвтаназия?! – восклицает он, подняв руку с карандашом. – Неужели вы всерьез ратуете за нее?

– Для большинства этот шаг оказался бы слишком радикальным, – поспешно заявляет Давенпорт. – Это не входит в нашу нынешнюю стратегию.

Журналист что-то бормочет, качает головой и возвращается к записям.

– А это не что иное, как аргумент в пользу планирования семьи, – раздается женский голос. – Маргарет Сэнгер, – представляется женщина, на которую недавно сердито поглядывал Лафлин.

Ее имя и лицо знакомы Эдварду. Он вдруг вспоминает, что несколько лет назад встречал ее в Лондоне вместе с Мэри Стоупс. Обе работали в схожих направлениях. Если ему не изменяет память, из-за ее деятельности в сфере контроля рождаемости ей даже пришлось покинуть Нью-Йорк.

– Большинство бедных семей с ограниченными доходами были бы только рады иметь меньше детей, если бы им были доступны соответствующие средства и знания. Это в значительной мере помогло бы нам двигаться к улучшению состава населения.

Давенпорт с подозрением косится на Маргарет Сэнгер. Чувствуется, друзей среди собравшихся у нее немного.

– Но то, что вы проповедуете, опасно, – говорит он. – Практика планирования семьи не сбалансирована. К ней прибегают как раз те, кого мы призываем иметь больше детей. Посмотрите, к чему привел контроль рождаемости у французов! Высшие слои общества обезлюдели!

– Дело совсем не в этом, сэр, – отвечает Сэнгер, возвышая свой голос, чтобы ее было слышно среди общего гула. – Каждая женщина должна обладать правом самостоятельно решать, иметь детей или нет. Как и вы, я горячо выступаю за то, чтобы низшие слои плодились как можно меньше. Вы также знаете, что я поддерживаю стерилизацию тех, кому вообще нельзя иметь детей. Но все меры должны осуществляться без ущерба для женщины. Женщинам необходимо представить право самостоятельно распоряжаться своим телом.

Сэнгер становится все оживленнее. Чашка в ее руке подрагивает, выплескивая кофе на блюдце. Карандаш Уинслоу так и летает по блокнотной странице.

– В выживании нашей расы роль женщин значительно важнее, нежели мужчин, – говорит Дарвин. – Что станет с родом человеческим, – смеется он, – если каждая полноценная, умная, хорошо образованная женщина решит, что она не желает жертвовать своими свободами ради ограничений, накладываемых материнством? Что тогда? – Маргарет открывает рот для ответа, однако Давенпорт хлопает в ладоши. – Боюсь, я вынужден завершить эту оживленную дискуссию. Мне пора произносить вступительную речь, – с улыбкой сообщает он.

– Один момент! – восклицает Уинслоу, поспешно убирая блокнот и карандаш. – Мне нужно сделать снимок!

Группа послушно выстраивается. Уинслоу что-то подкручивает на фотокамере. Ярко вспыхивает магниевая лампочка. Снимок сделан.

Давенпорт отправляется произносить свою речь. Уинслоу следует за ним по пятам, неся на плече штатив.

Эдвард один бродит по главному выставочному залу, отмечая статьи и экспонаты, к которым собирается вернуться позже. «Алкоголизм и наследственность». «Умственные нарушения у близнецов». «Эра сверхчеловека». «Преступность и упадок расы». «Евгеника для школ». «Подводные камни контроля рождаемости». «Специальные заведения, колонии и стерилизация – путь вперед».

Глядя на экспонаты, он с некоторым раздражением отмечает, что Америка ушла далеко вперед в этой гонке за создание высшей расы. Его стране, если она не хочет отстать, нужно поднажать.

Он вдруг ощущает беспричинную усталость и идет в кафетерий, где для восполнения энергии берет себе чашку черного кофе и жареный пончик. Эдвард усаживается в тихом углу. Родной дом кажется ему бесконечно далеким. Как сейчас ему недостает Элинор, сидящей напротив! Она бы добавила в чашку сахара и сливок и, помешивая кофе, говорила бы: «Ох, я знаю, что нельзя себе потворствовать, но вредящее талии благотворно для души. Эдвард, ты согласен?» Он улыбается своим мыслям. Он совсем не беспокоился бы о размере ее талии, особенно сейчас, когда она ждет его ребенка.

Эдвард возносит краткую молитву, чтобы у второго ребенка не обнаружились дефектные гены, как у маленькой бедняжки Мейбл. Мысли о дочери подобны ножу, вонзенному в открытую рану. Мейбл, которую они должны прятать от мира в детской. Мейбл, которая не сможет посещать школу для девочек, куда они собирались отдать ее в этом году. Мейбл, лишенная игр с деревенскими сверстниками, вынужденная довольствоваться обществом своей угрюмой, строгой няни мисс Картрайт-Джонс. Той платят непомерно высокое жалованье, зная, что она будет держать язык за зубами. Какая горькая ирония скрыта во всем этом, учитывая тематику конференции, куда съехалось столько ученых, включая и его. Но одно с другим не связано. Конечно же нет. Мейбл не относится к тем, о ком пойдет речь в докладах и обсуждениях. Люди из низших слоев – это нечто иное. Они уроды и чудовища. Преступники и ничтожества. Подонки, убивающие невинных женщин вроде матери Элинор и оставляющие после себя годы горя и отчаяния.

– Эдвард!

Он резко вскидывает голову, удивляясь тому, что находится здесь, далеко-далеко от бед Брук-Энда. Это Гарри.

– Вот вы где прячетесь! Вы хорошо себя чувствуете?

– Да. Просто… заглянул сюда подкрепиться. Не составите мне компанию?

– Там, конечно, шумно. – Гарри кивает в сторону выставочного зала. – Но ведь здорово, правда? Эдвард, я думаю, конференцию ждет большой успех. Люди наконец-то начинают понимать наши идеи. Думаю, мы находимся на пороге новой светлой эры. Пожалуй, я присоединюсь к вам. Официант! Будьте любезны, чашку кофе!



Вечером, вернувшись в свой просторный номер в отеле «Уолдорф-Астория», Эдвард выдыхает из себя все утомление дня. В номере он один, а потому решает принять ванну завтра утром, а сейчас переодеться в шелковую пижаму. На тумбочке стоит графин с бурбоном. Эдвард наливает себе стаканчик «на сон грядущий», делает глоток и чувствует, как напряжение начинает уходить.

Он ложится на кровать, вытягивает длинные ноги и массирует плечи, убирая напряжение и оттуда. В Нью-Йорк он приплыл несколько дней назад и завертелся в нескончаемой череде встреч, завтраков, ланчей, обедов, «тихих баров» и джаз-клубов. Нескончаемая болтовня в облаках табачного дыма, улыбки и слишком много женских коленок, призванных поднять его пошатнувшийся дух. Но здесь, по другую сторону Атлантики, его мысли менее мрачны, нежели в доброй старой Англии. Кипучая энергия, оптимизм людей, встретившихся ему в Нью-Йорке, разительно отличаются от уныния лондонских улиц. Таймс-сквер освещена так, что ночь не отличишь от дня. Высоченное здание компании «Крайслер» и другие небоскребы поднимаются все выше и выше над улицами, запруженными народом. Нью-Йорк – это совершенно другой мир, непохожий на невысокий серый силуэт медлительного, обветшалого и гнилого Лондона.

