Стэн проводил ночи в старой комнате Логана. В спальне Эми было бы удобнее, но, вероятно, он не хотел ложиться на постель, которой пользовалась Саванна, так хорошо застеленную, что это явно напоминало о ней. Джой могла поспорить, что у него болела спина. Надеялась, что болит. Означало ли это, что любовь наконец прошла? Очень возможно, что ни капли ее не осталось. Душа Джой иссохла и растрескалась, как отчаянно ждавшая дождя лужайка перед их домом.

Она услышала звук текущей воды где-то в доме. После Рождества Джой перестала готовить, желая проверить, не предложит ли Стэн сделать что-нибудь – засунуть хлеб в тостер или заказать еду, но он не сказал ни слова.

Они молча питались по отдельности, как соседи, снимающие вместе жилье, потихоньку заходили на кухню и покидали ее, тщательно вытирая столешницы, споласкивая тарелки и оставляя как можно меньше следов своего пребывания там, словно это было одно из правил соревнований. Стэн, похоже, расправлялся с банками спагетти и печеной фасоли из кладовой. Джой питалась в основном тостами, иногда варила себе яйцо.

Она чувствовала себя хрупкой и уязвимой, неустойчивой, измученной и постоянно была на грани слез. Это напоминало состояние после рождения ребенка или расставания с любимым.

Как проводил дни Стэн, Джой не знала. Вроде бы он чем-то занимался в своем кабинете. Проходя мимо, она мельком замечала, как он, хмуро глядя сквозь очки в какие-то бумаги, перекладывал листы, хотя бог знает, что это были за бумаги. Документы о разводе? И почему она называет эту комнату его кабинетом? Когда дети были маленькими, они всегда говорили про нее: «Папин кабинет», хотя всеми делами их бизнеса занималась Джой.

И тем не менее они все сохраняли видимость того, что кабинет папин, раз он мужчина, и что бы он ни делал в связи с бизнесом, это автоматически считалось более важным и заслуживало предпочтения перед любым вкладом в него маленькой женщины.

Да пошел ты, Стэн!

Ругаться про себя – это стало ее новым и дающим удовлетворение достижением. В тридцать лет она пришла к заключению, что в жизни больше не случится никаких событий, которые сильно взволнуют ее, чувства притупились и стали мягкими, как кожа на лице старой женщины. Ярость собственных мыслей испугала и пробудила ее. Джой решила, что бранные слова никогда не прорвутся из мозга на язык, но кто знает.

Представьте, если бы дети услышали от нее подобные выражения. Это поразило бы их.

Джой проводила эксперимент. Она перестала звонить детям. Ей надоело слушать, с каким раздраженным нетерпением они отвечают. Ей надоело организовывать семейные встречи. Прошло уже семь дней, как она в последний раз говорила с кем-то из своих отпрысков. Она предполагала, что самые обязательные ее дети, Логан и/или Бруки, уже справились бы о матери, но нет.

Гипотеза: моим детям все равно.

Вывод: моим детям все равно.

Друзья тоже молчали, занятые своими делами. К Каро приехала из Копенгагена дочь с детьми. Из ее сада в окно Джой влетал ребячий смех. Зря Каро позволяет детям играть на улице в этом дыму. Две другие подруги впервые стали бабушками: у одной – внук, у другой – внучка. Джой послала им открытки: «Поздравляю с внуком/внучкой!» У нее в ящике была целая стопка таких, и каждый раз при получении радостной новости Джой мрачно выбирала карточку с правильным полом.

Она попыталась придумать, чему посвятить этот день. Глаза зацепились за ужасное коричневатое пятно на потолке спальни. Раньше Джой его не замечала. Похоже на кровь, но она знала, что это протечка после давнишнего ливня. Дождей не было уже целую вечность.

Нужно вставать. Она не шелохнулась. Сжала пальцами одеяло. Давай, Джой! Два ногтя у нее были сломаны и цеплялись за ткань, что раздражало. Она не могла найти маникюрные ножницы, хотя и знала, что купила новые всего две недели назад. Ногти у нее стали ломкие. Как старые кости. Как ее старое сердце. Но она не старая. Ей еще нет и семидесяти. Перед Рождеством она выиграла у пятидесятилетней опытной теннисистки 6–4, 6–2, но в этом году не вернулась в клуб. Казалось, у нее нет сил.

Джой не чувствовала желания покончить с собой, но впервые в жизни поймала себя на мысли, что, может быть, с нее хватит. К чему все это. Она тосковала по бабушке и деду. Она скучала по матери. И представляла себе их просветлевшие лица, когда она войдет в ворота загробного мира. Приятно будет увидеть их снова. Она побежит им навстречу, чтобы обнять. Надо будет надеть что-нибудь симпатичное для мамы.

Сегодня был День святого Валентина. Праздник любви. Они со Стэном никогда не придавали ему особого значения. Это американское веяние, но с каждым годом, казалось, суета вокруг Дня всех влюбленных разрасталась: красные розы, шоколадки и плюшевые мишки. Мужчины в костюмах, с букетами в руках. Джой не хотелось красных роз, но она не отказалась бы от мужа, который делил бы с ней постель.

Она перевернулась на живот и уткнулась лицом в подушку. Если начнет плакать, то уже не остановится.

– Вставай, – сказала она в подушку. – Вставай сейчас же!

На ум пришел рассказ матери об одном утре, когда Джой была младенцем. Деловая красавица Перл Беккер проснулась однажды и не могла встать с постели. Она с трудом отрывала голову от подушки. «Ко мне как будто привязали бетонные блоки», – сказала она Джой. Услышав, что у двери появился молочник (вот было время!), она крикнула ему, чтобы он сходил за помощью, и тот позвал врача. Врача, который ходил по домам. Это действительно были славные деньки! Доктор сказал, что у нее, вероятно, дефицит каких-то витаминов и добавил, что ей нужно встать и быть сильной ради ребенка.

