А поскольку это так, необходимо выяснить пути в Шамбалу и установить с нею связь. Главным для этого могли бы быть люди, свободные от привязанности к вещам, собственности, личного обогащения, свободными от эгоизма, то есть достигшие высокого нравственного совершенства. Стало быть, надо было определить платформу, на которой люди разных мировоззрений могли бы заглушить свои временные социальные противоречия и подняться до понимания важности вопроса. Отсюда основными положениями ЕТБ являются — отрицание классовой борьбы в обществе, открытый доступ в организацию лиц без различия их классовой, политической и религиозной принадлежности, то есть признание права для контрреволюционных элементов участвовать в организации, признание иерархии и уважение религиозных культов\" 62 63.

Для того чтобы читатель понял, какая страшная ситуация сложилась в городе, мы хотим рассказать о том, что творилось 30 августа, через три дня после провозглашения Пакизе-султан королевой, в больнице «Хамидийе» и соседних с ней текке Рифаи и Кадирлер (официально больницами их не называли). По нашим подсчетам, там находилось около ста семидесяти пяти пациентов. Вокруг главных зданий стояли шатры, но больных размещали и на разложенных под открытым небом постелях – на расстоянии около метра, а то и меньше, друг от друга. Лечение, которое они тут получали, заключалось лишь в том, что врачи и санитары в белых передниках делали им жаропонижающие уколы и торопливо вскрывали бубоны ланцетом. Эти процедуры на самом деле даже не продлевали пациентам жизнь.

В лице сотрудников Спецотдела при ВЧК-ОГПУ Барченко нашёл тех кто мог помочь ему осуществить давнюю мечту — снарядить экспедицию в Шамбалу. Надежды которые возлагал Барченко на этих людей вполне оправдались. Весной и летом 1925-го весь Спецотдел волновала одна проблема — организация экспедиции в Тибет.

Принимал в этом участие и уже знакомый нам Яков Блюмкин.

Доктор Нури не раз рассказывал жене о героических, но во многом тщетных усилиях врачей: на каждого медика приходилось по сорок – пятьдесят больных, и нужно было обойти их всех, совершая одни и те же «лечебные» процедуры и одновременно пытаясь уберечься от заразы, ведь пациенты постоянно чихали, кашляли и исходили рвотой.

По контрасту с пустыми улицами сад больницы «Хамидийе», переполненный людьми в разноцветных одеждах, лежащими на зеленой траве и вытоптанной желтой земле, ужасал королеву: казалось, что наступило светопреставление. Умерших в больнице забирали покойницкие телеги.

1.3.3. Яков Блюмкин судьба террориста.

Через пять дней после запрета выходить на улицу впервые было отмечено значительное снижение смертности (тридцать девять случаев). Как же рада была королева Пакизе услышать об этом!

Яков Григорьевич БЛЮМКИН родился в марте 1900-го года в бедной еврейской семье. Его отец, работавший сначала в одной из лесозаготовительных фирм в Полесье, ко времени его рождения устроился мелким коммерческим служащим. В 1906-ом году Блюмкин-старший умер, и семья из шести человек впала в нищету.

На следующий день бронированное ландо привезло королеву и премьер-министра во Флизвос. Многие состоятельные люди, жившие здесь до эпидемии, оставили свои дома на попечение слуг, и теперь там обретались либо деревенские родственники «сторожей», либо те, у кого имелись деньги, чтобы им заплатить, или оружие, чтобы их напугать. Если бы на улицах победнее королева не замечала жильцов, наблюдающих за ними из окон вторых этажей, детей, в одиночестве играющих за садовыми оградами, и собак, весело, как в былые времена, бегущих вслед за ландо, она вполне могла бы подумать, что в этом квартале никого уже не осталось.

Примерно тогда же королева приказала сделать фотографии всех главных улиц и площадей опустевшего города, и в следующие три дня Ваньяс-эфенди выполнил это распоряжение. Описывая Арказ в нашей книге, мы опирались в том числе и на его снимки (кое-где на них видны и люди). Каждый раз, когда я гляжу на эти несказанно печальные черно-белые фотографии, к глазам моим, как и у Пакизе-султан в свое время, подступают слезы.

Мать, заботясь о будущем сына решила всё-таки дать ему возможность получить образование. В 1908-ом году, когда Якову исполнилось восемь лет, она устроила его на учёбу в начальное духовное училище — в Первую одесскую Талмуд-тору. В неё принимали мальчиков в возрасте от шести до двенадцати лет — сирот и детей из бедных семей. Обучение было бесплатным все расходы брала на себя религиозная община. В Талмуд-торе дети изучали Библию, Талмуд, иврит и историю. Кроме того здесь велось преподавание русского языка, современного еврейского языка, арифметики, географии, естествознания, рисования, пения и чистописания. Благодаря этой школе Якову удалось получить не только духовную, но и неплохую общеобразовательную подготовку.

В течение трех дней смертность продолжала неуклонно снижаться, и участники ежеутренних совещаний в эпидемиологической комнате наконец с радостью поверили, что запрет выходить на улицу и прочие карантинные меры начали давать результат.

Еще одним поводом для всеобщей радости стала заметка во французской газете «Фигаро», прочитав которую сторонники провозглашения Пакизе-султан королевой с полным правом могли сказать, что добились своей цели. Новость была получена газетой из тех же источников, что и известие о провозглашении на Мингере Свободы и Независимости, но на этот раз опубликовали ее с некоторым опозданием, в воскресном номере от 8 сентября 1901 года.

Первой одесской Талмуд-торой свыше четверти века руководил писатель Шолом Яков Абрамович, более известный под псевдонимом Менделе-Мойхер-Сфорим. Его считают основоположником современной еврейской литературы. В 1908-ом году когда Яков поступил в школу Менделе исполнилось 73 года. К этому времени он написал несколько романов повестей пьес принесших ему мировую славу. Началось издание собрания его сочинений. Как писал Блюмкин в одной из своих автобиографий, дедушка еврейской литературы оказал значительное влияние на его духовное развитие. Руководитель Талмуд-торы был горячим поборником идеалов просвещения. Он считал, что и еврейские дети должны получать не только духовное, но и светское образование, включая изучение русского языка. Писатель непримиримо относился к иудейскому аскетизму, выступал за освобождение личности от контроля религиозной общины.

КОРОЛЕВА МИНГЕРА(Devenue Reine de Minguère)Борцы за свободу Мингера, недавно объявившие о независимости острова от Османской империи, в очередной раз удивили Стамбул и весь мир, избрав главой своего государства и королевой представительницу правящей Османской династии, третью дочь предыдущего султана Мурада V, Пакизе-султан. Принцесса Пакизе недавно вступила в брак с османским карантинным врачом, который затем был послан на остров Мингер для борьбы с эпидемией чумы. Поскольку эпидемия так и не прекратилась, а телеграфная связь с новым государством была прервана, Великобритания, Франция и Россия направили к острову свои броненосцы и взяли его в блокаду.


Материальное положение семьи Блюмкиных было очень трудным. Денег постоянно не хватало. Не раз вставал вопрос о прекращении Яковом учёбы. Кое-как выручали летние каникулы, когда мальчику удавалось получить место посыльного в какой-либо конторе или магазине.

В 1913-ом году Блюмкин всё-таки закончил Талмуд-тору. Теперь он имел возможность поступить в иешибот, в гимназию или в реальное училище. Однако тут за учёбу нужно было платить, поэтому Яков предпочёл пойти работать учеником в электротехническую контору Карла Фрака. Здесь он получал от двадцати до тридцати копеек в день, монтировал электропроводку в частных домах и учреждениях.

«Удивление Стамбула» попало в заметку под влиянием агента британской разведки. Доктор Нури мечтал о скорейшем возобновлении телеграфной связи, политическом «урегулировании» и установлении дружеских отношений с европейскими странами, которые позволят снять осаду, и постоянно строил планы на этот счет вместе с королевой и коллегами-врачами, входившими в правительство.

В 1914-ом году Блюмкин познакомился с товарищем Гамбургом. Под этим псевдонимом вёл нелегальную революционную работу студент-эсер Горожанин литературный псевдоним Валерия Михайловича Кудельского впоследствии он стал большевиком и в 20-е годы возглавлял секретно-оперативный отдел ГПУ Украины. Блюмкин и Горожанин участвовали в организации нелегального студенческого кружка для изучения программы и тактики эсеровской партии. Яков Блюмкин жадно впитывал в себя идеи революционного народничества, наряду с учебой в кружке усиленно занимался самообразованием. Одновременно делал первые шаги на литературном поприще. Написанные им стихи печатали журнал «Колосья», детская газета «Гудок», один раз опубликовал даже «Одесский листок», наиболее солидное издание города 16.

Заметив, как сильно радуют Пакизе-султан известия о снижении смертности, доктор Нури повторил ей то, что высказывал другим: «Горожанам это неизвестно, поскольку трупы собирают по ночам, а погребальные церемонии запрещены. Если бы они узнали, то, как и вы, бесконечно обрадовались бы – но, в отличие от вас, на следующий же день высыпали бы на улицу. Для того чтобы мы могли покончить с эпидемией, горожане по-прежнему должны жить в страхе, а нам надо вести себя с прежней жесткостью».

Февральская революция застала Блюмкина в Одессе. Он принял в ней участие как агитатор первого Совета рабочих депутатов, выступая на различных предприятиях с агитацией за присоединение к революции и посылку депутатов в Совет. Потом в силу ряда обстоятельств он был вынужден переехать в Харьков. Но и там Блюмкин быстро установил контакты с организацией эсеров которые сразу привлекли его к агитационной работе.

Новость об Октябрьском перевороте меняет все планы Блюмкина и он спешно возвращается в Одессу. Там он записывается добровольцем в матросский «Железный отряд» при штабе 6-й армии Румынского фронта участвует в боях с войсками Центральной рады, с гайдамаками. В марте 1918-го года его отряд влился в состав 3-й советской Украинской армии.

По взгляду и нахмуренным бровям жены доктор Нури понял, что ей не по душе пришлись эти слова, но оставил без внимания ее недовольство. Заметка в газете «Фигаро» укрепила надежду властей Мингера на то, что им удастся осуществить определенные политические маневры, а Пакизе-султан преисполнила гордости. Разумеется, она прекрасно знала (и упоминала об этом в письмах), что королевой ее сделали лишь ради того, чтобы об этом написали газеты, поспособствовав тем самым международному признанию нового независимого государства. И тем не менее она начинала все серьезнее относиться к своим обязанностям, каждый день проводила некоторое время в кабинете мужа и обо всем увиденном во время прогулок в бронированном ландо подробно рассказывала в письмах сестре.

Через два месяца, после расформирования 3-й армии, Блюмкин приезжает в Москву, где поступает в распоряжение ЦК партии левых эсеров. Он неплохо зарекомендовал себя в боях с германскими интервентами и войсками Центральной рады, чем и привлек к себе внимание левоэсеровских лидеров. Его направляют во Всероссийскую чрезвычайную комиссию. По предложению заместителя председателя ВЧК левого эсера Александровича Блюмкину было поручено организовать отделение по борьбе с международным шпионажем.