Этот Лондон считает, что цивилизованный мир находится в свободном падении. Капитализм обречен, и никто, будь то справа или слева, не может договориться о лекарстве для его лечения. Разумеется, социалисты верят, что плановая экономика остановит распад.

Эдвард вздыхает и залпом допивает содержимое стакана. Американцы нашли ответ, продумав его несравненно лучше британцев. Ответ заключается в радикальных действиях. Там, где англичане увязают в дебатах, американцы предпочитают действовать. Пора быть решительным. Пора взять командование на себя. Перед мысленным взором Эдварда мелькает картина. Он в форме капитана английской армии, покрытой грязью и ужасом. Его солдаты – совсем молодые парни – смотрят на него, дрожа от холода и страха. Они целиком доверяют ему. Эдвард невольно вздрагивает, прогоняет видение, ныряет под одеяло и гасит ночник. Неожиданно он вспоминает про Бартона. Как бы тот чувствовал себя на залитом электричеством Манхэттене? Милый, ограниченный Бартон. Как неуютно было бы ему среди всей этой американской современности.



Эдвард дрожит всем телом. Если бы удалось остановить эти безжалостные волны дрожи, мешающие встать и заслоняющие все здравые мысли.

Темно, но над головой то и дело появляются вспышки света. Слышится гул. Это не гром. Выстрелы. Где-то поблизости. Пулеметный огонь. Нужно двигаться! Он должен встать и вернуть самообладание, а потом выбираться из этой глинистой жижи, пока его туда не затянуло и он не умер от болезненного удушья.

Он выталкивает туловище из грязи, пока не оказывается возле траншейной стенки в положении полусидя-полулежа. У него не осталось ни капли сил. Волны дрожи стали совсем неистовыми, а он бессилен их остановить. Не хочу умирать! Не здесь. Не так! Вдали слышатся повторяющиеся «бум-бум» от падающих бомб. Даже здесь эти звуки оглушают. Небо озаряется ярким оранжевым пламенем. Вновь строчат пулеметы. Их звук отдается у него в черепе и в зубах. Во рту – металлический привкус крови. Противник близко. Слишком близко.

Шум становится невыносимым. Так недолго и рехнуться. Шум проникает ему в уши и голову. Громче, еще громче. Не выдержав, он обхватывает голову руками. Съеживается, натыкаясь на ноги солдат, сгрудившихся вокруг него. Большинство из них только-только начали бриться. Они встают, стреляют, наклоняются, чтобы перезарядить винтовку, снова стреляют и снова перезаряжают. Траншея полна криков и воплей. Жидкая глина, камни, град пуль. Здесь не скроешься. Они живые мишени, обреченные на убой.

Пробивается мысль. Воспоминание. Он командир. Это его солдаты. Его парни. Он должен был бы вести их в атаку. Собирая остатки сил, озябшими пальцами он сжимает винтовку, пытаясь встать. Однако траншею накрывает новой волной огня, и ноги солдата рядом с ним подгибаются. Худощавое тело падает на Эдварда. Он отталкивает тело, и оно откатывается. Его пробивает ужас, когда он видит лицо парня. Боже мой, да это же рядовой Эйвери! Берт-черт-его-дери-Эйвери! Новобранец. Шестнадцатилетний! Всего шестнадцать лет. Солдат дергается в судорогах, глаза распахнуты от ужаса, рот широко открыт. Эдвард застывает, шокированный видом крови и кишок, вывалившихся из зияющей раны. Мокрые, белые и красные, они вязнут в глине. Часть оказывается на шинели Эдварда. Эйвери хватает ртом воздух. Затем другой рядовой, имя которого ему никак не вспомнить, хватает Эйвери и крепко держит, пока раненый не перестает дергаться.

«Прости», – произносит Эдвард. Или только думает? Прости.

Какое отвратительное, бесполезное слово!

Рядовой, такой же парень, немногим старше Эйвери, сжимает плечо Эдварда: «Ничего, капитан. Я сейчас угощу поганую немчуру, которая убила Берта». С этими словами он уходит.

Крики, стоны, новая волна огня, новые тела, падающие в траншею. Кто-то дергается в судорогах. Кто-то обделался. Кто-то истекает кровью. Кто-то плачет. Кончится ли это когда-нибудь?

У Эдварда сводит живот. Он должен справиться с собой. Он командир, обязанный спасти своих солдат. Но глина слишком вязкая, и у него нет сил с ней сражаться. Ему не встать. Ему их не спасти. Его затягивает все глубже и глубже. Но это не глина. Его тянут за собой изуродованные куски тел его ребят. Он лежит в их густой, липкой крови. Здесь ее много – целые галлоны, разлившиеся по траншее. Повсюду торчат оторванные руки, ноги и комки внутренностей. Перед ним мелькают лица солдат, полные света и жизни. Они приветливо улыбаются и подмигивают ему… Ой, сэр, не пора ли немного поболтать? Не упрямьтесь, сэр, налейте нам по стаканчику! Чудный вечер, чтобы покурить на террасе. Так как же ее зовут, сэр? Спорим, там есть на что поглядеть. Лица Батлера и Крауча, Спенсера и юного Дина. Братья-близнецы Миллеры и…

Эдвард просыпается весь в поту. Он ничего не понимает. Где грязь, холод, кровь и дерьмо? Где зловоние мертвых?

Нет, он здесь, лежит в просторной кровати, окруженный скомканными простынями. Занавески отдернуты. Нью-йоркская ночь сверкает фарами проезжающих машин; их лучи ползут по потолку. Мозг, наполовину погруженный в сон, пытается понять, откуда этот отдаленный грохот и треск. Гром? Но это не ружейный и не пулеметный огонь. Это не гул ордий. Ощупью он находит шнурок ночника и дрожащими пальцами зажигает свет. Потом смотрит на карманные часы. Шесть часов. Уже и не ночь. Шум за окнами обретает смысл. Эти звуки исходят от утренних дворников и фонарщиков, обслуживающих газовые фонари. Это звуки города, просыпающегося зимним утром.

Эдвард перемещается на край кровати и ждет, когда утихнет ужас кошмарного сна. Бешеные удары сердца замедляются. Он натягивает халат и роняет голову в ладони. Таких ярких кошмаров у него не было уже несколько лет. Он обманывал себя, думая, что все это уже позади. Однако его кошмары никуда не делись. Да и могли ли они исчезнуть? Прошлое живет у него внутри, шевелится и гниет, как ил на дне стоячего пруда.

Оттуда же, изнутри, словно позывы на рвоту, поднимается ненависть к себе.