Разумеется, деньки тогда были те еще, ведь сейчас, при современном уровне знаний, любой профан диагностировал бы у ее матери депрессию, хотя Перл не согласилась бы с этим. «О нет, это было нечто физическое, Джой, мне не о чем было печалиться, – сказала она. – У меня была ты. Прекрасная малышка! Ты выглядела бы лучше, если бы не большая голова, круглая, как бильярдный шар, но все равно ты была очень миленькая. – Мать Джой специализировалась на том, чтобы мимоходом отпускать острые, как иглы, шпильки, обернутые в мягкость комплиментов, так что вы не сразу замечали потекшую кровь. – И у меня был прекрасный муж!» Это случилось до того, как прекрасный муж отправился «повидаться с приятелем» и не вернулся.

В руках и ногах Джой ощущала, вероятно, такую же тяжесть, как ее мать в то давнишнее утро, но при этом сердце Джой билось учащенно. Было ли это проявлением депрессии, к которой примешалась тревожность? Этим страдала Эми? Тупая боль расползалась по лбу Джой. У нее никогда не болела голова. Вселенная, должно быть, решила, что пора ей испытать то же, что выносили обе ее дочери.

Почему ее девочкам выпало терпеть эти невидимые болезни, которых, похоже, никто не понимает?

«Я бы посоветовал быть с ней построже, – сказал их семейный врач, шутливо помахав пальцем перед лицом Эми, а потом добавил: – Может быть, она немного ипохондрик? Любимый ребенок в семье? Требует внимания к себе?» Он подмигнул Джой поверх головы до боли перепуганной, смертельно бледной Эми. Глаза другой дочери молили ее об облегчении, которого она не могла дать.

С мальчиками у врача было проще. Их поражали мужские болезни – видимые и излечимые: кашель и заложенные носы, сыпь и сломанные кости.

Семейный врач не догадывался, что он ничего не знает о психическом здоровье и мигренях. Даже специалистам, казалось, было известно ненамного больше, а обходились они гораздо дороже и вели себя еще более покровительственно. Но почему Джой проявляла такую вежливость, сталкиваясь с их безграмотностью? Была такой кроткой и благодарной? «Спасибо, доктор. Уверена, вы правы, доктор». А потом садилась в машину со своими несчастными дочерьми, и девочки принимали ее досаду на собственное бессилие за злость на них и винили себя, как и она винила себя.

Тот семейный врач уже умер. И еще один из тех специалистов тоже, насколько Джой знала.

Бесполезная злость на давно обретших вечный покой людей вытолкнула ее из постели под душ. Стоя под ним, Джой накапливала и подпитывала в себе ярость. Теперь на полочке стояли только ее шампунь и гель для душа. Никаких признаков мужа. Стэн пользовался другой ванной.

Вероятно, настало время признать поражение в браке: встретиться у сетки, пожать руки, уважительно хлопнуть друг друга по плечу, помахать поклонникам и уйти.

Джой энергично поскребла голову. Обломанные ногти вонзались в скальп.

Она вспомнила все азбучные истины, которые они со Стэном внушали своим детям и ученикам.

Боритесь до последнего мяча. Матч не закончился, пока не разыграно последнее очко.

Если хотите преодолеть полосу неудач в матче, переоцените свою игру.

Джой была боец. Победитель. Она – Джой Делэйни. Она не поставит крест на этом браке. Сегодня она предпримет решительные, агрессивные действия.

Она приготовит яблочный крамбл – вот что она сделает. Стэн временами бывает туповат, но он поймет символизм того, что Джой готовит фирменное блюдо его матери. Она попробует воспользоваться догадкой Саванны. В глубине кладовой стояла бутылка виски.

Джой приняла две таблетки панадола от головной боли. В два раза дольше обычного чистила зубы. Высушила волосы феном, используя большую круглую щетку, которую посоветовала ей Нарель, но Джой до сих пор избегала применять ее из-за боли в запястье. Она надела платье, которое ей шло. Стэн однажды великодушно назвал его очень милым. Накрасила губы.

Из спальни она вышла, чувствуя себя как-то по-особенному застенчивой. В коридоре было тихо. Дома ли он вообще?

– Стэн? – позвала Джой. Голос у нее сорвался. Он, конечно, не откликнется. – Стэн?

Нет ответа. Она вошла в гостиную, отдернула занавески. Машины на месте не было. Стэн уехал рано. Куда? Ладно, глупо обижаться, что он не сказал ей о своем предполагаемом отъезде, ведь сейчас это у них было в порядке вещей, и все же на ее сердце, нежном и мягком, как перезрелый фрукт, появилась новая болезненная засечка.

Джой пошла на кухню, достала кружку для чая и открыла холодильник – взять оттуда яблоки для крамбла. В четверг она ездила в магазин и купила пять крупных зеленых, сорта «Гренни Смит», но осталось только одно – печально перекатывалось в контейнере для фруктов и овощей.

Стэн умудрился слопать четыре яблока за два дня!

Джой подумала, не вернуться ли ей в постель, оставив затею с крамблом.

Нет. Она совладала с собой. Сейчас она сгоняет в мини-маркет у железнодорожной станции и купит там еще. Они всегда открываются рано.

Только Стэн взял машину. А пешком туда тащиться целую вечность.

Джой глухо зарычала от досады.

Штеффи, лежавшая на своем любимом прохладном месте у задней двери, вопросительно приподняла голову и застучала хвостом по полу.

– Я пытаюсь, Штеффи, – сказала Джой. – Только он съел все яблоки и забрал машину.

Вдруг Джой осенило. Она наденет шорты и сгоняет в мини-маркет на своем новом велосипеде! До сих пор она сделала на нем только небольшой кружок по тупиковой улице. Идея езды на велосипеде Джой нравилась, только вот уличное движение заставляло ее немного нервничать. Но ничего, со страхами она справится! Это же восхитительно – побороть свои страхи! По крайней мере, все так говорят.

Через полчаса Джой стояла на дрожащих ногах в магазине и выкладывала деньги за четыре яблока «Гренни Смит» по безумно завышенной цене. Она, как обычно, была приветлива с продавцом, хотя тот, как обычно, глядел на нее хмуро (за что он ее так ненавидит?). Яблоки были положены в плетеную корзинку, и Джой покатила домой. Чтобы подняться на холм, ей пришлось изрядно поднажать на педали. Сколько лет она прожила здесь, а никогда не замечала, что уклон на этой улице как у Эвереста.