Именно в те дни королева и премьер-министр начали ездить по окраинам Арказа и оставлять на порогах простых горожан подарки и еду. В отличие от предыдущих поездок, супруги точно знали, куда едут. Очередной дом заранее подыскивали слуги королевы. В этом доме обязательно должна была жить семья, искренне любящая королеву и соблюдающая все карантинные правила. Внутрь супруги не входили. Пакизе-султан, одетая в европейское, но закрытое платье, говорила играющим в саду детям, что принесла подарок. Взрослые в сад не выходили, здоровались с королевой и премьер-министром из окон. Чаще всего Пакизе-султан, не сказав ни слова, оставляла подарки в саду и, будто маленькая девочка, махала рукой хозяевам дома, а те глядели на нее сверху.

Во время службы в ВЧК наглядно высветились основные черты противоречивого характера Блюмкина. С одной стороны — абсолютная вера в идеалы мировой социальной революции и готовность идти ради неё на самопожертвование; с другой — хвастовство, зазнайство, склонность к авантюрным поступкам без оглядки на последствия своих действий.

Вопреки утверждениям завистников и недругов, эти визиты действительно производили на народ сильное впечатление и вселяли в него уверенность, что все пойдет на лад. В ответ на утешительные слова королевы один старик из Ташчилара спросил, когда от острова отчалит первый корабль. А бакалейщик Михаил, по собственной воле заколотивший свою дверь изнутри, пожаловался на то, что не может достать корзину с едой: раньше ее приносили прямо под окно, а в последние три дня ставят так, что до нее не дотянуться. Не мог бы премьер-министр отдать распоряжение на этот счет?

Самолюбию Блюмкина льстило что его как сотрудника ВЧК все боятся. В беседах со знакомыми он изображал из себя человека, наделённого правом решать вопросы жизни и смерти арестованных. Своим приятелям — поэтам Сергею Есенину и Осипу Мандельштаму — он даже как-то предлагал прогуляться до ЧК и посмотреть, как в подвалах Лубянки расстреливают контру.

Приведу только один случай из жизни Блюмкина-чекиста наглядно характеризующий этого человека. В один из последних дней июня 1918-го года Яков Блюмкин вместе с Осипом Мандельштамом, комиссаром ВЧК Александром Трепаловым и своим знакомым по Одессе Петром Зайцевым зашёл в писательское кафе. Подвыпив, он начал хвастаться тем, как ему удалось арестовать австрийского офицера графа Роберта Мирбаха брат германского посла действительно арестованный ЧК по обвинению в шпионской деятельности в пользу Австро-Венгрии.

Однажды кучер Зекерия подвез супругов к дому Марики, и они оставили ей чуреки и сыр, а любимая женщина покойного Сами-паши смотрела на них из окна и плакала. В другой раз супруги навестили скорбящую по сыну Сатийе-ханым и привезли к ней писаря, который должен был запечатлеть на бумаге рассказы матери о первых годах жизни великого национального героя (впоследствии эти рассказы составят книгу «Детство Камиля»).

— Не сознается, — цинично говорил Блюмкин, — поставлю его к стенке. И вообще жизнь людей в моих руках. Подпишу бумажку — через два часа нет человека. Вон, видите, вошел поэт. Он представляет большую культурную ценность. А если я захочу — тут же арестую его и подпишу смертный приговор. Но если он нужен тебе, — обратился Блюмкин к Мандельштаму, — я сохраню ему жизнь.

В одну из следующих поездок (дело было в квартале Кале-Аркасы) почитатели королевы, презрев все правила, выскочили со двора на улицу и приблизились к ней на расстояние вытянутой руки. Доктор Никос, ставший свидетелем этого происшествия, ничтоже сумняшеся заявил доктору Нури, что эти визиты на самом-то деле расшатывают карантинную дисциплину. Но королева напомнила врачам, что с каждым днем чума уносит все меньше жизней, и справедливо заметила, что ее визиты, напротив, укрепляют в горожанах желание соблюдать карантинные правила.

Тут Блюмкин преувеличивал права решать вопрос о наказании арестованных, тем более о расстреле, он не имел. Такое постановление в то время могла выносить только коллегия ВЧК при условии, если ни один из её членов не проголосует против. Однако Мандельштам этого не знал. Он принял слова Блюмкина за чистую правду. Поэт вскочил из-за стола и запальчиво крикнул:

Королева пригласила в свои покои лучшую портниху Арказа Рябую Элени, посмотрела на принесенные ей образцы тканей и рисунки моделей, позволила снять с себя мерку и заказала три платья – такие, как носят в Европе, но полностью закрытые.

— Это палачество! Ты не имеешь права так поступать с людьми. Я сделаю всё возможное и не допущу расправы!

По предложению нового директора почтамта было решено выпустить серию марок в честь вступления Пакизе-султан на престол. Специально для этих марок Ваньяс-эфенди сделал несколько ее фотографий в профиль, как отдельно, так и с мужем, взяв за образец снимки европейских королев.

— Не вмешивайся в мои дела! — грубо оборвал его Блюмкин. — Посмеешь сунуться — сам получишь пулю в лоб.

От внимания Мазхара-эфенди не укрылось, до чего эти портреты понравились Пакизе-султан, и он распорядился отпечатать для начала двадцать четыре копии, заключить их в рамки и развесить в призывном пункте, Кадастровом управлении, Министерстве вакуфов и прочих государственных учреждениях, а также в тех банках, что еще не закрылись.

С большим трудом Трепалов и Зайцев загасили ссору 16.

Во время одной из прогулок в бронированном ландо королева заметила свой портрет в просторном и совершенно пустом вестибюле Оттоманского (в будущем Мингерского) банка, а после написала сестре, что их отец был бы счастлив, если бы тоже увидел эту фотографию.

Всемирную известность Якову Блюмкину принесло совершённое им 6 июля 1918-го года убийство германского посла — графа Мирбаха — едва не спровоцировавшее войну с Германией. Произошло это так.

Многие горожане обращались к представителям своих кварталов с просьбой похлопотать, чтобы королева с супругом навестили их улицу. В те же дни пошел слух, что в дома, куда королева привезла подарки и еду, никогда уже не проникнет зараза.

Известно что основные расхождения в программах двух революционных партий большевиков и левых эсеров — касались вопросов внешнеэкономической политики. Так эсеры считали факт подписания ленинским правительством Брестского договора предательством дела революции. Заседавший в Москве в первых числах июля 1918-го года Третий Всероссийский съезд партии левых социалистов-революционеров по вопросу о внешней политике Советской власти постановил разорвать революционным способом гибельный для русской и мировой революции Брестский договор. Исполнение этого постановления съезд поручил ЦК партии.

Глава 76

Выполнить волю съезда Центральный Комитет решил путём совершения акта индивидуального террора над одним из наиболее активных и хищных представителей германских империалистических вожделений в России, графом Мирбахом.

Снижение смертности стало еще более заметным после 13 сентября, и в душах мингерцев забрезжила надежда. Почему же эпидемия пошла на спад? Историки уделяют много внимания этому вопросу, поскольку именно благодаря карантину на свет появилось бессмертное мингерское государство.

По нашему мнению, успех в борьбе с заразой имел следующие причины: строжайший контроль за соблюдением карантинных запретов (вплоть до стрельбы в нарушителей), гибель шейха Хамдуллаха от чумы и высочайшая смертность. Возможно, сыграли свою роль и некоторые другие факторы, в том числе естественные, о которых у нас до сих пор нет достоверных сведений, например снижение вирулентности чумной бактерии или загадочное исчезновение крыс. Но сейчас мы хотим подробнее остановиться на одной, весьма действенной, карантинной мере.

Организация акции осуществлялась в спешке и заняла всего два дня. Непосредственными исполнителями должны были стать Яков Блюмкин и фотограф подведомственного ему в ЧК отдела по борьбе с международным шпионажем Николай Андреев.

В начале эпидемии всех мусульман, скончавшихся в Арказе, обмывал в гасильхане мечети Слепого Мехмеда-паши высокий, тощий человек по прозвищу Цирюльник (на самом деле он никого никогда не стриг и не брил). Цирюльник работал по всем мусульманским правилам: сначала обтирал губы, ноздри и пупок покойника крепко намотанной на палец тряпкой, а потом намыливал тело мылом из мингерского оливкового масла и смывал пену, не жалея воды. С покойницами ту же процедуру проделывала пожилая тетушка, которая за несколько лишних курушей могла добавить в воду ароматные розовые лепестки. Поскольку в первые дни чумы доктор Никос приказал дезинфекторам обрабатывать гасильхане лизолом, ни Цирюльник, ни тетушка не заразились. А работы у них все прибавлялось, так что они стали брать себе помощников и обмывать покойников торопливо и не так тщательно, как прежде.

Утром 6-го июля Блюмкин пришёл в ЧК. У дежурной секретарши в общей канцелярии он попросил стандартный бланк Чрезвычайной комиссии и отпечатал на нём следующее.

Доктор Нури помнил, какие яростные споры разгорались в Хиджазе из-за запрета на обмывание умерших от холеры между их родственниками-арабами и выступающими от имени Османской империи врачами, французами, греками и турками. Сам он еще тогда предпочитал смотреть на эту проблему сквозь пальцы, так же поступил и здесь. Вместо того чтобы спорить до хрипоты об исламских и карантинных правилах и лишний раз злить правоверных, лучше было, заплатив обмывателям несколько курушей, убедить их выполнять свою работу менее усердно. Цирюльник и его сотоварищи и сами боялись заразиться, так что легко согласились упростить и ускорить традиционную процедуру.

\"УДОСТОВЕРЕНИЕ.

На некоторое время обмывание вселяющих ужас, перепачканных блевотиной и мокротой покойников (от некоторых уже шел смрад разложения) свелось к тому, что их окатывали ведром кипяченой воды. Затем трупы выносили на задний двор обсохнуть на солнце (туда же сходились и кошки), после чего облачали в саван. На второй неделе карантина отказались и от саванов. В те же дни найденных на улицах ничейных покойников стали сразу, без обмывания, хоронить в извести.

Всероссийская чрезвычайная комиссия уполномочивает её члена Якова Блюмкина и представителя Революционного трибунала Николая Андреева войти в переговоры с Господином Германским Послом в Российской Республике по поводу дела, имеющего непосредственное отношение к Господину Послу.

Председатель Всероссийской чрезвычайной комиссии.

Однако, несмотря на упрощение процедуры и постоянную дезинфекцию, в последние дни османской власти от чумы умер один из недавно принятых на работу помощников (впрочем, он мог заразиться и у себя в квартале), а вскоре после провозглашения Свободы и Независимости – знакомый всему Арказу Цирюльник. После этого Командующий и доктор Нури приняли решение запретить обмывание трупов. Однако официально об этом объявлять не стали – просто на дверях гасильхане появился висячий замок. Начались препирательства и ссоры: многие верили, что, если их близкого похоронят без обмывания, на том свете ему трудно будет доказать, что он не грешник, другие просто не могли смириться с нарушением традиции.