Он встает на нетвердые ноги. Нужно очиститься, смыть с себя пот и воспоминания.

Он натренировал разум на забвение, но больше всего боится прорывов из бессознательного. Только Элинор способна его успокоить. Нежная, уверенная Элинор. Как бы он сейчас хотел ее видеть.

Стук в дверь окончательно будит его. Кто и за каким чертом вздумал стучаться к нему такую рань?!

Коридорный протягивает телеграмму. У Эдварда вновь колотится сердце. Телеграмма означает только одно – плохую весть. Он дает коридорному на чай и вскрывает конверт.

РЕБЕНОК РОДИЛСЯ РАНЬШЕ СРОКА ТЧК
ЗДОРОВЫЙ МАЛЬЧИК ТЧК
МАТЬ И РЕБЕНОК ЧУВСТВУЮТ СЕБЯ ХОРОШО И ОТДЫХАЮТ ТЧК
ПОЗДРАВЛЯЮ ТЧК
Д-Р ХАРГРИВС

Ребенок родился раньше срока! Месяцем раньше. Эдвард опускается на кровать. Сердце так и пляшет в груди. В глазах появляются неожиданные слезы. Но все в порядке. Доктор сообщил, что они оба здоровы.

У него мальчик!

Глава 11

Элинор

МОЯ ДРАЖАЙШАЯ ЭЛИНОР ТЧК
КАКАЯ ЧУДЕСНАЯ НОВОСТЬ ТЧК
ЖАЛЬ ТОЛЬКО ЧТО Я СЕЙЧАС НАХОЖУСЬ ТАК ДАЛЕКО ТЧК
ИСКРЕННЕ НАДЕЮСЬ ЧТО СТОЛЬ РАННЕЕ ПОЯВЛЕНИЕ РЕБЕНКА НЕ СКАЗЫВАЕТСЯ НА ЕГО ЗДОРОВЬЕ ТЧК
ОЧЕНЬ ПО ТЕБЕ СКУЧАЮ ТЧК
НАПИШУ НЕЗАМЕДЛИТЕЛЬНО ТЧК
ТВОЙ ЛЮБЯЩИЙ МУЖ ЭДВАРД


Телеграмма находится на каминной полке Элинор, прислоненная к одной из многочисленных ваз с цветами. Цветы поступают чуть ли не ежечасно, присылаемые ближними и дальними благожелателями с тех пор, как в «Таймс» появилась заметка о преждевременных родах.

– Миссис Хэмилтон, у нас кончаются вазы! – сокрушенно вздыхает Элис. – За всю жизнь не видела столько цветов!

Она выбегает из комнаты – искать кувшины и другие сосуды, чтобы разместить букеты.

Роуз была вплотную занята написанием благодарственных писем друзьям, знакомым, помощникам, студентам и коллегам Эдварда. Ни она, ни Элинор не заикались о скором ее возвращении в Лондон, но Элинор подозревает: наряду с письмами, которые сестра шлет от имени миссис Хэмилтон, Роуз тайком отправляет запросы издателям газет. Элинор представляет их неряшливыми, в мятых костюмах, сидящими в захламленных кабинетах. Посмеиваясь, они вскрывают и читают письма Роуз, мысленно смакуя все непотребства, которые проделали бы с девятнадцатилетней девушкой.

Сегодня Роуз вместе с Шарлоттой, старшей дочерью Лейтонов, отправились в городок Гилфорд за покупками. Там же девушки перекусят и вдоволь наболтаются. Элинор приходится одной принимать у себя Софи, которая давно порывалась приехать. Возможно, Роуз нарочно это подстроила, чтобы подруги смогли пообщаться без ее вмешательства.

После отмокания в ванне и безуспешных попыток влезть в большинство вещей из ее гардероба, Элинор соглашается надеть одно из бесформенных платьев, которые носила во время беременности. Одевшись, она спускается вниз, осторожно неся колыбель. Она словно подгадала: в ворота Брук-Энда на бешеной скорости влетает серебристый «мерседес-бенц».

– Вылитый Эдвард, – провозглашает Софи, всматриваясь в младенца, который хмурится и морщит личико во сне. – Представляю, в какой восторг он придет, когда наконец увидит сына. Как зовут крошку?

– Личинка.

– Ха-ха! – Софи поворачивается к Элинор. – Я спрашиваю о настоящем имени.

– Настоящего имени у него пока нет. Жду возвращения Эдварда, тогда вместе и выберем. Или Эдвард скажет, какое имя нравится ему, и я соглашусь.

– Боже мой! – Софи недовольно морщит нос. – Неужели у вас так?

Она вновь смотрит на ребенка и слегка кривится, словно младенец является средоточием всех недостатков, присущих мужчинам.

– Что-то я не замечаю, – отвечает Элинор, – в нем сходства с Эдвардом. И вообще, почему все считают, что ребенок обязательно должен быть похож на папашу? Если уж на то пошло, мужской вклад в появление малыша длился считаные секунды.

– Дорогая, так генетически запрограммировано, чтобы отец не сомневался в своем отцовстве. Скажем, у меня были сомнения насчет отцовства Себастьяна, но, к счастью, у него характер Генри, так что никто не посмеет усомниться.

– Боже мой, уж не хочешь ли ты сказать…

– Дорогая, – со смехом перебивает ее Софи. – Неужели ты думала, что я позволю одному Генри развлекаться?

Элинор чувствует, как у нее отвисает челюсть.

– Но ты же так расстраивалась из-за его флирта с Клариссой.

– Только потому, что он это делал у меня под носом. Сейчас мне ровным счетом все равно. В этой игре есть свои правила. Первое – скрытность. Второе – не влюбляться. Мелкие прегрешения легко игнорировать: если никто не знает, никто и не страдает… Надеюсь, у тебя найдется выпить?

– Надо же, – бормочет Элинор.

Неужели она единственная женщина в Англии, имевшая интимные отношения только с одним партнером – ее супругом? Она вдруг чувствует себя невероятно старой и излишне щепетильной. Осколок Викторианской эпохи. Она звонит в колокольчик, вызывая Элис.

– Значит… Сейчас у тебя тоже какое-нибудь мелкое прегрешение? – спрашивает Элинор, думая, не в этом ли кроется причина приподнятого настроения Софи.

– Возможно. – Софи подмигивает подруге. – Раз уж мы заговорили о прегрешениях, где наша очаровательная Роуз?

– Уехала с подругой на целый день. Думаю, ей понадобилось сделать перерыв в монотонной домашней жизни.

– Вполне ее понимаю.

– Вот и Элис, – говорит Элинор, увидев вошедшую служанку. – Софи, что желаешь выпить?

– Что угодно, лишь бы с градусами. Дорогая, выбери сама. – Софи театрально опускается на один из диванов и смотрит в сад.

– Как насчет шерри?

Элис подходит к бару и наливает два бокала шерри.

– Сказать миссис Беллами, что можно подавать ланч?