Кто-то просигналил, и у Джой подскочило сердце. Руль вильнул в ее руках, и переднее колесо сильно ударилось о водосточную трубу. Джой выправила его, завернула за угол, посмотрела вниз и увидела, что передняя шина совсем сдулась.

Ради бога, и что теперь?

Джой швырнула велосипед на землю, сильно, как рассерженный ребенок. Постояла, уперев руки в боки, тяжело дыша и глядя на своего охромевшего железного коня и валявшиеся на земле яблоки. Пнула одно, как мячик. Оно вяло и недалеко укатилось. Сегодня ей не придется готовить яблочный крамбл. И вообще никогда.

Значит, с этим покончено.

Можно выбрать подходящий удар, у вас может быть отличный замах и великолепная техника, вы все сделаете правильно, а мяч тем не менее полетит не туда. Ни один игрок, каким бы хорошим он ни был, не наносит точно сто процентов ударов.

Все иногда проигрывают. Это они тоже вдалбливали своим детям. Можно быть первым номером в мире, побеждать, побеждать и побеждать, но рано или поздно ты проиграешь: это неизбежно.

Остальную часть пути до дома Джой прошла пешком, неся шлем за ремешок. Машина стояла на подъездной дорожке. Джой вернется и заберет велосипед, когда успокоится и остынет. В доме было тихо, но Джой чувствовала потаенное, угрюмое присутствие своего мужа. Рубашка прилипла к ее вспотевшему телу, дурное настроение шипело и клокотало в ней, как шипучий и царапучий ворюга-кот Каро. Джой прошла на кухню, налила себе стакан воды и залпом выпила его.

– Тебе, наверное, следует прочесть это, – вдруг раздался у нее за спиной низкий и громкий голос Стэна, отчего Джой подскочила. Стакан больно ударился о зубы. Она обернулась к мужу. Он бросил на стол толстую пачку сшитых вместе листов.

– Что это? – спросила Джой.

– Это мемуары Гарри Хаддада. Копия для предварительного ознакомления, – думаю, это так называется. Прислал нам почитать. Я там есть. Мы оба.

– Хорошо, – сказала она.

И едва не добавила: «Мне пофиг», как подросток. Она напрочь забыла об этих мемуарах. Какая теперь разница. Отвратительная маленькая тайна уже и так раскрыта.

– Он признается, что в детстве, когда играл, жульничал. – Стэн постучал пальцем по рукописи.

Джой прочла на титульном листе: «Гейм за Гарри».

– Он признается? – Она поставила стакан и медленно опустилась на стоявший у стола стул, пододвигая к себе историю жизни Гарри. Если он открыто заявляет о том, что когда-то жульничал, значит мог соврать и не только про то, попал ли мяч в площадку.

– Да, – ответил Стэн. – Это не так уж удивительно…

– Прошу прощения? – Джой взглянула на него. Она не верила своим ушам: разве мог он сказать такое? – Что ты имеешь в виду: «Не так уж удивительно»? Ты не поверил Трою. Обвинил его во лжи.

– Ничего подобного, – возразил Стэн. – Никогда я не говорил, что он лжет. Я сказал ему, что это невезение в игре. Сказал, что иногда он будет встречаться с детьми, которые дают нечестные ответы, и ему нужно сосредоточиться на своей игре, а не на моральных качествах противника.

– Чушь! – Джой захотелось схватить его за голову сзади и повернуть ее в правильном направлении, где он мог бы отчетливо увидеть свое прошлое. – Ты встал на сторону Гарри! Ты не поддержал своего сына!

– Мой сын напал на другого игрока! Разумеется, я не поддержал его. Ты что, спятила?

– Не смей называть меня сумасшедшей! – Джой была наэлектризована яростью: против мужа, против врачей, которые не смогли помочь ее дочерям, против грубого продавца из магазина. Ее прическа сейчас не выглядела красиво, волосы вспотели и прилипли к голове, а ноги продолжали дрожать от езды на велосипеде по чертову Эвересту, от провала затеи купить яблоки и приготовить яблочный крамбл мерзкой матери ее ужасного мужа. – Трой вышел из себя, потому что не получил от тебя поддержки!

– Трою было дано все. Им всем были даны все возможности. Они не понимали, как им повезло.

Джой ощутила брошенный ее детям упрек как физический удар.

– Они полностью отдавались игре!

Стэн не слушал. Он продолжал думать о Гарри. Все его мысли всегда крутились вокруг Гарри: его таланта, его потенциала. Гарри, Гарри, Гарри.

– Хочешь знать, почему этот несчастный ребенок врал? – проревел Стэн, схватил рукопись и сердито потряс ею. – Потому что отец сказал, что у его сестры рак.

От этих слов Джой вздрогнула, как от резкого разворота на корте, при котором можно порвать ахиллово сухожилие. Она думала, ей известны все аргументы Стэна.

Слабым голосом Джой произнесла:

– Он сказал ему, что у Саванны рак?

– Дочь такая же, как отец. – Стэн улыбнулся с мрачным удовлетворением, как будто он предсказывал именно такой неожиданный исход, и пихнул рукопись через стол к Джой. – Он сказал Гарри, что тот должен выиграть призовые деньги, чтобы его сестра могла получить какое-то лечение, которое спасет ей жизнь. Глупый парнишка считал, что играет ради спасения жизни сестры. Неудивительно, что он жульничал. Если бы он остался со мной, я бы все узнал и положил этому конец, но мне не выпало такой возможности, потому что ты приняла самостоятельное решение и отослала его прочь!

Стэн растопырил пальцы, как выпустивший когти кот, словно хотел задушить ее.

Сейчас Джой не могла думать о Гарри. Она сосредоточилась на информации, которой обладала тогда.

– Дети нуждались в твоей поддержке! – крикнула она. – Я нуждалась в твоей поддержке!