Секретарь\".

После прихода к власти шейха Хамдуллаха и роспуска Карантинного комитета вышел запрет хоронить покойников-мусульман необмытыми; причем обмывание требовалось совершать в соответствии со всеми предписанными исламом правилами, читая приличествующие случаю молитвы. По нашему предположению, это решение стоило жизни двадцати с лишним работникам гасильхане. Еще в первую неделю правления шейха стало ясно, что, если не проводить дезинфекцию и обмывать трупы как положено, заразиться можно очень быстро. После того как заболело три обмывателя, их сотоварищи, которые так и так не успевали справиться со всей обрушившейся на них работой, просто разбежались.

Блюмкин расписался за секретаря ВЧК Ксенофонтова, а один из членов партии левых эсеров — подделал подпись Дзержинского. Заверив документ печатью ВЧК и получив машину Блюмкину выдали тёмного цвета «паккард» с открытым верхом, Яков отправился в гостиницу «Националь», где его уже ждал Николай Андреев. Там террористы получили последние инструкции. Им были вручены две бомбы и два револьвера, которые они спрятали в портфели. Вышли к машине.

Яков вручил шоферу револьвер и сказал повелительным тоном:

Зная, что шейх Хамдуллах придает этому очень большое значение, Ниметуллах-эфенди обратился к муфтиям и каймакамам других городов с просьбой направить в Арказ «добровольцев». Более половины новоприбывших (многие из них действительно были готовы к самопожертвованию ради своих братьев-мусульман) вскоре унесла чума. К тому времени уже весь остров знал, как опасно обмывание по всем правилам, так что новых добровольцев найти было непросто. Сначала в гасильхане отрядили трех солдат из гарнизона; когда же двое из них умерли, полицейским из северных городков был дан приказ хватать первых встречных и записывать их «добровольцами». После тюремного бунта покойников некоторое время обмывали сбежавшие из крепости убийца и насильник, и никого уже не смущало, что им не ведома ни одна молитва; но и они умерли.

— Вот вам кольт и патроны. Езжайте тихо. У дома, где остановимся, не выключайте мотора. Если услышите выстрелы, шум — не волнуйтесь. Ждите нас!

К трагедии «добровольцев» часто обращаются историки и политики, желающие разобраться в причинах тех бессмысленных крайностей, до которых дошел режим шейха Хамдуллаха. В краткий период пребывания на посту премьер-министра наиб Ниметуллах-эфенди насильно отправлял в гасильхане «добровольцев» из текке, враждебных тарикату Халифийе, – тех, кого шейх Хамдуллах называл «безбожниками». По мнению некоторых историков, их гибель от чумы не следует расценивать как следствие невежества и религиозного идеализма, поскольку фактически это было хладнокровно спланированное убийство.

В три часа дня они подъехали к особняку германского посольства в Денежном переулке потом — улица Веснина. На звонок в дверь открыл швейцар. Блюмкин на ломаном немецком языке сказал, что он и его товарищ хотят беседовать с господином послом. Швейцар начал что-то объяснять. Из сказанного им удалось понять лишь, что их сиятельство и другие господа изволят обедать и что надо немного подождать.

Но хуже всего, на наш взгляд, было то, что все эти «добровольцы» разносили чуму по городу и по всему острову. Проработав весь день в гасильхане, на ночь они возвращались в свои текке и заражали других мюридов. Смертность от чумы в текке и кварталах, где они были расположены, начала расти в геометрической прогрессии, но никто не решался даже заикнуться об истинной причине этого, хотя она и была очевидна. На самом деле очень многие дервиши, даже те, кто не верил в микробов и действенность карантинных мер, в глубине души понимали, что происходит, но необъяснимым образом хранили суровую верность установленным правилам и продолжали обмывать мертвых. Историк мингерской медицины Нуран Шимшек доказала с цифрами в руках, что некоторые работники гасильхане, в особенности из текке Рифаи, умудрялись даже повторно заражать больных, лежащих в саду их обители. Весьма вероятно, что и шейх Хамдуллах подхватил заразу от благочестивых и набожных обмывателей покойников, поскольку трое из них (два юноши и толстый старик) ночевали в каменном доме, расположенном в двух шагах от скромной хижины (совсем не похожей на резиденцию главы государства), где жил высокочтимый шейх.

Минут через десять к посетителям вышел советник посольства Бассевитц. Блюмкин предъявил ему мандат и заявил, что он является представителем советского правительства и просит графа Мирбаха принять его. Бассевитц взял мандат и ушел доложить о визите. Вскоре в приемную прибыли первый советник посольства Карл Рицлер и военный атташе лейтенант Леонгарт Мюллер.

— Вы от господина Дзержинского? — обратился к посетителям Рицлер.

На исходе двадцати четырех дней правления шейха Хамдуллаха и Ниметуллаха-эфенди в садах текке, на пустырях и на улицах творилась такая «чумная анархия», что сегодня уже невозможно установить, от кого к кому и где передавалась болезнь. Многие молодые дервиши в ужасе бежали из своих текке в горы и пытались там выжить, питаясь инжиром и грецкими орехами.

— Да, я — Яков Блюмкин, член ВЧК, а мой товарищ — Николай Андреев, представитель революционного трибунала.

Заняв пост премьер-министра, доктор Нури немедленно запретил обмывание трупов и распорядился тщательно обрабатывать лизолом кладбища и все места, куда приходилось заезжать покойницким телегам. Эти решения сыграли важнейшую роль в борьбе с эпидемией, равно как и то, что умерших от чумы снова стали хоронить в извести.

— Пожалуйста, проходите.

Официальных объявлений не было, но горожане все равно чувствовали, что эпидемия идет на спад, и к ним постепенно возвращался оптимизм. Однако карантинные запреты по-прежнему тщательно соблюдались, на улицах было безлюдно. Двадцать четвертого сентября количество умерших упало до двадцати. Эти данные чрезвычайно обрадовали доктора Нури. В тот же день он пригласил к себе английского консула Джорджа.

Блюмкина и Андреева провели через вестибюль и зал в гостиную, предложили сесть.

— Я имею строгое предписание от товарища Дзержинского говорить с господином послом лично, — заявил Блюмкин.

Во время правления шейха Хамдуллаха месье Джордж, как и все другие консулы, старался лишний раз никому не показываться на глаза, поскольку опасался, что его могут обвинить во враждебном отношении к текке или в шпионаже. Однако после смерти шейха он участвовал в совещании, определившем дальнейшую судьбу острова, и доктор Нури об этом знал.

Рицлер ответил, что граф не принимает и что он, как первый советник посольства, уполномочен вести вместо него все переговоры, в том числе и личного характера. Однако Блюмкин настаивал на своём: ему поручено беседовать только с графом.

Как истый дипломат, английский консул первым делом поздравил хозяина кабинета с назначением на пост премьер-министра. Однако в его манере держаться чувствовалась едва заметная насмешка (или ирония, как сказал бы сам Джордж-бей) – обычная для него, когда речь заходила о титулах руководителей нового государства. Впрочем, по всему было видно, что к самому новому государству он относится с подобающей серьезностью.

Граф Мирбах, опасаясь покушений, избегал приёма посетителей. Однако, узнав, что прибыли официальные представители советской власти, он всё-таки решился побеседовать с ними. Посол в сопровождении Рицлера появился в гостиной.

Сели за круглый массивный мраморный стол с одной стороны — Блюмкин, напротив него — Мирбах, Рицлер и Мюллер. Андреев расположился поодаль, у дверей. Яков разложил на столе бумаги и стал объяснять послу, что ВЧК арестовала его родственника, офицера австро-венгерской армии, по обвинению в шпионаже. Блюмкин действительно работал с братом посла и знал все подробности этого дела. К тому же он привёз подлинные протоколы допроса которые и продемонстрировал господину послу.

На встрече присутствовал Мазхар-эфенди, чуть позже в кабинет вошла королева. На какой-то момент всем показалось, что и тень покойного Сами-паши витает где-то рядом, и их охватило непонятное чувство вины. Им словно бы хотелось поговорить о нем, но они молчали. Карту Османской империи и тугру Абдул-Хамида убрали со стен, их место заняли мингерский флаг и портрет Командующего Камиля. Виды Мингера, Стамбула и некоторых городов, в которых довелось служить Сами-паше, а также фотография Ускюдарской площади по-прежнему висели на своих местах всё в тех же рамках, которые выбрал для них бывший губернатор.

– Эпидемия затухает, – сдержанным тоном сообщил доктор Нури английскому консулу Джорджу Каннингему. – Мингерское государство ожидает, что теперь правительство ее величества снимет с острова осаду и окажет нам помощь, прислав медицинские материалы и врачей.

— Меня, господин Блюмкин, всё это мало интересует, — заметил тот. — Я и моя семья не имеют ничего общего с арестованным вами офицером.

– Но блокада обеспечивает независимость Мингера, – ответил консул. – Если европейские броненосцы уйдут, Абдул-Хамид, разумеется, покарает дерзких мятежников, которые расправились с новым губернатором и устроили на острове революцию. Первым делом к Арказу подойдет «Махмудийе» или «Орханийе» и подвергнет город обстрелу из пушек Круппа, которые на них недавно установили в Марселе.

— Ваше сиятельство, — обратился к графу Рицлер. — Я полагаю, что следует прекратить этот разговор, а Чрезвычайной комиссии дать письменный ответ через Народный комиссариат иностранных дел.

В этот момент в разговор вмешался Андреев, в течение всей беседы молча сидевший в стороне. Он спросил:

– А потом в Каларской бухте высадятся войска, и нам конец, – вмешался в разговор Мазхар-эфенди. – Неужели правительство ее величества будет безучастно наблюдать, как кровавый султан Абдул-Хамид истребляет мингерцев?

— Видимо, господину графу интересно знать, какие меры будут приняты с нашей стороны?

— Да, господин посол, вы желаете это знать? — повторил вопрос Блюмкин.

– Согласно нормам международного права, Мингер является владением Османской империи.

– Однако вы взяли остров в блокаду и топите отплывающие от него шхуны. Разве это не противоречит международному праву? – Эти слова напомнили собравшимся, что глава Надзорного министерства умеет жестко вести переговоры, хотя голос у него тихий и выглядит он человеком мягким, этаким душечкой.

Граф ответил утвердительно. Вопрос Андреева, видимо, был паролем. Блюмкин, не дожидаясь ответа посла, выхватил револьвер и произвел несколько выстрелов по Мирбаху, Рицлеру и Мюллеру. Рицлер и Мюллер упали на пол, однако сам граф побежал в соседний зал. Андреев догнал посла и кинул ему под ноги бомбу, но и тут случилась заминка потому что бомба не взорвалась. Тогда Андреев сильным ударом свалил графа. Блюмкин в ту же секунду наклонился, подхватил неразорвавшуюся бомбу и бросил её в Мирбаха. Наконец детонатор сработал и раздался оглушительный взрыв. Посыпалась штукатурка, взлетели в воздух плитки паркета, воздушной волной вышибло стекла.

– Не противоречит, потому что блокада установлена по просьбе османского правительства.