– Да, пожалуйста, – с улыбкой отвечает Элинор. – Спасибо, Элис.

Как замечательно вновь находиться на первом этаже, отчасти вернувшись к нормальной жизни. Она не представляет, где Софи добывает энергию и склонность для своих «прегрешений». Роды до сих пор не изгладились из памяти Элинор, и их последствия по-прежнему ощущаются в теле. Она вспоминает, как рожала Мейбл и какой абсурдной казалась ей мысль снова оказаться в постели с Эдвардом. Она смотрит на сына, розовые щечки которого едва видны из-под вязаного чепчика и одеяла, натянутого до подбородка. Вот зримое подтверждение, что после рождения дочери их интимные отношения с мужем не кончились.

Слегка постучавшись, в гостиную входит мисс Хардинг, няня малыша, два дня назад приехавшая в Брук-Энд из какой-то деревушки на севере страны. Худенькая зеленоглазая девушка с кукольным лицом, усыпанным веснушками, и курносым носом. Впервые ее увидев, Элинор подумала, давно ли она сама вышла из детской.

Но облик мисс Хардинг обманчив. Эта девушка решительна и умела. С первых минут появления в доме она начала приучать Личинку к строгому порядку кормления, сна, прогулок и лежания на спине с ручками и ножками, свободными от пеленок. Длинные бессонные ночи измотали Элинор. Появление мисс Хардинг стало настоящим спасением. Теперь по ночам о ребенке заботится няня. Она делает все, за исключением кормления, но, чтобы покормить сына, Элинор даже не нужно вставать с кровати. До приезда няни Личинка, сущий ангел днем, ночью превращался из ребенка в тирана, требующего есть. Его вопли прекращались, только когда его подносили к груди Элинор. Материнскую грудь он терзал часами, пока соски не трескались и не начинали кровоточить. Мейбл была совсем другой. В отличие от Личинки, просто идеальным младенцем.

– Молодому человеку пора подышать свежим воздухом, – глядя на часы, объявляет мисс Хардинг. Она достает запеленатого младенца из колыбели и улыбается Элинор. – Мы вернемся ровно через час, к следующему кормлению.

Няня уносит ребенка, закрыв двери гостиной. Душа Элинор наполняется ликованием. У нее целый час без Личинки, когда можно насладиться ланчем и взрослым обществом.

– Будем здоровы, – чокаются подруги.

– Мисс Хардинг верит в пользу свежего воздуха для новорожденных и в строгий режим, – говорит Элинор. – «Прогулки на свежем воздухе необходимы, чтобы ребенок рос счастливым и уравновешенным», – цитирует она слова няни. – И потому она уносит Личинку гулять, как бы холодно ни было. Исключение составляет дождь. Вряд ли она понесет малыша гулять под дождем.

Софи кивает на дверь, за которой скрылась мисс Хардинг:

– Ты не находишь, что под носом Эдварда появилось искушение? Такая смазливенькая милашка…

– Не смеши меня. Посмотри на нее. Взрослая девушка, а выглядит как ребенок. С какой стати Эдварду увлекаться ею? Да и она наверняка бы… И потом, почему ты думаешь, что все так помешаны на сексе? Не все же похожи на тебя, – насмешливо фыркает Элинор и отпивает глоток шерри.

– Честное слово, Элинор, порой ты бываешь ужасно наивной.

– Если хочешь знать, Софи, сейчас мне не до шалостей Эдварда. Главное, чтобы няня оставалась в нашем доме и обуздывала маленького тирана в колыбели.

– Полагаю, второй ребенок будет последним? – со смехом спрашивает Софи.

– Эдвард уже что-то бормотал насчет третьего. Хочет восполнить то, что Мейбл…

– Восполнить? При чем тут Мейбл?

Элинор вздыхает. Трудно постоянно молчать об этом. Правда так и норовит слететь с языка.

– Ни при чем. Просто оговорилась. Идем в столовую и поедим. Я зверски проголодалась.

– Элинор, что случилось? Это касается Мейбл? Кстати, где она? Раньше она хвостиком ходила за тобой. Такая милая девочка.

– Немного простыла, только и всего, – рассеянно отвечает Элинор, ведя подругу в столовую.

Она звонит в колокольчик, чтобы подавали ланч.

За столом Элинор вполуха слушает рассказы Софи о лондонской жизни. Ее разум затуманен усталостью и мыслями о Мейбл. Сейчас ее дочка находится в детской под присмотром мисс Картрайт-Джонс. Мейбл спрятали, чтобы Софи ненароком не увидела ее припадка. Разумеется, Фолкс, миссис Фолкс, Элис и миссис Беллами знают. Даже Берти. Все они молчат. Эдвард побеседовал с каждым, удостоверившись, что за стенами дома о Мейбл не будет сказано ни слова. Прислуга с грустью смотрит на Элинор и держится уважительно. Даже говорят вполголоса, словно шум по непонятной причине может ей повредить. Ее удивило лишь поведение миссис Беллами. Повариха, вечно недовольная всем и всеми, разразилась слезами, услышав печальную новость о Мейбл.

Софи сыплет именами: Вита, Вирджиния, Оттолина. Судя по всему, они существенно влияют на ее представления о жизни. Элинор они знакомы лишь по страницам светской хроники в газетах и по обложкам романов на полках, которые она так и не прочла.

– Ей ничего такого не присуще, – смеется Софи. На ее тарелке лежит маленький кусочек ветчины и такая же маленькая порция салата. От картофеля она решительно отказалась. Но и к этой еде подруга не притронулась. Софи делает большой глоток охлажденного «Блан-дю-Шато-Марго». – Вот только я никак не пойму: то ли она действительно так привержена идее творить добро в мире – разоблачительные статьи и все такое, то ли причина всего – ее безоглядная влюбленность в Марселя. Как ты думаешь?

Услышав про Марселя, Элинор вдруг начинает воспринимать слова подруги.

– Я думаю? О чем?

– О работе, на которую согласилась Роуз. Я сознаю свою частичную ответственность, поскольку это я познакомила ее с Уэббом и приложила некоторые усилия. Но я очень надеюсь, что вы с Эдвардом не станете так уж сильно возражать? Я и не подозревала, что в политике она придерживается столь левых взглядов. Теперь понятно, почему я заговорила о влиянии Марселя?

– Софи, прошу тебя, не говори загадками. Какая работа?

– Боже, эта маленькая хитрюга до сих пор тебе не рассказала? – смеется Софи и прикрывает рукой рот. – Она получила работу в журнале «Нью стейтсмен»! Она будет помогать Чарльзу Ллойду, редактору. Приятный человек, хотя кое в чем и заблуждается. Но ты не должна беспокоиться. Она по-прежнему будет жить у меня. Только так.

– Софи, это… это очень великодушно с твоей стороны. Однако я сбита с толку. Так Роуз виделась с Марселем?

– Да, дорогая. Всего две недели назад. – Софи теребит губы, ее глаза устремлены на Элинор.