– Ты не имела права! Я был профессиональным тренером! – Стэн возвышался над ней, но она его не боялась, ее обуял отчаянный задор – треснувшая скорлупа их брака наконец раскалывалась, как кокосовый орех. Она хотела выпустить наружу все. Сказать наконец то, что всегда хранила в душе.

– А как насчет моей профессии? – Джой стукнула себя кулаком в грудь. – Как же я? Что с моей карьерой? Моей жертвой?

– Твоей жертвой? – Изумление Стэна было сродни публичному унижению.

Как будто ей было чем жертвовать? Она ничего не стоила: ни улыбки от продавца из мини-маркета, ни телефонного звонка от детей.

– Я пожертвовала теннисом ради тебя. – Джой наконец произнесла это вслух.

Все годы брака эта мысль сидела в ней, никогда не добираясь до кончика языка и даже не всплывая в глубине сознания, но угнездившись прямо в центре груди, под ключицами, между грудей, прямо в том месте, по которому она продолжала ударять кулаком снова и снова.

А как же я, как же я, как же я?

Она никогда не ждала от него благодарности, только признания. Хотя бы раз. Потому что в противном случае какой смысл во всей ее жизни? Во всех этих отбивных из баранины, приготовленных на гриле? Во всех этих спагетти болоньезе? Бог мой, она ненавидела спагетти болоньезе! Вечер за вечером, тарелка за тарелкой. Стирка, глажка, мытье полов, подметание, вождение машины. Тогда ее не возмущало все это, но теперь каждый шаг вызывал ненависть, каждая чертова баранья котлета!

– Джой, я никогда не просил тебя от чего-то отказываться, – тихо произнес Стэн.

Но в том-то и дело! Ему не пришлось просить!

– Если бы ты захотела, то сделала бы это, – добавил он.

Злость пропала из его голоса. Джой видела, как на него находит это знакомое смертельное спокойствие. Он устранялся из ситуации – сперва ментально, а затем физически.

Она знала, что последует дальше, что следовало всегда. Миг – и она останется одна в этом безмолвном доме со своими мыслями и сожалениями.

– Если бы ты действительно этого хотела, тебя ничто не остановило бы.

Она не могла говорить.

Неужели он не понимал, что единственным, что могло остановить ее, была любовь к нему?

А потом он выложил свой последний, убийственный аргумент:

– Ты никогда не вошла бы в первую десятку, Джой. Если бы я считал, что ты когда-нибудь туда доберешься, то не позволил бы тебе остановиться.

Весь воздух вышел из нее, как от удара кулаком в живот. Он никогда не позволил бы ей остановиться. Как будто ее самопожертвование было его обдуманным решением.

Если бы травму получила она, ему в голову не пришло бы бросить карьеру.

Он ошибался, и никаким способом невозможно было вернуться назад во времени и доказать это – ему или себе.

И Джой отреагировала инстинктивно:

– Ты был недостаточно хорошим тренером, чтобы воспитать Гарри. Он лучше справился без тебя. Ты тянул бы его назад! Ему был нужен тренер лучше, чем ты!

Это была неправда. Джой считала Стэна одним из самых талантливых тренеров в стране, может быть, даже в мире. Она знала, чего он мог бы добиться без пут семьи, но разве он сам не знал, кем могла бы стать она? Как высоко она могла бы взлететь?

Стэн похлопал рукой по карману джинсов и вынул ключи от машины.

Джой копнула глубоко, чтобы достать самые едкие кусочки язвительности, до каких только сможет добраться.

– Я привела Делэйни к успеху. Все это знают. Если бы не я, у тебя ничего бы не было, ты бы ничего не добился, ты остался бы никому не нужным, бесполезным… ничтожеством!

Слова отскочили от него. Он развернулся, чтобы уйти, и она не могла вынести этого. Это нечестно, что он уходит. И никогда не было ни честным, ни правильным. И тем не менее она терпела это раз за разом, и дети терпели, а это было неприемлемо, непростительно, и она больше не будет этого принимать, не будет прощать. На этот раз он останется.

Джой побежала за ним и на бегу отчасти сознавала постыдность и унизительность своих действий. Она мысленно поднялась к световому окну и понаблюдала за собой: маленькая потная пожилая гражданка, крича что-то бессвязное, выбегает из кухни и несется по коридору к входной двери за своим мужем вместе со старой собакой, лающей от непонимания и пытающейся сообразить, где опасность, потому что в доме нет посторонних, так отчего этот переполох?

Джой дотянулась до спинки бело-голубой клетчатой рубашки мужа, выглаженной ею рубашки, чтобы вернуть его обратно, пусть остается. Штеффи, высунув язык, бешено скакала вокруг них. Стэн развернулся, и собака сбила его с ног. Он шатнулся вперед, едва не упал. Одной рукой схватился за стену, отчего фотография в рамке – Бруки с кубком за победу на местном турнире для детей до восьми лет – качнулась, упала с громким стуком и стекло треснуло. Вытянутая рука Джой, которой она хотела уцепиться за рубашку Стэна, вместо этого царапнула его по щеке. Корявые обломанные ногти прочертили на ней мгновенно закровившие полосы.

Он схватил ее, пальцы болезненно сжали плечи.

Джой обмерла, потому что лицо Стэна больше не было его лицом – какая-то незнакомая, отвратительная маска гнева.

Сердце у нее остановилось. Мир застыл в неподвижности.

Впервые за шестьдесят девять лет жизни Джой ощутила страх – страх, который, как известно каждой женщине, поджидает ее; вероятность угрозы, которая мелькает и копошится в потаенных уголках сознания, даже если всю жизнь ее нежно любил и защищал надежный мужчина.

Глава 54

Сейчас

– Давай просмотрим еще разок, – сказала Кристина.

Этан нажал кнопку «Пуск», и они сели плечом к плечу за его стол, приковав взгляды к дергающейся, но четкой цветной видеозаписи с камеры наблюдения, предоставленной соседями, живущими через два дома от Делэйни в том же тупиковом переулке. Камера была сбита градиной во время мощного ливня через два дня после исчезновения Джой. Сын Каро Азинович, который устанавливал ее в доме своей овдовевшей матери, вернул ее на место. Именно он принес в полицию это чертову запись с видом на входную дверь дома его матери. Камера случайно захватывала кусок подъездной дорожки к дому Делэйни, узкий, будто отрезанный от торта.