– Так пусть же правительство ее величества признает новое мингерское государство. Народ Мингера будет гордиться тем, что первым его независимость признала Британская империя и правительство Гаскойн-Сесила[155]. Если Великобритания сделает это, Абдул-Хамид не посмеет бомбардировать Арказ. А ведь в случае военной операции османские войска не пожалеют и вас, консулов. Вспомните, что было в Салониках![156]

Оставив на столе шляпы, револьвер, документы и портфель с запасной бомбой, террористы кинулись к окну. Андреев благополучно выпрыгнул на улицу и через несколько секунд уже был в автомобиле. Блюмкин же, соскакивая с подоконника, повредил ногу. С трудом он стал карабкаться через железную ограду. Из здания посольства открыли стрельбу. Одна из пуль попала в Блюмкина но он всё-таки сумел перелезть и, хромая, побежал к автомобилю. Кубарем он ввалился в салон. Машина рванула в сторону Пречистенки и скрылась из виду.

– О себе, о жизни своей я не думаю, – заявил месье Джордж, – но готов сделать все, что от меня зависит, для спасения острова. Однако я, как и все, оторван от мира.

– Вы можете подсказать нам, какого рода предложение способно заинтересовать английское правительство, что нам нужно сделать, чтобы Великобритания взяла Мингер под свое покровительство и защитила его от Османской империи. Если сейчас у вас нет никаких идей на этот счет, мы дадим вам два дня, чтобы вы могли подготовить доклад. – И глава Надзорного министерства улыбнулся, словно давая консулу понять: уж ему-то известно, что месье Джордж поддерживает связь с Лондоном! Однако он ошибался.

Через несколько минут автомобиль с террористами уже въезжал во двор особняка Морозова в Трехсвятительском переулке. Здесь размещался штаб наиболее многочисленного отряда ВЧК, которым командовал левый эсер Попов. Блюмкина поместили в лазарет. Чтобы затруднить розыск Якова остригли сбрили ему бороду.

Все ожидали, что консул воспользуется сделанным ему предложением и попросит два дня на подготовку доклада, но тот не стал ждать и сразу поделился своими соображениями:

Согласно этике эсеров исполнители террористического акта должны были остаться на месте его совершения и позволить себя арестовать. Однако Андреев и Блюмкин бежали. Впоследствии по этому поводу Яков напишет:

«Думали ли мы о побеге? По крайней мере, я — нет… нисколько. Я знал, что наше деяние может встретить порицание и враждебность правительства, и считал необходимым и важным отдать себя, чтобы ценою своей жизни доказать нашу полную искренность, честность и жертвенную преданность интересам революции. Перед нами стояли также вопрошающие массы рабочих и крестьян — мы должны были дать им ответ. Кроме того, наше понимание того, что называется этикой индивидуального террора, не позволяло нам думать о бегстве. Мы даже условились, что если один из нас будет ранен и останется, то другой должен найти в себе волю застрелить его» 16.

– Какие бы партии ни находились у власти, в последние двадцать пять лет правительство ее величества было неизменно обеспокоено намерением Абдул-Хамида создать из мусульман всего мира единую политическую силу, которая могла бы бросить вызов Британской империи. Часть британских государственных деятелей, занимающихся иностранными делами, уже поняла, что на самом деле панисламистская политика Абдул-Хамида обречена на неудачу. Они видят, что мусульмане отнюдь не склонны объединяться. Напротив, арабы, албанцы, курды, черкесы, турки и мингерцы стремятся обособиться друг от друга, так что мусульманское единство лишь мечта и отчасти театральное представление. Однако сегодня, к сожалению, в Англии задают тон убежденные противники ислама, такие как бывший премьер-министр Гладстон. – Консул Джордж немного помолчал, повернулся к королеве и продолжил: – Всем известно, что Абдул-Хамид жестоко притеснял вашего отца и всю вашу семью. Ту же жестокость проявлял он к оппозиции, младотуркам, болгарам, сербам, грекам, армянам и мингерцам. Если бы вы, ваше величество, представительница Османской династии, выступили бы с осуждением тирании Абдул-Хамида и его панисламизма, тогда, не сомневаюсь, не только Великобритания, но также и Франция с Германией захотели бы взять остров и благородную мингерскую нацию под свою защиту.

Как бы там ни было но Блюмкин бежал. И бегал до апреля 1919-го года пока не надумал сдаться властям. Несмотря на то что убийство графа Мирбаха привело к обострению отношений между Советской Россией и Германией и послужило толчком к мятежу левых эсеров со всеми вытекающими Блюмкин отделался очень лёгким наказанием. 16 мая 1919-го года Президиум ВЦИК учитывая добровольную явку Блюмкина и данное им подробное объяснение обстоятельств убийства германского посла амнистировал его.

– Я согласен с господином консулом, – кивнул Мазхар-эфенди. – Сложность заключается в том, чтобы найти журналиста, который в условиях блокады смог бы донести слова ее величества до европейцев. Ведь если мы воспользуемся услугами греческих газетчиков и опубликуем заявление королевы в критской или афинской печати, это будет неверно истолковано.

Сегодня нам это кажется диким но современники Блюмкина считали его героем и более того — гордились знакомством с ним. Вот например что говорил Николай Гумилёв о том как он познакомился с Блюмкиным.

«Человек среди толпы народа застреливший императорского посла подошёл пожать мне руку сказать что любит мои стихи».

– Многие лондонские и парижские газеты не откажутся от возможности во всех подробностях рассказать своим читателям о невзгодах, пережитых дочерью низложенного султана, ее отцом и сестрами по воле Абдул-Хамида, – сказал консул Джордж. – В конце концов, и о восхождении ее величества на престол написали многие газеты мира.

Насчёт толпы народа поэт конечно погорячился но само это высказывание весьма характерно для того времени.

– А вот о том, что ее величество вышла замуж за шейха, писать не стали.

После освобождения Яков Блюмкин возвращается к своей привычной жизни сотрудничает с ВЧК готовит террористические акты против генералитета Белой армии, развлекается в компании поэтов-имажинистов.

– Догадались, что это был фиктивный брак. Однако европейские журналисты, разумеется, захотят, чтобы королева со всей искренностью рассказала о том, что она думает про жестокого деспота, доводящегося ей дядей. В ее словах будут читаться чувства человека, всю свою жизнь страдавшего от тирании. В правительстве Роберта Гаскойн-Сесила есть люди, которые поймут эти чувства и захотят защитить этот прекрасный остров от Абдул-Хамида.

В сентябре 1920-го года Яков Блюмкин по направлению Наркоминдела был зачислен на Восточное отделение Академии Генерального Штаба РККА. Отделение готовило кадры для армейской службы на восточных окраинах Советской Республики и для военно-дипломатической работы. Слушатели изучали основы стратегии, тактику родов войск, службу Генштаба, военную географию, строительство Красной Армии, военную психологию и шесть социально-экономических дисциплин — философские и социологические основы марксизма, основы внешней политики, социальную психологию, Конституцию РСФСР, теорию социализма, железнодорожное хозяйство. На Восточном факультете изучались дополнительно персидский, арабский, турецкий, китайский, японский и другие языки. Блюмкин специализировался по Персии.

Через сорок два года турецкие крайне правые, обрадованные победами Гитлера на Балканах, будут писать в исторических рубриках некоторых стамбульских газет и журналов (таких, как «Орхон» или «Танрыдаг»), что этот доброжелательный совет консула Джорджа был частью дьявольского антитурецкого замысла. (По их мнению, Османская империя потеряла Аравию из-за шпиона Лоуренса[157], а маленький остров Мингер – из-за шпиона Каннингема.) Однако собравшиеся в кабинете премьер-министра утром 24 сентября 1901 года были едины в том мнении, что только согласие стать подмандатной территорией или протекторатом какой-нибудь европейской державы послужит надежной гарантией от вторжения войск Абдул-Хамида или иных сил. Все краешком глаза поглядывали на королеву.

Условия учёбы были очень тяжелыми. Занятия продолжались с 9 утра до 22 часов, с часовыми перерывами на обед и ужин. Питание было скудное. В учебных помещениях царил необычайный холод. Свирепствовал сыпной тиф. Несмотря на эти трудности, Блюмкину за время пребывания в академии удалось получить хорошую военную подготовку и основательно проштудировать общественно-политическую литературу.

– Решение о том, как именно выразить мое отношение к дяде, я желаю принять сама, – объявила Пакизе-султан с той твердостью, которую так любил в ней и которой так гордился ее муж. – Однако прежде мне нужно будет обдумать этот вопрос и прийти к определенному мнению о том, что будет лучше всего для мингерцев.

Весной 1921-го года из академии начали откомандировывать слушателей для участия в боевых действиях в районах, охваченных бандитизмом, фактически — в карательные отряды. Не избежал сей участи и Блюмкин. Его направили в 27-ю Омскую дивизию, усмирявшую крестьянские восстания в Нижнем Поволжье. Там он был назначен на должность начальника штаба 79-й бригады, а затем стал временно исполняющим обязанности комбрига. В составе 27-й дивизии Блюмкин принял участие в борьбе с антоновщиной в Тамбовской губернии, а также в ликвидации Еланьского восстания.

Осенью 1921-го года его откомандировали в Сибирь, где назначили командиром 61-й бригады 21-й Пермской дивизии. Бригада успешно участвовала в боях против войск барона Унгерна фон Штернберга вторгшихся во Внешнюю Монголию 16.

Глава 77

После победы Блюмкин возвращается в Москву для продолжения учёбы в Военной академии. Однако окончить академию ему так и не удалось в 1922-ом его снова отзывают и направляют в секретариат наркома по военным делам. В течении года и четырёх месяцев он состоит при Льве Давыдовиче Троцком для выполнения особых поручений.

Слова королевы убедили встревоженных мужчин, собравшихся в кабинете премьер-министра, что она выступит в прессе с осуждением Абдул-Хамида, и укрепили их пока еще робкий оптимизм – ведь это был, по их мнению, единственный способ обеспечить политическое будущее острова. Однако ни западные, ни мингерские, ни турецкие журналисты так никогда и не услышат от Пакизе-султан ни единого слова хулы в адрес дяди и его политики.

Осенью 1923-го года Дзержинский предложил Блюмкину перейти на службу в иностранный отдел ОГПУ. Подумав, тот согласился. Началась новая страница в его биографии. А нам самое время вернуться к «Единому Трудовому Братству» и нейроэнергетической лаборатории.

– Расскажите европейскому газетчику то же самое, что говорили мне, вот и все, – попытался убедить ее однажды доктор Нури.

– К лицу ли мне так поступать? – ответила королева, широко распахнув глаза, отчего ее лицо приобрело по-детски наивное выражение. – То, о чем я говорила с сестрами и отцом, – мои самые сокровенные, самые драгоценные воспоминания. Разве зло, причиненное нам дядей, дает мне право делиться ими? И вообще, мне хотелось бы знать, что по этому поводу сказал бы мой отец.

1.3.4. «Единое Трудовое Братство» путь в Тибет.

– Вы теперь королева, и это вопрос международной политики.