Внутри Элинор вдруг появляется жаркая волна гнева. Оказывается, у сестры есть от нее секреты, и сейчас подруга их выдает! Подумать только, Роуз утаивала все это от нее! Элинор делает глубокий вдох, пытаясь сохранять спокойствие.

– Почему я узнаю об этом только сейчас?

– Поверь, я бы рассказала тебе раньше, если бы не твои роды. А потом из головы вылетело. Марсель приезжал в Лондон по какому-то делу и спросил, может ли навестить Роуз на Беркли-сквер. Я не увидела в его просьбе ничего опасного и потому…

– Ты не увидела в этом ничего опасного? – Элинор больше не может сдерживаться. – И ты не сочла нужным поставить меня в известность? Честное слово, Софи, мне нет дела до твоих шатких моральных принципов, но Роуз всего девятнадцать!

– Ничего ужасного не произошло, – машет рукой Софи, явно защищаясь от натиска Элинор. – Он всего лишь приехал на пятничное суаре в качестве моего гостя… Вообще-то, в конце концов он остался на выходные, опять-таки как мой гость.

– Софи! Как ты могла, зная наше отношение к Роуз и ее общению с этим человеком? Ты же считаешься моей подругой. Кому, как не тебе, оберегать Роуз от всяких проходимцев? А ты что сделала?

– Но откуда ты знаешь, что он проходимец? Ты никогда его не видела.

– Софи, достаточно того, что он безденежный французский художник с сомнительным происхождением. Тебе ли не знать, что человеку не прожить на одной любви?

В дверь столовой просовывается голова Элис.

– Миссис Хэмилтон, вы позволите убрать тарелки?

– Не сейчас, Элис. Дайте нам поговорить.

– Конечно. Извините.

Дверь закрывается.

– Я… я оберегала Роуз. И продолжаю оберегать. Я сочла необходимым увидеть этого человека собственными глазами, сделать свои выводы, а не отваживать его, даже с ним не встретившись. Сейчас он беден, а в будущем… И потом, он не совсем безденежный. К тому же встреча проходила в безопасной обстановке моего дома, где твоей сестре ровным счетом ничего не угрожало.

– Не тебе выносить суждения. Держу пари: когда сыновья у тебя вырастут и будут искать себе жен, твои либеральные, богемные взгляды улетучатся. Фу, как же иногда ты умеешь разозлить!

В груди Элинор растет напряжение. Как просто быть свободной и рассуждать о либерализме, взирая на мир с высоты своего положения. Софи застыла. Вилка с ломтиком помидора тоже застыла в поднятой руке.

– Ты и раньше позволяла ей видеться с ним, – вдруг догадывается Элинор. – Да?

Софи наклоняется и смотрит Элинор прямо в глаза.

– Элинор, – твердым голосом произносит она, – у меня не было намерения тебя расстраивать или действовать за твоей спиной. Поверь, я действительно хотела обсудить с тобой отношения между Роуз и Марселем. Роуз и сама хотела с тобой поговорить. Но ты, дражайшая Элинор, была отвлечена… одному Богу известно чем, но чем-то. Добавь к этому твою беременность. Естественно, мы ничего не могли сказать Эдварду, поскольку он бы и слушать не захотел… Это было бы просто невозможно. Я решила поступить так, как в подобной ситуации и должна поступать подруга. Словом, я сделала то, что должна была бы сделать ты, а именно: встретиться с этим малым и сделать собственные выводы, то есть подойти к ситуации непредвзято и не выносить суждений о человеке, с которым ты никогда не встречалась, не говорила и которого даже не видела.

Софи возбуждена. Ее щеки становятся розовыми – под цвет ногтей. Но по мнению Элинор, она ведет себя совершенно несправедливо. Кто бы мог подумать, что Софи – леди Грант-Паркер – попустительствует отношениям Роуз с безвестным французским художником? Кто угодно, только не она. Глаза Элинор наполняются слезами. Она смахивает слезы, пока Софи их не увидела.

– И что теперь я расскажу Эдварду? – спрашивает Элинор.

– Не надо ему ничего рассказывать. Тем более что и рассказывать-то нечего.

– Но… Они втайне помолвлены? Они намерены ждать, пока Роуз не исполнится двадцать один год? Или они вообще не собираются вступать в брак?

– Элинор, дорогая, честное слово, не знаю. По-моему, такие вопросы ты должна обсуждать с Роуз сама. Я всего лишь обеспокоенная подруга, всячески стремящаяся тебе помочь. Если желаешь знать, я не позволяла им оставаться наедине и присутствовала при их встрече как ответственная компаньонка. Марселю отвели комнату подальше от комнаты Роуз. Я пила с ним чай, вино и ликеры и пришла к выводу… В общем, не мне это говорить. – Ее голос звучит резко и отрывисто. Спина Софи прямая, как палка швабры. Она сдергивает с шеи салфетку и кладет на стол. – Все, что могу сказать: замужество ради денег, титула или того и другого… не должно ставиться во главу угла. Нужно принимать во внимание и счастье Роуз.

Элинор растеряна и не знает, что сказать. Слова Софи звучат жестко. Они ранят. Тиканье часов на каминной полке становится все громче.

– Если тебе предпочтительнее, чтобы я уехала, я уеду, – тихо говорит Софи.

– Наверное, так было бы лучше всего, – отвечает Элинор, избегая смотреть ей в глаза.

– Прекрасно. – Софи мнет край салфетки, потом открывает рот, намереваясь заговорить, но тут же закрывает.

Элинор звонит в колокольчик, приглашая Элис за тарелками.

– Выпьешь кофе перед возвращением в Лондон?

– Нет, спасибо.

– Благодарю, что нашла время навестить меня.

– Элинор, я знаю, ты на меня сердишься, – говорит Софи, глядя Элинор в глаза. – Ты же знаешь: что бы у тебя ни происходило, ты можешь со мной поделиться.

– Мне нечем делиться. Я просто устала. И огорчена тем, что узнала о Роуз.

– Конечно. Но я уверена: если у тебя появится желание все это обдумать, ты поймешь, что у тебя нет причин сердиться. Элинор, я всерьез считаю, тебе стоит познакомиться с Марселем. Ради Роуз, дай ему шанс.



Домой Роуз возвращается уже в сумерках, нагруженная сумками. Она в прекрасном настроении. Роуз не знает, что Элинор проплакала три часа подряд. «Ничего удивительного: послеродовая депрессия, да еще и муж уехал» – так единогласно считают слуги. Желая взбодрить хозяйку, миссис Фолкс посылает Элис наверх с куском кекса и чашкой горячего сладкого чая.

Естественно, Элинор не может рассказать им правду, а правда заключается в том, что ее слезы никак не связаны с младенцем и отсутствием Эдварда.

Роуз вбегает в гостиную. Ее щеки раскраснелись от холода. Она сногсшибательна в своем облегающем костюме цвета лососины.