Кристина и Этан смотрели, как Стэн Делэйни выходит из парадной двери своего дома в две минуты первого ночи следующего дня после исчезновения его супруги и с трудом тащит к машине какой-то громоздкий, сгибающийся пополам предмет, завернутый в одеяло.

Он открыл багажник, запихнул туда свою ношу, нагнулся, чтобы положить ее поудобнее, поднял две руки – захлопнуть крышку, а потом стоял – ровно три минуты и сорок семь секунд, положив руки на машину, повесив голову, как человек, углубленный в торжественную, почтительную молитву, после чего поднял голову и скрылся из-под объектива камеры.

Смотреть на это было жутко, запись производила сильное впечатление.

– Боже мой! – воскликнул Этан. – Как он стоял там все это время… Это так… Боже мой!

– Я знаю, – отозвалась Кристина.

Сегодня она получит признание. Она это чувствовала. Прокрутит запись Стэну Делэйни и не скажет ни слова, не произнесет ни звука, пока идет видео. Она будет наблюдать за тем, как он смотрит на себя, склонившего голову над телом жены. Кристина знала, что Стэн человек не набожный и в церковь не ходит, но растили его католиком, как и ее, так что она безошибочно определила позу молящегося человека – человека, который жаждет признаться в своих грехах.

Сегодня вечером они с Нико пойдут на встречу со священником приходской церкви, чтобы обсудить с ним таинство брака, и она постарается не думать о том, что сорок лет назад Джой и Стэн Делэйни принесли друг другу те же обеты, которые принесут они с Нико следующей весной. Она не станет вспоминать о юной Джой Делэйни или Полли Перкинс, обещавших своим мужьям хранить им верность и быть с ними в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит нас, пока ты не отнесешь мое тело в машину глухой ночью и не сбросишь его куда-нибудь, где его никогда не найдут, пока я не заговорю слишком громко, пока я не потрачу деньги на новый утюг, пока я не помешаю твоей карьере ради блага нашей семьи, пока не поцелуюсь с другим мужчиной на вечеринке, пока не вызову твоего неудовольствия чем-нибудь таким, чего пока не могу себе даже представить.

– Кристина? – окликнул ее Этан.

– Прости, – сказала она. – О чем ты говорил?

– Да так, ни о чем. Просто я не понял. В тот день, когда мы в первый раз его опрашивали, я знал, этот человек что-то от нас скрывает, но, когда он посмотрел на фотографию своей жены, я подумал: не мог он этого сделать, никогда. Он ее любит.

– Мне ни разу и в голову не приходило, что он ее не любит. – Кристина поправила на пальце помолвочное кольцо, чтобы бриллиант был на середине пальца.

Но она всегда знала, что он убил ее.

Это жестокое знание она пронесет с собой по проходу в церкви в день своей свадьбы вместе с букетом невесты из белых роз и ярко-розовых гардений, – знание, что и то и другое может быть правдой.

Глава 55

День святого Валентина

С тэн Делэйни всегда знал, что женщины умеют проливать кровь своими словами. Это было любимым занятием его матери: протыкать ножом язвительности мягкие, глупые, беззащитные эго мужа и сына.

Не говори мальчику, что он когда-нибудь сыграет на Уимблдоне: он достаточно глуп, чтобы поверить в это. Вы оба тупые, как собачье дерьмо.

Не каждый день, но почти каждый. Не когда она была пьяна, в трезвом виде. Вот когда на нее находило.

Она упирала палец в висок, улыбалась мужу своей прекрасной улыбкой и говорила: «Свет включен, а дома никого, разве это хорошо, любимый?»

Отец Стэна не обладал богатым арсеналом умных слов, чтобы защищаться. Он пасовал и съеживался. Глупо улыбался, как будто его жена слишком замысловато пошутила. Он стушевывался и замолкал. Съедал и съедал это.

Съедал и съедал, пока в один прекрасный день в него больше не влезло.

Четырнадцатилетний Стэн подбежал к неподвижно лежавшей на полу матери, и хорошо, что он это сделал. Он мог с чистой совестью всегда говорить себе, что его первым инстинктивным побуждением было подбежать к матери, встать между нею и отцом, но он также никогда не мог забыть первую, робкую, ужасную, предательскую мысль, пришедшую ему в голову:

Она это заслужила.

Такую слабую, такую несмелую, что он иногда притворялся, будто вообразил, что подумал такое. Все произошло очень быстро, но в то же время медленно, и это случилось так давно. Кто знает, что он на самом деле подумал тогда? На память полагаться нельзя. Это ненадежный источник.



Стэн был похож на своего отца. И всегда знал это. Не умен и сообразителен, как мать. Не умен и быстр на слова, как его жена. Учился плохо. Тупой как полено. Не самый острый инструмент в мастерской.



В семьдесят лет он ощутил под руками плоть своей жены вместе с колоссальной яростью и унижением своего отца, его болью и обидой, которые скопились в груди и лопнули за глазами.

Глава 56

Сейчас

– Думаю, они со дня на день арестуют моего папу, – сказал бывший муж Клэр Уилсон, обратив взор на сверкавшую голубизной раннего утра сиднейскую гавань. К его нижней губе прилипла чешуйка теста от круассана, и что-то детское, мучительно-трогательное было в том, как он произнес слова «моего папу».

Они сидели бок о бок, со стаканчиками кофе и миндальными круассанами в белых бумажных пакетиках, на скамье в парке, откуда был виден причал для паромов, где Трой впервые поцеловал ее. Клэр подумала: «Помнит ли он об этом, предложил ли встречу именно здесь намеренно? Конечно нет. Сейчас голова у него занята более важными и тревожными вещами».

Клэр протянула руку и кончиком пальца смахнула с губы Троя крошку.

– Почему ты так думаешь?

– Мы слышали, что у полиции есть запись с камеры наблюдения из дома напротив. – Он помолчал. – Очевидно, на ней есть что-то… очень нехорошее. Могу даже представить себе, что именно. – Голос у него дрогнул.