Начальник Спецотдела при ВЧК-ОГПУ главный шифровальщик страны и член тайного общества «Единое трудовое братство» Глеб Бокий видел мир как огромную информационную систему, из которой посредством манипуляций с человеческой психикой возможно черпать самую тайную и интимную информацию. Цель, которую ставил Бокий перед лабораторией нейроэнергетики, имела прикладное значение — научиться телепатически читать мысли противника или снимать информацию с мозга посредством взгляда.

– Я стала королевой не потому, что очень этого хотела. Мне хотелось положить конец эпидемии, чтобы люди больше не умирали. – И Пакизе-султан заплакала, а муж стал гладить ее по каштановым волосам и утешать: все равно на остров не заходят корабли, европейские журналисты приехать не могут, а значит, и давать интервью некому.

Бокия покорила весьма неожиданная по тем временам идея Александра Барченко о мозге как абсолютном подобии радиоаппарата.

— Только этим — говорил учёный — можно объяснить такие явления как гипноз, телепатия, коллективное внушение, коллективные галлюцинации. И именно такой способностью мозга уже тысячелетия пользуются маги, медиумы а сегодня — и спириты. А поскольку факт существования N-лучей считается доказанным, должны быть проведены серьёзные лабораторные исследования их свойств.

До самого конца сентября Пакизе-султан время от времени пишет сестре, что все не решит, как ей говорить с газетчиками, что сказать им про Абдул-Хамида. Прочитав эти письма, вы (вслед за ней) с удивлением поймете, что годы, проведенные ею с родителями и сестрами во дворце Чыраган, были самыми счастливыми в жизни принцессы. Чумные дни заставили ее, даже после воцарения на Мингере, скучать по былым временам, когда она играла вместе с отцом на фортепиано, читала романы с сестрами и бегала из комнаты в комнату, перешучиваясь с пожилыми гаремными тетушками. Иногда королева тихо плакала, стараясь, чтобы муж не заметил.

Официально Александр Барченко числился сотрудником научно-технического отделения Всесоюзного Совета Народного Хозяйства напомню что во главе ВСНХ стоял в те годы всесильный Феликс Дзержинский якобы занимаясь исследованиями гелиодинамики и лекарственными растениями. Круг вопросов связанных конкретно с деятельностью Барченко и интересовавших шефа Спецотдела Бокия, постепенно расширялся и уже касался не только возможности применения телепатии для получения секретных сведений, но и информации о структуре и идеологии различных оккультных организаций.

В особенно грустные, тоскливые минуты ей не хотелось выходить из гостевых покоев и даже вставать с постели. Но эпидемия затухала, люди потихоньку выбирались на улицы, в водах залива показались лодки, задул пахнущий водорослями теплый ветер, а там грянула и первая осенняя буря, словно встряхнувшая город и пробудившая его ото сна.

Свои лабораторные опыты Барченко совмещает с должностью эксперта Бокия по психологии и парапсихологии. В частности, Александром Васильевичем разрабатывается методика выявления лиц, склонных к криптографической работе и к расшифровке кодов. Учёный выступает и консультантом при обследовании всевозможных знахарей, шаманов, медиумов и гипнотизеров, которых в конце 20-х годов активно использует в своей работе Спецотдел. Для проверки этих деятелей одно из подразделений службы Бокия оборудовало чёрную комнату в здании ОГПУ по Фуркасовскому переулку, дом № 1. Одним из медиумов, проверяемых в чёрной комнате, стал режиссер 2-го МХАТа Смышляев, способный в каталептическое состоянии предсказывать различные политические события. Однако сам Барченко выступал против этих экспериментов и сумел даже убедить Бокия в их вредности. Поэтому со временем эксперименты в чёрной комнате были прекращены 62.

В начале октября, в дождливый, пасмурный, темный день, когда стало известно, что накануне умерло от чумы всего одиннадцать человек, было решено ограничить запрет показываться на улице временны́ми рамками. (Мазхар-эфенди хотел и вовсе его отменить.) Королева присутствовала на совещании в эпидемиологической комнате и горячо одобрила принятые решения. Поскольку кое-где от голода люди уже болели и даже умирали, правительство постановило вновь открыть в городе деревенские рынки и позволить горожанам отлучаться из дому в часы их работы. Эта поблажка несколько замедлила снижение смертности, что, впрочем, не лишило оптимизма правящие круги. Представители пароходных агентств стали заводить речь о том, что скоро надо будет разрешить и работу порта, ибо не за горами то время, когда на остров станут заглядывать первые корабли и даже возобновятся регулярные рейсы, и просили, ввиду этого, позволить им открыть свои конторы. Поскольку большинство хозяев контор были по совместительству консулами, премьер-министр понял, что просьбу их следует понимать как намек на то, что блокаду со дня на день снимут и броненосцы великих держав уйдут.

«И в этом случае, – напомнил Мазхар-эфенди, – прежде возобновления регулярных рейсов сюда придет „Махмудийе“ и подвергнет Арказ бомбардировке».

Методика Барченко применялись и в особенно сложных случаях дешифровки вражеских сообщений. В таких ситуациях даже проводились спиритические сеансы.

Все в очередной раз подумали, что Независимость Мингеру поможет сохранить лишь продолжение блокады либо протекторат какой-нибудь из великих держав.

Интересовал его и шаманизм. В конце 20-х годов в рамках научных программ Спецотдела и опытов, проводившихся Барченко, из Горно-Алтайского краеведческого музея были изъяты отдельные предметы шаманского ритуала по «Особому списку ОГПУ». Любопытно что изъятие проводилось целенаправленно и не затрагивало всю коллекцию ритуальных предметов.

Участвуя в подобных совещаниях, Пакизе-султан время от времени пыталась представить себе, как бы в этой ситуации поступил ее отец. А иногда воображала себя Мурадом V, и тогда, как Пакизе-султан писала сестре, ей казалось, что она начинает более вдумчиво, подробно и терпеливо вникать в государственные дела. Сидя за письменным столом, королева порой потирала лоб и хмурилась, как отец, или, откинув голову на спинку стула, задумчиво смотрела в потолок. В такие минуты она чувствовала, что ей удается и походить на отца, и одновременно оставаться самой собой, – об этом Пакизе-султан тоже со всей искренностью рассказывала старшей сестре.

Каждый день супруги упорно продолжали навещать какой-нибудь из кварталов Арказа. Благодаря быстрому затуханию эпидемии эти визиты превратились в своего рода скромные праздничные церемонии. Горожане радовались не только хлебу, грецким орехам, черносливу и прочей снеди, которую привозила королева, но и тому, что одно ее появление словно бы заставляло чуму отступать.

В середине 20-х годов секретный сотрудник ОГПУ Николай Валеро-Грачёв получил одно из самых экзотических заданий в истории спецслужб — собрать материалы о так называемом снежном человеке и попытаться его поймать. В это время секретный агент находился в горах Центрального Тибета. Под видом ламы Валеро-Грачёв кочевал со странствующими монахами между монастырями Биндо и Сэра. В этих обителях знали о существовании ми-гё так здесь называли снежного человека. Монахи утверждали, что при встрече он дико воет, но на людей не нападает. Один знахарь сообщил Валеро-Грачёву об использовании жира и желчи существа в тибетской медицине.

Когда бронированное ландо въезжало на квартальную площадь – будь то в любимых покойным Командующим Камилем Турунчларе и Байырларе или в греческих Дантеле и Петалисе, – в окнах кое-где появлялись мингерские флаги, женщины брали на руки детей, чтобы те могли увидеть ее величество. Утверждали, что ребенка, до которого королева дотронется или которому даже просто улыбнется и помашет рукой, ждет счастливая жизнь. И много еще о чем говорили арказцы: о том, что гранатовый цвет платка королевы предвещает хорошее завершение года и конец чумы; что если увидеть ее величество издалека, то кажется, будто она улыбается, но на самом деле в ее глазах стоят слезы; что муж ее некрасив – такого уж по злобе своей подобрал племяннице Абдул-Хамид.

«Тут описывали дикого человека как существо тёмно-коричневого цвета, сутуловатое, питающееся насекомыми, птицами и корнями растений. Говорили, что он забирается высоко в горы, что он очень силён, хотя ростом примерно со среднего человека. Встречались и очевидцы, которые находили и трупы ми-гё, утонувших в горных реках. Нельзя сказать, чтобы ми-гё встречались в Тибете на каждом шагу. Тем не менее почти всякий монах сталкивался в течении жизни с ними хоть один-два раза. Обычно такие встречи происходили в моменты, когда лама сидел тихо, без движений, углубившись в молитву», — писал своим шефам Валеро-Грачёв.

Запрет выходить на улицу отменили, оставили только комендантский час с вечернего намаза до утренней зари. Намаз был взят за точку отсчета не из религиозных соображений, как утверждают некоторые, а потому, что у большинства мусульман не было карманных часов и, после того как доктор Нури вновь запретил азан и колокольный звон, они, можно сказать, потеряли счет времени. Азан, вновь прозвучавший в городе после перерыва в тридцать пять дней, на самом деле не призывал правоверных на молитву, а извещал весь город о наступлении комендантского часа. Услышав, как эхо разносит голоса муэдзинов, арказцы осознали, до чего же тихо было на улицах. Через два дня, то есть в пятницу, 4 октября, был разрешен вход в мечети и церкви.

Вернувшись в СССР агент привёз несколько старых скальпов ми-гё и составил подробный доклад о своих наблюдениях. В этом докладе он рассказывал, что хотя его желание доставить в один из тибетских монастырей специальную металлическую клетку для поимки ми-гё и вызвало интерес лам, но вскоре их энтузиазм почему-то спал и снежного человека поймать не удалось.

Снова стали раздаваться звуки, которых никто не забыл, но многие уже не надеялись услышать снова, и это рождало в горожанах чувство, что былая жизнь возвращается. Поначалу мало кто мог в это поверить. Самую большую радость дарили цокот копыт и стук колес. На место умерших от чумы извозчиков пришли новые, которые, точно так же как и прежние, умели по-дружески, ласково уговаривать лошадей одолеть даже самый крутой подъем и только изредка пускали в ход кнут. Пакизе-султан весело рассказывала сестре о том, как счастлива слышать все эти «тпр-р-ру!», «но-о-о!» и прочие извозчичьи оклики.

Вскоре начальник Спецотдела поручает Александру Васильевичу проведение во вверенном ему подразделении лекций по оккультизму. Как правило, лекции происходили в доме № 2 по Большой Лубянке. К этому заданию ученый отнёсся со всей серьезностью и снабжал свои выступления многочисленными чертежами и диаграммами. Люди в униформе, сидевшие в кабинете, подробно конспектировали лекции. Среди слушателей Барченко были практически все руководители других подразделений Спецотдела.

Вскоре к никогда не смолкавшим крикам чаек, ворон, горлиц и прочих пернатых присоединились голоса играющих на улице детей, торговцев и мастеров, починяющих покосившиеся двери, трубы и изгороди. Женщины, готовясь к близкой зиме, вывешивали на окна или выносили в сад ковры, половики и циновки, чтобы выбить из них палками пыль; их болтовня тоже долетала до Пакизе-султан. А когда эти женщины – и мусульманки, и гречанки – развешивали у себя во дворах постиранное белье, они даже снова порой принимались петь.