– Я купила тебе подарок. Надеюсь, он поднимет тебе настроение, – заявляет Роуз, с элегантной небрежностью разматывая шарф и снимая шляпу, которые затем летят на диван.

Элинор сидит у пылающего камина в кресле Эдварда с чашкой остывающего чая в руке. Старшей сестре не до улыбок. Роуз достает завернутую в бумагу коробочку и протягивает Элинор.

– Я не настроена получать подарки, – подавленным тоном говорит Элинор, думая о своем распухшем, покрытом пятнами лице и послеродовом избыточном весе.

– Отлично! – произносит Роуз, не собираясь сдаваться. – Тогда я сама его открою!

Открыв коробочку, она вынимает изящный флакон туалетной воды «Шалимар» фирмы «Герлен», вынимает пробку и распыляет по комнате. Гостиная наполняется ароматом лимона и бергамота.

– Побрызгайся, когда Эдвард вернется, – добавляет она. – Ждать не так уж долго!

– Спасибо, – сухо отвечает Элинор.

– Тебе не нравится? – спрашивает Роуз, и ее плечи опускаются, а улыбка на лице меркнет.

– Причина совсем не в послеродовой депрессии, – шмыгнув носом, признается Элинор, комкая в руке мокрый платок.

– Дорогая, я…

– Дело в тебе.

– Я что-то не понимаю. – Роуз присаживается на диван напротив Элинор. В глазах младшей сестры появляется замешательство.

– Днем приезжала Софи и все мне рассказала. О работе. О визитах Марселя. Почему ты все это скрывала от меня?

Элинор давится словами, ненавидя крайнюю необходимость выговориться, поднимающуюся изнутри. Ей больно, что ее оставили в стороне от значительных событий, происходящих в жизни Роуз. Они же всегда все рассказывали друг другу. К отчаянию примешивает гнев на Роуз, нарушившую обещание по поводу Марселя.

– А-а… – Роуз опасливо смотрит на Элинор. – Из-звини, – бормочет она. – Я не хотела тебя расстраивать и сердить. Работа буквально свалилась мне на голову. Я собиралась тебе рассказать. Честное слово, собиралась. Но мне не хотелось, чтобы ты думала, будто после возвращения Эдварда я сразу же вернусь в Лондон и…

– Но ты туда вернешься?

– В общем-то, да. Вскоре. Они и так пошли мне навстречу. Я уже должна была бы приступить к работе, но они вошли в мое положение, поняли, как тебе необходимо мое присутствие, и пока сохраняют место за мной. Элинор, они вовсе не должны были это делать. Я им безумно признательна.

– Согласна, это любезность с их стороны. Но я очень жалею, что ты мне не рассказала. Роуз, я пытаюсь поддерживать тебя во всем.

– Знаю, Элли. Но только не в том, что касается Марселя. – В голосе младшей сестры появляется горечь.

– Да, только не в том, что касается Марселя. Я рассердилась на Софи за молчание. Мы поссорились.

– Ой, Элли! Какая глупость. Неужели ты из-за этого так расстроилась?

– Частично.

– Напрасно ты с ней поссорилась из-за меня. Вам надо помириться. Потому-то я и держала это в секрете!

– Роуз, неужели ты не понимаешь, что меня это задевает?! – восклицает Элинор. – Ты взяла с меня обещание, что я не скажу Эдварду, поскольку дальше переписки у вас не идет. И что мне теперь делать? Он придет в бешенство!

– Вот-вот, Элли! Я считаю вашу позицию несправедливой. Эдвард резко настроен против Марселя, хотя вы оба его ни разу не видели.

Элинор молчит. В горле у нее стоит комок. Она устала плакать. Полено ударяется о каминную решетку, и в дымоход взмывает сноп искр. Пламя разгорается ярче.

– Мне хочется, чтобы ты познакомилась с Марселем. Дай ему шанс.

– Те же слова мне говорила Софи. – Элинор прячет лицо в ладонях и снова начинает плакать. – Ох, Роуз, я на ровном месте сотворила дикий хаос. Софи меня ненавидит, а теперь и ты тоже…

Роуз подбегает к сестре, обнимает и прижимает к себе:

– Элли, старая ты дурочка! Нет у меня к тебе никакой ненависти, да и у Софи тоже. Ты для меня все, и ты это знаешь. И Софи искренне тебя любит, могу поклясться. Тебе и так досталось под завязку. Возможно, в чем-то это связано с послеродовой депрессией, о которой все шушукаются, даже если сама ты этого не признаёшь. Слушай, а давай я заведу веселую музыку и принесу тебе горячего чая? Потом попрошу Элис приготовить для тебя горячую ванну, после которой ты побрызгаешься туалетной водой и почувствуешь себя значительно лучше.

Элинор кивает, крепче прижимаясь к теплому, успокаивающему телу сестры:

– Пожалуй, я так и сделаю.

– Элли!

– Да?

– Я не говорю, сейчас. Может, через несколько недель, когда ты полностью оправишься и перестанешь кормить. Когда Марсель снова приедет в Лондон… Мне хочется, чтобы ты сначала познакомилась с ним, а потом расскажешь Эдварду. Пожалуйста. Мне почему-то думается, что он тебе понравится.

Элинор отстраняется и смотрит в глаза сестры.

– Возможно, – говорит она со вздохом, потом кладет голову на плечо Роуз. – Попроси меня еще раз, когда я не буду столь усталой.

– Хорошо, – с улыбкой отвечает Роуз и гладит Элинор по спине. – Этого мне вполне достаточно, – тихо добавляет она. – Пока достаточно.

Глава 12

Эдвард

В ожидании яичницы с беконом Эдвард открывает утренний выпуск «Дейли ньюс». Голова по-прежнему полна мыслей об известии, прилетевшем из дома. Как-то там сейчас Элинор и младенец? Конференция закончилась. Вскоре ее участники разъедутся по своим городам и странам. Перед возвращением Эдварду осталось нанести еще один визит. Его чемоданы уже собраны, и сегодня, ближе к вечеру, от поднимется на борт парохода «Нью-Йорк» и поплывет в Саутгемптон.

В зале ресторана его окружают завтракающие постояльцы; в основном это участники закончившейся конференции. Слышны приглушенные голоса, стук ножей и вилок, позвякивание кофейных чашек. Эдвард откидывается на мягкую спинку стула и жестом просит стоящего поблизости официанта принести еще чашку кофе. Он перелистывает страницы газеты и встряхивает их, выравнивая. Ему встречается статья, подписанная знакомой фамилией. Этого журналиста он видел в день открытия конференции.

Эд УинслоуЗавершение работы Международного конгресса по евгенике«За последние два десятилетия новая наука евгеника поднялась из болота предрассудков и насмешек и приобрела твердую научную основу, став важным и признанным социальным фактором», – заявил вчера вечером доктор Чарльз Б. Давенпорт, президент Международного конгресса по евгенике, выступая на завершающем заседании перед 200 генетиками из разных стран, которые собрались под крышей Американского музея естественной истории. Он предсказал, что в течение последующих двадцати лет евгеника упрочит свои позиции в общественном сознании и превратится в фактор, оказывающий наиболее существенное влияние на развитие человечества. Ту же точку зрения высказали доктор Генри Фэрфилд Осборн и майор Леонард Дарвин.