– Боже мой! – сказала Клэр.

Во рту стало кисло от кофе. Она поставила стаканчик на скамейку рядом с собой и посмотрела на их вытянутые вперед голые ноги. Оба они были в шортах. И ноги выглядели как у пары, которую ждут впереди выходные на пляже, а не как у разведенных, имеющих за спиной старую измену, а впереди – потенциальную трагедию, не говоря уже о сомнительном уговоре по поводу деторождения.

Клэр Уилсон было тридцать четыре года. Каждый считал своим долгом сказать что-нибудь о ее длинных кудрявых рыжих волосах. Она имела диплом по мировой истории, который не интересовал потенциальных работодателей, вообще никого, кроме ее отца, учителя истории, и сделала неожиданно успешную карьеру в США, занимаясь администрированием в сфере здравоохранения, или не так уж неожиданно, потому что Клэр была из тех девушек, которые преуспевают во всем, про которых в характеристиках из школы и с места работы пишут, что они обладают позитивным отношением к делу. «Могу поспорить, ты была чирлидершей», – сказал ее новый муж, когда они только познакомились, но, разумеется, в Австралии это не было распространено. Клэр даже не умела делать колесо, однако позволила ему занести себя в категорию очаровательных австралиек. Она была почти такой, какой ему хотелось ее считать, – умела быть приятной людям, солнечная и лучезарная, как австралийское лето. О влажности и комарах упоминать ни к чему, про пожары в буше и ливни с градом тоже лучше умолчать. Клэр очень любила Джеффа, но не так беспомощно и безнадежно, как Троя. На уроках истории нужно учиться, а не повторять их.

Клэр с радостью никогда больше не встречалась бы с Троем Делэйни и даже не возвращалась бы в Австралию. Душевные раны благополучно зарубцевались, не оставив заметных шрамов, у нее была новая жизнь, новая любовь, так что она опять могла, не хмурясь, смотреть романтические комедии.

Но вот она оказалась в Сиднее, сидит рядом со своим бывшим мужем.

Клэр знала, что Трой согласился на ее попытку забеременеть их общими эмбрионами в качестве наказания. Она заметила мгновенный инстинктивный ужас на его лице, когда в прошлом году в Нью-Йорке изложила ему свою идею.

Знала она и о том, что ее муж Джефф не хотел, чтобы она беременела ребенком своего бывшего мужа. Он не так сильно хотел иметь детей. На лице Джеффа отобразился тот же инстинктивный ужас, когда она сообщила ему о своем желании.

Оба мужчины делали это для нее: один – из чувства вины, другой – из любви. Впервые в жизни она просила от людей больше, чем они хотели ей дать, может быть, больше, чем она заслуживала, но правда состояла в том, что она не раздумывала, когда стало ясно, что это ее единственный шанс. Невозможно желать завести собственного биологического ребенка и оставить пять возможностей лежать замороженными вечно.

Она находилась в Австралии с прошлого ноября, чтобы забеременеть, а Джефф оставался в Техасе, только на Рождество приезжал на две недели. Это было странное, сюрреалистичное время – самый долгий период в ее жизни с момента получения диплома, когда у нее не было постоянной работы. Она читала и ходила гулять. Несколько раз встречалась со своим бывшим мужем: всегда по-деловому выпить кофе, и казалось, они нашли некий приемлемый для обоих, приятельский ритм отношений. Знакомить Троя с Джеффом, когда тот был здесь в декабре, Клэр не стала: свести этих двоих было бы вежливо и по-взрослому, учитывая их соглашение, – но в то же время странно и очень неловко, просто ужасно, и Клэр понимала, что мужчины заочно ненавидят друг друга. Оба были в самом худшем состоянии: показушничали и готовы были сорваться.

А теперь пропала мать Троя, и личные проблемы отошли на второй план.

– Я просто в это не верю, – сказала Клэр. – Знаю, я не виделась с твоими родителями много лет, но мне это кажется невероятным.

Она помнила тост, который произнес Стэн на их свадьбе. «В моей профессии любовь ничего не значит, – сказал он, держа в руке бокал шампанского, выждал момент, чтобы удостовериться, что все поняли шутку, потом радостно закивал, услышав аханье гостей, и продолжил: – Но в жизни любовь значит все. Любовь выигрывает матч. Я не самый острый инструмент в мастерской, но принял самое умное решение в жизни, когда женился на матери Троя, и я полагаю, Трой только что принял самое мудрое решение в своей жизни, женившись на этой прекрасной девушке, вот она. Никогда не отпускай ее, приятель, и добро пожаловать в семью, дорогая».

Затем он поднял бокал в сторону Клэр, сел и поцеловал Джой, держа руку у нее на затылке и притягивая жену к себе, словно они были молодоженами.

Невозможно было представить, чтобы этот человек причинил вред своей жене – этот человек умер бы за свою жену, но опять же невозможно было представить, что его сын, которого Клэр так любила, изменит ей без особых на то причин.

Вот что вызывало такую боль. Их не заела рутина. У них не было проблем. Он не влюбился в кого-то другого. Он даже не был пьян или под кайфом. Он просто походя, ни для чего, по-идиотски разбил ей сердце.

Непредставимые вещи случаются каждый день, и не всегда этому есть причина.

– Бруки нашла папе хорошего адвоката по уголовным делам. Мы точно знаем, что делать, когда ему позвонят. Бруки на стороне отца. Она сказала, даже если он это сделал, она все равно его не оставит. По ее словам, одно мгновение помешательства не перечеркивает целую жизнь любви, но я с ней не согласен. По-моему, перечеркивает, а ты как думаешь?

Клэр всплеснула руками:

– Ты попал в невозможную ситуацию, Трой.

– Мы с Бруки не разговариваем, – с болью произнес он.

– Все уладится, – утешила его Клэр. – Сейчас все это слишком болезненно.

– Отец никогда не щадил меня. – Трой издал резкий, хрипящий звук, лишь отдаленно напоминающий смех. – Едва ли он может ожидать, что я прощу ему убийство матери.