Иногда эти лекции проходили в более приватной обстановке вне стен ОГПУ. Тогда к постоянным слушателям присоединялись член ЦК партии товарищ Москвин и заместитель народного комиссара Иностранных дел Борис Стомоняков, курировавший в своём ведомстве направление Синьцзян-Тибет. Эти двое как мы помним являлись членами тайного мистического общества «Единое трудовое братство».

Среди других поручений, которые давал начальник Спецотдела Александру Барченко была например, задача подготовки большой операции по привлечению на сторону Советской власти различных оккультных организаций. Барченко составил проект воззвания советской власти к мистическим сектам и объединениям включавшим послания к тибетским и монгольским ламам, к хасидам, суфийским и дервишским Орденам.

Слыша из бронированного ландо, как стучат молотками медники и точат ножи точильщики, супруги понимали, что и на рынки возвращается жизнь. Лавки открылись еще не все, но на Старом рынке повсюду был виден народ, кричали, как встарь, продавцы, предлагая яйца, сыр, яблоки. В день умирало уже не больше пяти-шести человек, но на улицах было малолюдно, после всего пережитого никто еще на самом деле не чувствовал себя в полной безопасности.

По-настоящему же большим проектом из тех, которыми руководил Барченко, стала организация экспедиции в Шамбалу, которая согласно планам ЕТБ должна была отправиться в Афганистан и Синьцзян в конце лета 1925-го года.

Через три дня, в полдень (за окном лил дождь и громыхал гром), в кабинет премьер-министра пришел Мазхар-эфенди и с превеликой вежливостью еще раз напомнил о заявлении, которое собиралась сделать Пакизе-султан. Как только эпидемия прекратится, броненосцы великих держав, понятное дело, уйдут, поскольку единственной их целью было не пустить заразу в Европу, а вместо них явятся броненосцы и войска Абдул-Хамида. В Восточном Средиземноморье немало островов, несколько раз переходивших из рук в руки, от Османской империи к Греции и наоборот (не только Кос, Сими, Кастелоризон и некоторые другие острова архипелага Додеканес)[158]. Каждый раз, когда над островом поднимается новый флаг, броненосцы обстреливают города и гибнут невинные люди. Решение нужно принимать как можно скорее.

* * *

– Королева обдумывает все имеющиеся возможности, – поспешил заверить Мазхара-эфенди доктор Нури, пока тот не наговорил еще чего-нибудь бестактного. Но потом сходил в гостевые покои, отвлек супругу от очередного письма и пересказал ей слова главы Надзорного министерства.

Планировалось что экспедиция под видом паломников выйдя из района Рушан на советском Памире, преодолеет горные кряжи афганского Гиндукуша и попытается выйти на заповедное место в одном из каньонов Гималаев где по утверждению, Барченко находится искомая Шамбала. Руководителем секретного каравана Спецотдела должен был стать сам Александр Васильевич а комиссаром — террорист из ЧК Яков Блюмкин. Полиглот, мастер рукопашного боя, получивший к тому времени опыт нелегальной работы на Востоке Блюмкин как нельзя более подходил на роль комиссара экспедиции. Впрочем, есть сведения, что Барченко был против участия Блюмкина в экспедиции и по этому поводу у него даже случился конфликт с начальником Спецотдела 2.

– Этот человек готовит нам ловушку! – проговорила Пакизе-султан. Так подсказывала ей интуиция.

Задачи, которые поставил Бокий перед Блюмкиным, не ограничивались чисто комиссарством. Как опытный военный разведчик Блюмкин должен был провести рекогносцировку местности оценить положение на Карокарумском перевале, состояние дорог ведущих к границам СССР, наконец — степень концентрации британских войск в этом районе. Понятно что подобная операция должна была проводиться под покровом строжайшей секретности. Положение осложнялось тем что спецслужбы Англии, Франции и китайская разведка вели наблюдение за Блюмкиным, его квартирой в Денежном переулке и даже за его служебными перемещениями. Для того, чтобы скрыть новую миссию Блюмкина, Спецотдел придумал оригинальный ход, и здесь Бокию помог начальник Орграспредотдела ЦК, член «Единого Трудового Братства» Иван Москвин.

Доктор же видел, что глава Надзорного министерства потихоньку подчиняет своему влиянию возвращающихся к работе чиновников. Всем им, а также военным и солдатам воссозданного Карантинного отряда очень нравился скромный и трудолюбивый Мазхар-эфенди. А тот уже не стеснялся расходиться во мнениях с доктором Нури и королевой. Например, он желал возобновления пароходных рейсов, но высказывался против восстановления телеграфной связи, утверждая, что в этом случае Абдул-Хамид устроит на острове смуту. С другой стороны, он, не испросив согласия премьер-министра, ослабил некоторые карантинные меры в порту, готовя его к открытию. Когда Пакизе-султан и доктор Нури упрекнули его за это, Мазхар-эфенди рассы́пался в извинениях, смущенно прижимая руки к груди. Но супруги уже не верили в его искренность.

Через свою епархию Москвин провёл назначение Блюмкина в Народный комиссариат торговли на должность начальника Экономического управления. В Наркомторге Блюмкин должен был подряд получить две командировки по линии своей официальной работы в Лендревтрест и на заводы Украины. Вместо Блюмкина на Украину поедет некто Артоболевский, специалист по тракторам. Были приняты и дополнительные меры от соглядатаев некоторое время от квартиры Блюмкина в Денежном переулке до Наркомата торговли курсировал двойник Якова 62, 63.

Подготовка экспедиции в Шамбалу шла полным ходом. Барченко вспоминал: «Мне при содействии Бокия удалось добиться организации экспедиции в Афганистан. Экспедиция должна была побывать также в Индии, Синцзяне, Тибете, и на расходы экспедиции Бокию удалось получить около 100 тысяч рублей по тогдашнему курсу — 600 000 долларов — А.П.» 62, 63. Деньги на экспедицию выделялись по линии ВСНХ согласно личному распоряжению Феликса Дзержинского, выступавшего одним из самых горячих сторонником будущего предприятия.

Впрочем, кое в чем королева и доктор Нури находили с Мазхаром-эфенди полное взаимопонимание. Все трое питали глубокое почтение к памяти основателя государства Командующего Камиля и его супруги Зейнеп. Чувства Мазхара-эфенди, возможно, объяснялись политическими соображениями, ведь мингерцы были благодарны Командующему за освобождение от османской власти. Королеве же очень нравилась история любви, которую она находила чрезвычайно романтичной: молодой османский офицер влюбляется в гордую девушку с непростым характером, незадолго до того отказавшуюся стать второй женой бандита, сочетается с ней браком и сразу же после этого устраивает революцию. В последующие сто с лишним лет овеянная легендами (в том числе весьма далекими от реальности) любовь Камиля и Зейнеп будет служить своего рода цементом, скрепляющим воедино мингерскую нацию. Немало людей, которые осмелятся хоть чуть-чуть критиковать эти легенды, находя их фальшивыми, и отпускать шуточки по поводу некоторых очевидных несостыковок, поплатятся за это свободой.

Кроме Барченко и Блюмкина, в число членов экспедиции включили выпускника Института Живых Восточных языков, ответственного референта НКИД и члена «Единого Трудового Братства» Владимира Королёва.

«Если бы не гений, решительность и отвага Командующего Камиля, – говаривал Мазхар-эфенди, – сегодня мингерская нация по-прежнему находилась бы в рабстве у других народов. И кто знает, может быть, она в конце концов совсем забыла бы свой язык, а потом и исчезла бы с лица земли».

— Я также должен был ехать в составе экспедиции, — рассказывал он, — и мне было предложено пройти курс верховой езды, что я и сделал на курсах усовершенствования в Ленинграде, куда получил доступ при помощи Бокия. Мне было так же предложено Барченко усиленно заняться английским языком. Сам Барченко изучал английский язык и урду (индусский).

Было принято решение выделить деньги на открытие в Арказе двух школ, объединяющих начальные и средние классы, в которых уделялось бы особое внимание мингерскому языку. Следовало также подготовить книгу для чтения, где в упрощенном виде излагались бы по-мингерски все легенды и исторические факты, имеющие отношение к острову, начиная с гомеровских времен и вплоть до Командующего. Историям (или, скорее, сказкам) о детстве не только Камиля, но и Зейнеп надо было уделить особое место. Школе для девочек собирались присвоить имя Зейнеп, а школе для мальчиков – имя Камиля, но тут Пакизе-султан предложила ввести в средней школе совместное обучение. Для тех времен это был слишком уж «прогрессивный» замысел, едва ли не по-детски наивный и неосуществимый. Сошлись на том, что обе школы получат имя Камиля и Зейнеп. По настоянию королевы то же имя было присвоено греческой школе, помещающейся в розовом здании с желтыми ставнями в квартале Эйоклима. В этом зеленом, тенистом и немноголюдном квартале сильно поменялся состав обитателей: греки в большинстве своем уехали с острова, а в их дома вселились беглецы из тюрьмы и изолятора и другие захватчики.

Базой для подготовки экспедиции стала арендованная Спецотделом дача в подмосковном поселке Верея 62, 63.

На марки и денежные купюры, которые предстояло отпечатать в Париже, опять-таки постановили поместить фотографии Командующего и Зейнеп, соединенные методом коллажа. Во все государственные учреждения разослали с верховыми курьерами фотопортреты основателя государства (всего их было отпечатано в типографии газеты «Хавадис-и Арката» полторы тысячи экземпляров).

К концу июля 25-го года приготовления в целом были завершены. Наступил наиболее ответственный момент, когда было необходимо провести документы через ряд бюрократических советских учреждений. Чтобы нейтрализовать нежелательную реакцию Народного Комиссара Иностранных Дел Георгия Чичерина, у которого были свои виды на Тибет Бокий предложил Барченко обратиться к нему с рекомендательным письмом от сотрудника Отдела Международных Связей Коминтерна Забрежнева, являвшегося членом масонской ложи «Великий Восток Франции». Забрежнев ещё с 1919-го года занимался связью с Французской Компартией и был одинаково известен как в Наркомате Иностранных Дел, так и в Спецотделе. Идея оказалась удачной. «Чичерин вначале отнёсся к моим планам доброжелательно,» — будет вспоминать Барченко.

У королевы не было ни малейшего намерения конфликтовать с консервативно настроенными мусульманами, однако кое с чем она никак не могла смириться. Однажды она спросила мужа: «Как по-вашему, разве логично, что в стране, провозгласившей свободу, женщины получают меньшую долю наследства, чем мужчины? По религиозным установлениям показания двух женщин в суде равны показаниям одного мужчины. Чем это объяснить, если не ненавистью к женскому полу?»

Для того чтобы окончательно закрепить успех, 31 июля Бокий, Барченко и начальник лаборатории Спецотдела Гопиус пришли на приём к Чичерину и после недолгого разговора с ними, тот составил для Политбюро положительное заключение по поводу предстоящей экспедиции. Приведу фрагмент из этого весьма примечательного документа.