Похоже, мистер Уинслоу преодолел свой первоначальный скептицизм. Эдвард помнит, с каким недоверием отнесся репортер к словам евгенистов в первый день. Он продолжает читать.

Доктор Генри Фэрфилд Осборн, недавно вернувшийся из поездки по разным странам и континентам, поделился своими наблюдениями и провел анализ назревающего мирового кризиса. По его словам, ситуация упирается в шесть «сверх» – сверхразрушение природных ресурсов; сверхмеханизацию промышленности; сверхразвитие средств транспорта; сверхпроизводство еды и потребительских товаров; сверхуверенность в будущем уровне спроса и предложения и, наконец, в сверхнаселенность планеты, что ведет к постоянной безработице, и это еще меньшее из зол. «Тюрьмы, исправительные заведения, приюты, значительные суммы общественных пожертвований, значительные ассигнования на национальном и местном уровне, мощные всплески человеческой доброты и щедрости – все это паллиативы, оказывающие лишь временное действие, – сказал доктор Осборн. – Они могут на какое-то время замаскировать катаклизм, однако не способны постоянно лечить перечисленные социальные недуги или препятствовать их повторному возникновению. Единственным действенным средством исцеления является улучшение и совершенствование характера человеческой расы, осуществляемые с помощью длительного, продуманного и гуманного отбора тех, кто может быть родителями, подкрепленного гуманными средствами контроля рождаемости. Это является лейтмотивом нынешнего Международного конгресса».


«Прямо в точку», – думает Эдвард. Молодой человек верно передал квинтэссенцию конференции. Похвально с его стороны!

«Евгенический подход распространяется медленно, но уверенно, – сказал доктор Давенпорт, делая обзор успехов евгеники за минувшие годы. – Стерилизация в качестве полезной меры при негативных евгенических показателях уже одобрена в Дании. Англия и Нидерланды рассматривают введение соответствующего законодательства по данной проблеме. Люди все серьезнее стали относиться к выбору брачного партнера, что, как мне думается, отчасти вызвано более активным преподаванием основ евгеники в школах. В Германии консультации по вопросам брака активно появляются по всей стране. У нас есть соответствующий центр в Лос-Анджелесе». Доктор Давенпорт сказал, что смотрит на будущее с оптимизмом. Он уверен, что молодежь при заключении браков будет не только руководствоваться инстинктами, но и все более осознанно подходить к выбору спутника или спутницы жизни, что обеспечит рождение физически и умственно полноценного потомства, обладающего прекрасными чертами характера. «Могут ли исследования в области евгеники указать путь для создания сверхчеловека и сверхгосударства? – продолжал доктор Давенпорт. – Прогресс пойдет медленно. Человек – неподходящий субъект для экспериментов. Еще труднее убедить его применить к себе установленные принципы. Но я думаю, мы вполне оправданно верим, что будущее принесет нам точные знания о биологии человека, а воспитание и образование установят желаемые нормы».


«Лучше не скажешь», – думает Эдвард, глядя на текст статьи. Он складывает газету и смотрит на часы. Боже, неужели пора? Только бы не опоздать. Наверное, автобусы уже стоят. Сегодня он вместе с другими зарубежными делегатами поедет на Лонг-Айленд, в Колд-Спринг-Харбор, где находится Евгенический архив. Так называется этот исследовательский центр, имеющий твердую финансовую основу и щедро финансируемый богатыми меценатами вроде Карнеги и Мэри Гарриман. Он стал пристанищем американских евгенистов и, возможно, всего западного мира. Здесь проводятся самые передовые исследования, собираются данные, читаются лекции. Разумеется, работа центра простирается гораздо дальше генетики человека. Большие успехи достигнуты также и в сфере улучшения пород животных.

Эдвард сворачивает газету и вместе с другими спешит в холл отеля. Его мозг полон мыслей об устройстве аналогичного центра в Лондоне. Вчера за выпивкой Дарвин вскользь упомянул, что за свою работу Эдвард может быть удостоен рыцарского звания. Если он приложит все усилия для создания центра, вопрос можно будет считать решенным. Он с ликованием мысленно произносит: «Сэр и леди Хэмилтон». Леди Хэмилтон? Он внутренне усмехается, представляя, как изумится Элинор, услышав свой титул и вспомнив одну из знаменитых дам прошлого, носившую такой же титул и фамилию[6]. Он, не жалея сил, сражается с деградацией человечества и в своей сфере делает то же, что делал вице-адмирал Нельсон, воюя с французами и испанцами.



Колд-Спринг-Харбор оказывается весьма красивым местом. Несколько строений окружают большой дом, обшитый досками. По словам шофера, это и есть здание Евгенического архива, а также жилище директора Гарри Лафлина и его жены Пэнси. Центр стоит на холме, окруженном деревьями, лицом к заливу. Снаружи холодно, и даже очень, но присыпанные снегом деревья и возвышенность приятно оживляют пейзаж. Со стороны залива дует порывистый ветер, ударяя прямо в лицо. Эдвард морщится и вытирает слезящиеся глаза.

– Летом здесь наверняка чудесно, – замечает кто-то из экскурсантов. – Но в январе холод пробирает до костей!

Эдвард пытается представить это место летом. Дует совсем другой ветер – теплый и приятный. Деревья густо покрыты листвой. На голубом зеркале залива покачиваются лодки. Перед глазами мелькает картина: Элинор и их многочисленные будущие дети живут в этих местах. Не Мейбл. О ней он старается не думать. Они могли бы построить здесь красивый дом в американском стиле. Летом они бы плавали на парусной лодке. Здесь он бы сделал себе имя. Он бы куда теснее сотрудничал с Лафлином и Давенпортом, привлекая финансы Карнеги или Рокфеллера. Конечно, клеветники и очернители есть и здесь, но их голоса звучат несравнимо тише, а их влияние меньше. Эдвард делает глубокий вдох. Здесь он бы навсегда распрощался со своим прошлым, и не было ни тайных встреч с Вайолет, ни чувства вины. Но как быть с Мейбл? Это единственная клякса на белом листе.

– Эдвард! Добро пожаловать! – К нему быстрыми шагами подходит Гарри, сопровождаемый женой и еще одним мужчиной. Гарри тепло пожимает его руку. – Рад видеть вас в наших краях. Кстати, вы знакомы с Хайнцем Крацем, исследователем из Гейдельбергского университета? – (Коренастый, лысеющий немец слегка кланяется Эдварду.) – Наши немецкие друзья очень интересуются нашей работой. Идемте, покажу вам наше хозяйство. Кстати, вы помните Пэнси?

– Конечно, – отвечает Эдвард, целуя жену Гарри в щечку.