– Не думаю, что он будет ждать от тебя прощения. Если это действительно случилось, если и правда у него был момент помешательства, он сам себя никогда не простит.

Трой покосился на нее:

– Он так злился на меня. За то, что я сделал. С тобой.

– Давняя история, – отозвалась Клэр.

Вовсе нет. Формально это была современная история, сокращенная ее версия. Клэр смяла в комок пустой пакетик от круассана.

Паром издал звучный гудок, медленно приближаясь к ним.

– Там я впервые поцеловал тебя, – произнес Трой, не отрывая глаз от причала.

– Не надо, – оборвала его Клэр.

– Прости. Я просто не хотел, чтобы ты думала, будто я забыл.

Они понаблюдали за тем, как паром неуклюже причалил, толкнувшись о стенку. На трапе появились пассажиры. К ним зашагала хищноглазая чайка в надежде получить что-нибудь получше крошек от круассана.

– На этот раз получилось, – тихо сказала Клэр.

Трой промолчал. Она решила, что он не понял.

– Я знаю, что получилось, – наконец произнес он, не глядя на нее. – Мои поздравления. Очень рад за тебя.

– Ты знаешь? – Клэр отклонилась вбок, чтобы взглянуть на него. – Откуда?

– Просто понял. Как только увидел тебя. Что-то изменилось в твоем лице. И ты не пьешь кофе.

– Это не потому. Просто у него сегодня какой-то странный вкус.

– У него сегодня странный вкус, потому что ты беременна. А кофе отличный.

Клэр в изумлении уставилась на стаканчик:

– Не могу поверить, что ты догадался.

– Я тебя знаю. – Трой быстро поднял руку, как будто принимал справедливое наказание от судьи. – Извини. Я имел в виду, знал тебя. Раньше я знал тебя.

Они сидели молча и смотрели, как паром направляется к горизонту, и печаль оттого, что могло бы быть и чего теперь никогда не будет, заставила их повесить голову.

– Я хотел бы сказать об этом маме.

– Я тоже хотела бы сказать об этом твоей маме, – повторила за ним Клэр.

Ей хотелось бы, чтобы очень многое в этот момент было иначе, за исключением ребенка, которого будут холить и лелеять, который появится на свет благодаря современной медицине и любви, принужденной, виноватой, запутанной, но все же любви.

Как-нибудь все уладится. Она постарается.

Глава 57

– Трой думает, что отца сегодня арестуют, – сказал Логан.

– С чего он взял? – спросила Индира Маллик и поняла, что автоматически вошла в роль стороны, поддерживающей Логана в непрекращающемся состязании между ним и его младшим братом, хотя выиграть открыто хотел только Трой.

Индира и Логан сидели за столом со стеклянной столешницей, за которым когда-то обедали каждый вечер.

Она сообщила, что приехала на праздник к подруге, которая ждет ребенка, и это была правда, но другая часть правды состояла в том, что она никогда не полетела бы сюда ради ужасной вечеринки, где будут дарить подарки будущему ребенку. Она приехала ради Логана. «Ты все еще любишь его», – укорила ее подруга между общими возгласами: «Как мило!» – раздававшимися всякий раз, как виновница торжества вскрывала очередной презент и поднимала его над гордо выпяченным животом. Индира строго сказала ей, что мать ее бывшего парня пропала и она здесь как друг.

– Эми справляется? – спросила Индира у Логана.

– Она в порядке. Думаю, сейчас у нее сессия с психологом, или консультантом, или как там его нужно называть, – ответил он.

– Это хорошо, – одобрила Индира. – Ей, наверное, лучше… – Она оборвала саму себя, ведь теперь она не член семьи Делэйни, а потому больше не должна иметь мнения о том, как Эми управлять своим психическим здоровьем.

Однажды Эми сказала Индире, что на нее повесили ярлык, потому как в детстве она легко обижалась и, по общему мнению, до сих пор так же обидчива, а вот это по-настоящему обидно. Индира ей посочувствовала, так как сама носила на себе навешенный родными ярлык «неуклюжая», хотя уже давно перестала быть неуклюжей.

Индира взяла со стола Логана одну из листовок «Пропал человек» и подумала, что та слишком плотно забита информацией и разных шрифтов использовано многовато. Сердце защемило оттого, что это не ее дизайн. На фотографии Джой была в подаренной Индирой футболке с тремя герберами. Они обе любили эти цветы. И покупали друг другу маленькие подарки на тему гербер.

– Тебе помочь с развешиванием листовок? – спросила она Логана.

– Не нужно, – ответил он. – Они уже повсюду. Мне кажется, мы сделали все возможное, чтобы распространить информацию. Мама просто… исчезла.

Индира посмотрела на улыбающееся лицо Джой. Мать Логана не стала бы намеренно устраняться от контактов так надолго. Она была из тех людей, которые легко поддерживают связь со всеми. Даже после того, как Индира рассталась с Логаном, Джой продолжала время от времени присылать ей ненавязчивые сообщения или электронные письма, полные восклицательных знаков и эмодзи.

Внешне Логан совсем не походил на свою мать, но, как и она, без труда поддерживал контакты с людьми. Он был другом, который заходил в гости и помогал строить террасу позади дома или чинить водопровод. Он был другом, которого люди звали, когда не могли попасть домой, так как забыли ключи внутри, или когда у них взрывался какой-нибудь электроприбор. Ей не стоило называть его пассивным. Пассивные люди не проводят выходные, помогая друзьям строить террасы.

Он был хорошим человеком.

Индира ощутила правдивость этих слов как физическую боль. У нее буквально заныло сердце.

– Что с тобой? – спросил Логан.

– Не беспокойся обо мне, – сказала она. – Я беспокоюсь о тебе.

Выглядел он ужасно. И всегда-то был неопрятен – неряшливость была частью его натуры, этим он подчеркивал свое отличие от брата (такую теорию выдвинула Индира, но Логан с ней не соглашался), – однако сейчас перешел на какой-то новый уровень пренебрежения своим внешним видом. Глаза покраснели, кожа в прыщах, джинсы сползли ниже талии, как кальсоны у старика. Он, должно быть, похудел.