Доктор Нури счел рассуждения жены вполне справедливыми, поделился ими с Мазхаром-эфенди и не встретил с его стороны никаких возражений. Глава Надзорного министерства не стал прибегать к обычным аргументам пожилых ходжей и шейхов в том духе, что женщины, мол, незнакомы с коммерческим правом. Через два дня, 9 октября (в тот день умерло всего два человека), газета «Хавадис-и Арката», уже окончательно утвердившаяся в статусе официальной, сухим юридическим языком известила читателей о новых правах, предоставленных женщинам. О том, что эта реформа была произведена по воле и настоянию королевы, не было сказано ни слова. Так впервые в своей истории мингерцы познакомились с «секуляризацией»[159], которая будет вызывать недовольство части мусульман острова следующие сто с лишним лет.

\"Некто Барченко уже 19 лет изучает вопрос о нахождении остатков доисторической культуры. Его теория заключается в том, что в доисторические времена человечество развило необыкновенно богатую культуру, далеко превосходившую в своих научных достижениях переживаемый нами исторический период. Далее он считает, в среднеазиатских центрах умственной культуры, в Лхасе, в тайных братствах, существующих в Афганистане и тому под., сохранились остатки научных познаний этой богатой доисторической культуры. С этой теорией Барченко обратился к тов. Бокию, который ею необыкновенно заинтересовался и решил использовать аппарат своего Спец. Отдела для нахождения остатков доисторической культуры. Доклад об этом был сделан в Коллегии Президиума ОГПУ, которое точно так же чрезвычайно заинтересовалось задачей нахождения остатков доисторической культуры и решило даже употребить для этого некоторые финансовые средства, которые, по-видимому, у него имеются. Ко мне пришли два товарища из ОГПУ и сам Барченко, для того чтобы заручиться моим содействием для поездки в Афганистан с целью связаться там с тайными братствами.

Шестнадцатого октября от чумы не умер ни один человек. Это означало скорый конец блокады, так что Мазхар-эфенди, настоящий правитель острова, был сильно встревожен. Королева и премьер-министр между тем продолжали объезжать город в бронированном ландо, везде встречая радостный, а то и восторженный прием. На улицах снова стало многолюдно, открылись лавки, на остров начали возвращаться беженцы. По мнению Пакизе-султан, скворцы и ласточки тоже понимали, что эпидемия кончилась, иначе с чего бы им так радостно порхать и щебетать как безумным?

Я ответил, что о поездке в Афганистан и речи быть не может, ибо не только афганские власти не допустят наших чекистов ни к каким секретным братствам, но самый факт их появления может повести к большим осложнениям и даже к кампаниям в английской прессе, которая не преминет эту экспедицию представить в совершенно ином свете. Мы наживем себе неприятность без всякой пользы, ибо, конечно, ни к каким секретным братствам наши чекисты не будут допущены.

Постоянно вспыхивали новые свары между вернувшимися домохозяевами и вселившимися в их жилища захватчиками, между разгневанными владельцами разграбленных лавок и наводнившими город за время эпидемии крестьянами. Солдаты Карантинного отряда и полицейские, которых и было-то на самом деле всего ничего, не успевали улаживать эти конфликты. Но такого рода неприятности не омрачали всеобщей радости; от мысли о том, что чума ушла и прежняя жизнь снова вступает в свои права, на лицах горожан расцветали улыбки, дети весело прыгали и даже дряхлые старики норовили пуститься в пляс.

Совершенно иначе я отнёсся к поездке в Лхасу. Если меценаты, поддерживающие Барченко, имеют достаточно денег, чтобы снарядить экспедицию в Лхасу, то я даже приветствовал бы новый шаг по созданию связей с Тибетом при неприменном условии, однако, чтобы, во-первых, относительно личности Барченко были собраны более точные сведения, чтобы, во-вторых, его сопровождали достаточно опытные контролёры из числа серьезных партийных товарищей и, в-третьих, чтобы он обязался не разговаривать в Тибете о политике и, в особенности, ничего не говорить об отношениях между СССР и восточными странами. Эта экспедиция предполагает наличие больших средств, которые НКИД на эту цель не имеет.

Глава 78

… Я безусловно убежден, что никакой богатейшей культуры в доисторическое время не существовало, но исхожу из того, что лишняя поездка в Лхасу может в небольшой степени укрепить связи, создающиеся у нас с Тибетом\" 2.

Для того чтобы на острове снова пошла та же жизнь, что была до эпидемии, требовалось возобновить пароходное сообщение, а для этого, разумеется, надлежало восстановить телеграфную связь острова с миром. Девятнадцатого октября, как раз во время представительного совещания, которое доктор Нури созвал для обсуждения этого вопроса, весь Арказ услышал громкий, пронзительный пароходный гудок.

Бокий сообщил наркому, что документы членов экспедиции давно лежат в визовом отделе посольства Афганистана и уже решена дата отъезда. Чичерин удивился такой поспешности и поинтересовался перед самым уходом посетителей, согласованы ли планы экспедиции с начальником разведки Михаилом Трилиссером. Бокий ответил, что ещё на Коллегии в декабре проинформировал Трилиссера о плане этой операции, и глава ИНО голосовал в её поддержку и что в принципе этого достаточно.

Некоторые из министров и консулов, сидевших вокруг большого стола, вскочили на ноги. Двое бросились к окну, а остальные пытались разглядеть корабль со своих мест. Прозвучало еще два гудка, на этот раз более продолжительных.

Собравшихся охватило волнение. Что это за пароход? Как он прорвал блокаду? Консулы пытались по звуку гудка угадать название судна и компанию, которой оно принадлежит, и даже заключали на этот счет пари, но некоторые, вместо того чтобы радоваться, тревожились и твердили, что следует опасаться вражеского нападения и резни. В мире было немало империалистических держав, способных под видом мирного грузового судна направить к далекой мятежной колонии корабль, битком набитый свирепыми, вооруженными до зубов головорезами. Но нет, разве мог этот пароход, чьи гудки напоминали ласковую песню, приближаться к острову с такими дурными намерениями?

Это заявление насторожило Чичерина, и он, позвонив начальнику разведки, в двух словах пересказал разговор с Бокием. Трилиссер был взбешен.

В то самое время, когда эхо подхватило пароходный гудок, Пакизе-султан находилась на первом этаже Дома правительства и наблюдала за тем, как назревает ссора между двумя всем известными старыми сумасшедшими – греком Димитриосом и Серветом-верижником. Королеве не хотелось, чтобы полицейские прогоняли горожан, которые после окончания эпидемии стали приходить к Дому правительства в надежде увидеть ее, подать прошение, вручить свое скромное подношение или просто поцеловать руку (некоторые верили, что демона чумы прогнала именно эта женщина двадцати одного года от роду). По ее распоряжению на первом этаже освободили пыльное документохранилище, окно которого выходило во внутренний двор, принесли туда кресла, стулья и стол из орехового дерева, на стены повесили отретушированные портреты Командующего Камиля и Зейнеп, а также карту Мингера – и получилась приемная, в которой королева каждый день по два часа внимала чаяниям подданных.

— Что вообще себе этот Бокий позволяет?! — кричал он в трубку.

Она выслушивала горожан, которые разыскивали пропавших во время чумы родственников, или никак не могли выставить из своих домов захватчиков, или же просили устроить на работу, а то и помочь деньгами. Сварливый Сулейман-эфенди хотел положить конец своим бесконечным тяжбам о колодце и границах земельного участка. Одни показывали свои болячки, до которых во время чумы докторам не было дела; другие добивались разрешения немедленно покинуть остров, предоставить для этого шхуну и даже продать билеты; третьи молили простить им налоговые недоимки или как можно скорее дать возможность отправить телеграмму. Одна нервная пожилая жительница Турунчлара даже обратилась к ее величеству с просьбой подыскать для дочери хорошего мужа. Пообщавшись с Пакизе-султан, все убеждались, что она очень добросердечная, искренняя и беззаветно любит своих подданных.

Трилиссер попросил Чичерина отозвать своё заключение. И сразу же после этого телефонного звонка посетил заместителя председателя ОГПУ Генриха Ягоду и рассказал о случившемся. Несмотря на то что Бокий пользовался прямой поддержкой Дзержинского и некоторых членов ЦК, Трилиссер и Ягода договорились о совместных действиях по блокаде экспедиции. Тогда же они навестили Чичерина и заставили его полностью пересмотреть свои взгляды на экспедицию.

Часть горожан, что выстраивались в очередь, лишь бы увидеть свою королеву, составляли простодушные, верные ее почитатели. Они ничего не просили, им хотелось только посмотреть на ее величество, поцеловать ей руку или же преподнести инжир и грецкие орехи из своего сада. Однажды пришли вместе с матерью две молодые девушки, и старшая из сестер так разволновалась, что покраснела до корней волос и не смогла сказать ни слова.

В результате всех этих дрязг экспедиция была отменена в самый последний момент 1 августа 1925-го года Чичерин дал о ней отрицательный отзыв. В новом письме в Политбюро нарком иностранных дел заявлял что «руководители ОГПУ теперь сомневаются в том следует ли вообще отправлять экспедицию Барченко ибо для проникновения в Тибет имеются более надёжные способы. Тов. Ягода и Трилиссер обещали мне, что всякие шаги по организации экспедиции в Тибет будут предварительно исчерпывающим образом обсуждены с НКИДом» 2.

Но несмотря на все козни, один из членов экспедиции всё же отправился в район Шамбалы. Этот человек не нуждался ни в визах, ни в документах на бюрократические формальности он всегда смотрел свысока. Ему достаточно было устного приказа, чтобы пройти сквозь любые границы. Это был Яков Блюмкин.

Двое пожилых сумасшедших были как раз из таких почитателей. Всю эпидемию они просидели дома, дотянув с помощью родственников до окончания чумы, а потом, выйдя на улицу и увидев друг друга, не стали устраивать обычную перебранку, а вместо этого завели дружескую беседу, улыбаясь от счастья, – ведь им удалось выжить.

1.4. Битва за Гималаи или Николай Рерих в святая святых

Как и многие другие, сумасшедшие пришли в Дом правительства, чтобы прочитать королеве, годившейся им во внучки, свои стихи на турецком, греческом и мингерском и преподнести ей по корзинке инжира и грецких орехов. Ожидая своей очереди, они начали слегка толкать друг друга, а потом и переругиваться на трех языках. Одни говорили потом, что их подначивали окружающие, другие же считали, что эти двое просто не умели делать ничего другого, поскольку народ любил их как раз за такие вот стычки и громкие перебранки на виду у всех.

1.4.1. Подготовка плацдарма.

Как раз когда пожилые безумцы затеяли ссору, которая, несомненно, весьма опечалила бы ее величество, послышался первый пароходный гудок. По словам Пакизе-султан, старики, «словно дети», расплылись в счастливой улыбке и как завороженные устремили взгляд в синее небо. Когда гудок прозвучал в третий раз, королева, не говоря ни слова, поднялась с места и направилась вверх по устланной ковром широкой лестнице в гостевые покои (а за ней поспешили уборщики с корзинками подарков в руках, секретарь и охранники). Добравшись до окна, Пакизе-султан попыталась разглядеть корабль.