Гарри подробно рассказывает о некоторых своих достижениях, горделиво красующихся на стенах кабинетов.

– Это мой эталон родословной. Эдвард, вы его наверняка оцените. Взгляните вот сюда… – (Эталон показывает исключительно высокие семейные характеристики родословной Галтонов-Дарвинов-Веджвудов.) – А теперь сравните их данные вот с этими. – Гарри указывает на стенд, находящийся рядом с безупречной родословной Дарвинов. – Здесь представлены отвратительные снимки несчастных семей с различными умственными и физическими нарушениями, а также снимки представителей низших рас. – Мы широко используем эти фотографии в нашей образовательной программе. Просвещение населения – исключительно важное направление. Так мы побуждаем людей к поиску наилучших брачных партнеров и рождению наилучшего потомства. Снимки убедительнее любых слов и цифр. Они помогают нам завоевывать сердца и умы.

Эдвард внимательно разглядывает фотографии.

– Одних законов недостаточно. Мы также стараемся воодушевить и заинтересовать публику. Мы проводим конкурсы, такие как «Лучший ребенок» и «Оптимальная семья», где выявляем наиболее совершенные с точки зрения евгеники семьи.

– Насколько я понимаю, – включается в разговор Хайнц, который держит руки за спиной, – у вас есть закон, строго ограничивающий иммиграцию нежелательных рас и наций. Я не ошибся?

– Ничуть, – кивает Гарри. – К сожалению, прежде у нас была слишком открытая политика в отношении иммиграции. Но к счастью, в двадцать четвертом году мы приняли «Закон об иммиграции», перегородивший обильный приток евреев и итальянцев. Нынче этот поток уменьшился до тоненькой струйки. Вполне очевидно, что качество американской нации находится под серьезной угрозой из-за обладателей низкокачественных генов, и здесь требовались радикальные меры. Подобно тому, как мы заботимся о чистоте породы скаковых лошадей и улучшаем породу свиней и крупного рогатого скота, мы должны заботиться о чистоте человеческой породы. Нордическая раса – венец творения, и ее смешение с представителями отсталых рас крайне нежелательно. – Он откашливается. – Нельзя отдавать самоотбор на откуп населению. Не мне вам это говорить, – со смехом добавляет он. – Люди, как мы все знаем, весьма враждебно относятся к тому, что является для них наилучшим. И потому мы – знающие и понимающие – должны вмешаться, дабы не допустить взрывного роста неполноценных. – Гарри машет в сторону стенда, где помещены фотографии на редкость уродливых людей. – Поскольку эвтаназия оказалась бы слишком радикальным шагом, неприемлемым для человечества, ответом должна стать принудительная стерилизация, если мы хотим остановить стремительное падение человеческой породы.

– М-да, – хмуро произносит Эдвард. – К сожалению, в нашей стране хватает подозрительно и оппозиционно настроенных, и они есть во всех слоях общества. Причины у всех разные, но одно несомненно: это завело нас в тупик и не дает двигаться вперед. Другие страны: Америка, Германия, – он кивает на Хайнца, – Дания, Швеция, Австралия, Канада и даже ряд стран Дальнего Востока ушли вперед.

– Эдвард, я уже говорил и повторю: хотите убедить людей в пользе вашего дела – приводите любые убедительные доводы, – говорит Гарри и машет в сторону большой фотографии на стене. Там он запечатлен в зале суда. На снимке улыбающийся Гарри пожимает руку другому человеку. – Это наша прошлогодняя победа в нашумевшем деле «Бак против Белла». – (Эдвард вспоминает, как в первый день конференции Рокфеллер-младший что-то говорил об этом деле.) – Выигранный процесс проложил путь к запуску программ стерилизации по всей стране.

Эдвард вспоминает тот процесс, происходивший летом прошлого года. Власти штата Виргиния попросили Гарри выступить в качестве эксперта. Дело касалось иска, поданного девушкой по имени Кэрри, родившейся в бедной семье. Отец их бросил, и ее мать, оказавшаяся в ужасающей бедности, опустилась и повела аморальный образ жизни. Кэрри в раннем возрасте забрали у матери и отдали богатой семье. Она хорошо училась в школе, пока приемные родители не забрали ее оттуда, чтобы она занималась уборкой в их доме и домах соседей. В семнадцать лет она забеременела. По утверждению Кэрри, ее изнасиловал племянник приемных родителей. Узнав об этом, те объявили ее умственно неполноценной и поместили в колонию штата Виргиния для эпилептиков и слабоумных. Очевидно, что повышенная сексуальность девушки, что нередко встречается у умственно отсталых, а также дефектные гены перешли к ней от матери и будут переданы третьему поколению – ребенку Кэрри. Младенца даже не требовалось проверять на умственную отсталость; это не нуждалось в подтверждении. Естественно, место такому ребенку – в соответствующем приюте. Саму Кэрри пришлось бы до конца дней держать в колонии, дабы предотвратить передачу дефектных генов обладателям более чистой родословной, или же подвергнуть стерилизации.

По словам Гарри, ему даже не потребовалось встречаться с Кэрри. Факты говорили сами за себя. Ее заявление об изнасиловании было всего лишь предлогом. За короткое время нахождения вне приюта она вела аморальную жизнь, занималась проституцией и обманывала. По словам Гарри, обращенным к членам суда, Кэрри принадлежала к ленивой, невежественной и никчемной прослойке антисоциальных белых на американском Юге. Стерилизация предотвратит появление нового социально неадекватного и дефектного потомства. Эдварду запомнились слова судьи на том процессе: «Достаточно трех поколений имбецилов». Несмотря на возражения, Кэрри подвергли принудительной стерилизации. Эдвард вдруг вспоминает о Мейбл. Откуда, черт побери, у нее появился дефектный ген, вызвавший эпилепсию?! Явно не с его стороны. Может, в семье Элинор есть какие-то тайны, которые жена скрыла от него?



Через пять дней Эдвард стоит в сумраке комнаты Элинор, где окна плотно зашторены от зимнего холода и сырости. Еще нет семи часов утра, но ему не терпелось увидеть жену и младенца, а потому он не стал ждать. Он зажигает ночник на тумбочке, однако это не будит Элинор.

Она спит, свернувшись под несколькими теплыми одеялами. Ее волосы разметались, лицо наполовину закрыто. Он улыбается, садится рядом и гладит ее по волосам, чтобы разбудить как можно осторожнее. Элинор медленно открывает глаза, словно с крайней неохотой покидая прекрасный мир снов. Эдвард видит, как ее глаза фокусируются на нем, затем его появление проникает в ее сознание, и она возвращается в реальный мир. Лицо озаряется теплой улыбкой. Она поднимает голову. Кожа на щеке сморщена от соприкосновения с подушкой.

– Эдвард! – восклицает она. – Ты вернулся!

Она садится на постели, наклоняется к нему и крепко прижимается. Ее тело разогрето постелью. Эдвард ощущает проснувшееся желание, крепко обнимает жену, целуя ее снова и снова.