Семь месяцев назад Индира порвала с Логаном, потому что чувствовала себя пойманной в ловушку, в приятную ловушку, но тем не менее пойманной в эту совершенно уютную жизнь в совершенно нормальном таунхаусе с походами в один и тот же совершенно нормальный мексиканский ресторан вечером каждую пятницу. И не то чтобы она любила перемены. Больше всего ей не нравилось в Логане то, что она не любила и в самой себе. Ее тоже влекла в свои тенета повседневная рутина.

Логан не рванул за ней в аэропорт, как в сцене из кинофильма. Естественно, он этого не сделал.

Но и потом ничего не случилось. Ее жизнь не изменилась волшебным образом. Она осталась Индирой. Только одинокой. Она скучала по нему. Ей не хватало секса. Она-то думала, что секс – он как шоколад: если его нет в доме, она и думать о нем забудет.

Оказалось, что в ловушке она была вовсе не из-за Логана, она была зажата в капкане себя самой, как все люди пойманы в сети своих «я».

– А как Трой и Бруки? – Индира чувствовала на языке неприятный кислый привкус вопроса, который наверняка задают все: «Как по-твоему, это сделал твой отец?»

– Трой и Бруки не разговаривают, – ответил Логан. – Трой считает, что доказывает свою преданность маме, а Бруки считает, что доказывает свою преданность отцу.

– А ты? – спросила Индира. – Как насчет тебя? Ты в порядке?

– Со мной все будет хорошо. – Он вдруг потянулся через стол и взял ее руку.

Индира смотрела ему в лицо. У него на щеке дрогнул мускул. Логан сжал ее руку, крепко, а потом отпустил, осторожно и мягко.

Индира держала свою выпущенную, отвергнутую руку другой, словно утешала бедняжку.

Логан сильно потянул себя за мочку уха:

– Ты счастлива?

– Я в порядке. Не нужно говорить обо мне сейчас, когда у тебя такой трудный момент в жизни.

– Ты пишешь картины?

– Я пишу картины? – Она хохотнула. – Когда речь идет о живописи, я только болтаю языком и ничего не делаю, ты же знаешь.

– Это потому, что тебе нужна студия, – нетерпеливо проговорил Логан.

– Конечно, Логан. Это то, что мне нужно.

– Тебе нужно что-то вроде этого, – сказал Логан. – Просто для примера.

Он открыл ноутбук и вошел на сайт агентства недвижимости.

– Что там? – Индира придвинула к себе компьютер и задела локтем чашку с чаем, который пила. Логан с натренированной ловкостью успел подхватить ее, пока чай не пролился, будто знал, что это случится.

– Это дом с тремя спальнями. У него в задней части квартирка для бабушки. Свет там прекрасный.

Индира недоуменно глядела на экран:

– Прости, Логан, я не совсем понимаю…

– Я смотрел ее незадолго до того, как мама пропала. – Он постучал пальцем по экрану. – Она дальше от города, но зато там больше места.

Из-за тревоги о матери он спятил?

– А еще я купил тебе кольцо. Оно у меня в ящике для носков. – (Индира молча таращилась на него.) – Я не делаю предложения, ты не думай. Не сейчас. Когда моего отца вот-вот арестуют за убийство матери. Просто ты здесь и выглядишь… – Он указал на Индиру рукой и провел ею вверх и вниз, как будто давая понять этим жестом, что хотел сказать.

Она опустила глаза и озадаченно посмотрела на себя. На ней было удобное, облегающее фигуру платье, которое Логан видел, наверное, раз сто. Нос вокруг ноздрей покраснел из-за недавней простуды.

– Выглядишь так чертовски красиво! – Его голос дрогнул на последнем слове.

Индира была ошарашена. Она никогда не видела Логана плачущим. Такого и близко не бывало.

Когда они только начали встречаться, он все время называл ее красавицей, а она обрывала его от смущения, будто чувствовала настоятельную потребность обратиться к насмешливой аудитории: «Не смейтесь, я знаю, что это неправда!» В конце концов он перестал делать ей комплименты, и теперь у нее сжалось сердце: надо же, как успешно ей удалось отучить своего чудесного парня называть ее красавицей.

Логан положил голову на руки. Голос его звучал приглушенно:

– Прости. Я не знаю, почему сказал это. Само как-то вышло. Я так устал.

– Ничего. – Индира положила ладонь ему на шею и склонилась к его уху. – Все будет хорошо.

Разумеется, она этого не знала. Сейчас ей было ясно только одно: она заставит его поесть и лечь спать, а сама останется рядом, какие бы ужасные или удивительные события ни ждали ее впереди.

Глава 58

– Прекрасный день, – заметил Этан, обращаясь к Кристине.

Они ехали на машине к дому Стэна Делэйни, чтобы арестовать его за убийство жены.

– Да. – Кристина посмотрела в окно на безоблачное голубое небо.

– Как, по-твоему, он отреагирует? – спросил Этан.

Сегодня на нем была рубашка изысканного бирюзового цвета. Цвета платья подружки невесты. Кристина глянула вниз и увидела на своей блузке маленькое пятнышко, похожее на засохшую кровь. Вот что случается, когда одеваешься в темноте, чтобы не разбудить своего парня. Наверное, это томатный соус.

– Ставлю на то, что он будет спокоен, – сказала Кристина. – Ему, как полагается, будет дан совет хранить молчание.

Зазвонил ее телефон. Номер был незнакомый.

– Детектив Хури, – ответила она, на всякий случай резко.

Нико говорил ей, что по телефону у нее злой голос, а ведь не все, кто звонит, потенциальные преступники. Он ошибался. Каждый человек – потенциальный преступник. Или жертва.

– Привет, детектив Хури. Как дела? – Голос был слегка развязный и бархатистый, так говорят люди, уверенные в том, что по социальному статусу стоят выше большинства смертных.

Кристина вспылила:

– Кто это?

– Доктор Генри Эджворт. Я так понимаю, вы пытались связаться со мной. Я только что вернулся из-за границы.

Большинство людей нервничают, когда перезванивают в полицию, но не этот урод.