В Тибете сошлись интересы трёх империй России, Великобритании и Китая. Первые связи с Тибетом устанавливала ещё Екатерина II. Через калмыков она посылала дары Далай-ламе, когда они шли в Тибет на поклонение к Живому Богу.

Начиная с конца XIX-го века к Тибету проявляет колоссальный интерес Англия, которая стремилась таким образом обезопасить свои позиции в Индии — жемчужине британской короны. Здесь в Тибете английским интересам реально противостоял лишь Китай. Англичанам удалось оттеснить своего восточного конкурента, закрепиться в Тибете и переориентировать его экономику на Индию.

Маленький полупассажирский-полугрузовой пароход цвета ржавчины назывался «Энас» и принадлежал одной критской компании. Как правило, он совершал рейсы в Измир и Салоники, а у берегов Мингера появлялся крайне редко. Увидев этот корабль, который, несмотря на скромных размеров капитанский мостик и толстую приземистую трубу, выглядел горделиво и напористо, королева ощутила ту же глубокую печаль, какая посещала ее во дворце Чыраган, когда она смотрела на пассажирские пароходы, идущие по Босфору из Черного в Средиземное море, и думала о том, что настоящая жизнь не здесь, не в этой комнате, где она заперта, как в тюремной камере, а там, в неведомом мире, куда тебя может отвезти один из таких кораблей.

В тот момент, когда Россия переживала революцию, Великобритания продолжала свою экспансионистскую политику в Тибете и любое проникновение на его территорию воспринимала неодобрительно. Англичане преграждали путь сюда и японцам. Крайне неохотно пустили они и немецкую экспедицию, которая имела определенно оккультные цели.

Однако во дворце Чыраган рядом был отец или хотя бы его вещи, его запах. Чтобы заглушить тоску по Стамбулу и по отцу, Пакизе-султан принялась за новое письмо, в самом конце которого отметила, что чувствует большую ответственность, которая лежит на ней как на королеве, и гордится тем, сколь сильно любит ее народ. В том же письме она сообщила сестрице Хатидже, что находит несправедливой норму права, позволяющую мусульманам брать себе четырех жен и разводиться с ними по первой прихоти, и отменит ее, как только представится такая возможность. Пакизе-султан была уверена, что отец гордился бы ею, если бы узнал об этом намерении и о том, что она уже сделала.

Придя к власти большевики демонстративно аннулировали все грабительские договоры заключённые царской Россией с Англией и другими державами в эпоху империалистического раздела мира. В число этих договоров попала и конвенция по делам Персии Афганистана и Тибета 1907-го года. Впервые же Тибет привлёк внимание новых правителей России осенью 1918-го года. 27 сентября газета «Известия» опубликовала небольшую заметку озаглавленную «В Индии и Тибете» В заметке шла речь о борьбе якобы начатой тибетцами по примеру индийцев против иностранных поработителей «К северу от Индии в сердце Азии в священном Тибете идёт такая же борьба. Пользуясь ослаблением китайской власти эта забытая всеми страна подняла знамя восстания за самоопределение» 2. Рассуждения неизвестного большевистского публициста о зреющем среди тибетцев стихийном протесте против своих угнетателей-англичан были чистым вымыслом поскольку в тот момент никаких признаков национально-освободительного движения в Тибете не наблюдалось.

Свободный проход «Энаса» мимо броненосцев великих держав обеспечил английский консул на Крите. Вез пароход уже ненужные медицинские материалы, палатки и матрасы. Кроме того, на борту находилось три врача (два из них были мусульманами) и сорок с лишним мингерцев, в основном греков, бежавших с острова в самом начале эпидемии.

Очень многие горожане, побросав дела, радостно поспешили в порт, поскольку прибытие парохода стало для них доказательством того, что чума и в самом деле ушла. Королева из своей комнаты внимательно наблюдала за тем, как ржавое судно бросает якорь. Затем с него спустили две шлюпки. Среди собравшихся на набережной сразу же пошли самые разные толки о том, что это за корабль и как он смог пройти мимо броненосцев; некоторые утверждали, будто блокада давным-давно снята.

Появление же этой заметки объясняется тем, что в сентябре 1918-го ЧК освободила из Бутырской тюрьмы уже известного нам представителя Далай-ламы в России, Агвана Доржиева. Последний вместе с двумя спутниками был арестован на железнодорожной станции Урбах недалеко от Саратова по подозрению в попытке вывоза ценностей за пределы Советской России. На самом деле это были средства, собранные Доржиевым среди калмыков на строительство общежития при буддийском храме в Петрограде. От расстрела, почти неминуемого, Доржиева спасло лишь вмешательство НКИДа.

Лишь через три часа после высадки первых пассажиров «Энаса» доктор Нури рассказал жене, что пароход прибыл с дружескими намерениями, а мимо броненосцев смог пройти в результате временного соглашения между ее дядей и англичанами. (По выражению лица Пакизе-султан он понял, что упоминание дяди вызвало у нее не раздражение, а тоску по Стамбулу.)

Условием освобождения тибетского дипломата, очевидно, стало его согласие сотрудничать с советским дипломатическим ведомством — привлечь же Доржиева к такому сотрудничеству было не очень трудно, зная о его давнишней англофобии и активной посреднической деятельности с целью привести Тибет под покровительство России. Таким образом, перед руководителем НКИДа Чичериным открылась заманчивая перспектива — завязать через Доржиева дружеские связи с Далай-ламой и другими тибетскими теократами, благодаря чему можно было бы продвинуть революцию в страны буддийского Востока и в то же время приступить к осаде главной цитадели британского империализма в Азии — Индии.

Самым важным пассажиром парохода был веселый журналист-француз с огромным носом – тот самый, что передавал во французские и английские газеты последние новости о Мингере. (О его прибытии заранее позаботились Мазхар-эфенди и консул Джордж, воспользовавшись для этого телеграфом.) Журналист готовился взять у Пакизе-султан интервью, в котором она, как и было запланировано, должна рассказать о своем отце, заточенном Абдул-Хамидом во дворец Чыраган, о сестрах и всей своей семье и, разумеется, о прихоти Фортуны, сделавшей ее королевой независимого государства. «Фигаро» и «Таймс» собирались уделить этому интервью очень много места на своих полосах, что, по мнению Мазхара-эфенди, должно было подготовить почву для того, чтобы англичане взяли остров под свою защиту. Консул Джордж попросил напомнить королеве, чтобы она рассказала, кроме всего прочего, и о том, какое отвращение питает к исламистским движениям, отрицающим права женщин.

– Эфенди, зачем мы приехали на этот остров? – спросила Пакизе-султан своего мужа.

Вскоре после освобождения Доржиева, 19 октября 1918-го года состоялось заседание Русского комитета для исследования Средней и Восточной Азии находившегося в ведении НКИДа, на котором его председатель академик Сергей Ольденбург выступил с проектом двух экспедиций — в Восточный Туркестан и Кашмир, под его собственным руководством, и в Тибет — под началом профессора Щербатского.

– Мы до сих пор не знаем, зачем ваш дядя включил нас в состав делегации, посланной им в Китай!

– Но сюда мы прибыли после гибели Бонковского-паши, да будет земля ему пухом, по воле моего дяди, с двумя целями: спасти Мингер от эпидемии и раскрыть загадочное убийство, не так ли? – В тоне королевы, несколько высокомерном и наставительном, в то же время звучала нежность.

Обе экспедиции, хотя перед ними формально ставились чисто научные задачи, в то же время должны были служить политическим целям большевиков. Так, в проекте Тибетской экспедиции говорилось, что она между прочим, должна собрать сведения о взаимоотношении, взаимном проникновении и влиянии монгольских племён вдоль северной границы Тибета [2].

– И поскольку, по милости Аллаха, мы преуспели в этом, здешний народ провозгласил вас своей королевой.

Однако из-за начавшейся гражданской войны отрезавшей красную Москву от Восточной Сибири и Монголии этим экспедициям не суждено было осуществиться.

– Зачем меня сделали королевой, я, честно говоря, так толком и не поняла. Но я точно знаю, что мы прибыли сюда не затем, чтобы отторгнуть Мингер от Османской империи и передать его англичанам. И еще я знаю, что, если мы это сделаем, мне даже и мечтать не стоит о возвращении в Стамбул и встрече с моим милым отцом.

– Нам и теперь было бы трудно вернуться.

Более удачливой оказалась экспедиция организованная при поддержке НКИДа уполномоченным Коминтерна на Дальнем Востоке Шумятским. Вот что Шумятский сообщал Чичерину по поводу подготовки экспедиции в письме от 25 июля 1921-го года.

– Мне это известно. Все, что мы здесь делали, подчинялось лишь одной задаче – остановить эпидемию. Поэтому на некоторое время мы еще можем здесь остаться. Мы в долгу перед этими людьми, которые полюбили меня и избрали своей королевой. Кстати, сейчас мне хочется отнюдь не сплетничать с французским газетчиком о моем дяде, а сесть с тобой в броненосец, – «броненосцем» супруги называли между собой бронированное ландо, – и поехать в Дикили, Кофунью или Верхний Турунчлар, чтобы позаботиться о людях, которые ждут от нас помощи.

«Тиб. экспедиция мною спешно снаряжается, я вызвал в Иркутск начальника экспедиции Ямпилова проинструктировать его согласно вашим указаниям. Жду присылки радиоаппарата и тех вещей, на которые я оставил вам выписку. Мы выработали маршрут для экспедиции с расчётом обойти все опасные пункты. Весь путь рассчитан на 45-60 дней, считая остановки и возможные задержки. Начальника конвоя ищу из числа калмыков-коммунистов. На днях один из кандидатов приедет ко мне для ознакомления, 22-го июля, в крайнем случае, 4 августа экспедиция выступает в путь. Ранее приобретённые прежними организаторами верблюды экспедиция не возьмёт, ибо гораздо конспиративнее следовать на наёмных верблюдах, как пилигримы. Сампилон мною уже вызван в Иркутск. Он сейчас с головою увяз в работу в Монголии. Пришлось его оттаскивать от работы. При приезде немного его обработаю и пошлю к Вам для полировки и для того, чтобы Вы познакомились с ним лично, окончательно решим, стоит ли его посылать или нет» 2.

Носатый журналист полагал, что королева жеманничает. Чтобы не терять в ожидании времени даром, он сразу приступил к сбору материала для статей, которые собирался написать: об истории и красотах острова, о крепости и тюрьме, а также, разумеется, об эпидемии чумы. Узнав о том, что в Девичьей башне уже сто с лишним дней томятся османские чиновники, посаженные туда якобы на карантин, он заявил, что хочет испросить у королевы разрешения отправиться туда и поговорить с этими «турками». Пакизе-султан мало того что дала разрешение, но решила и сама съездить в Девичью башню, чтобы своими глазами увидеть, что там происходит.

Проблема подбора кандидата на роль начальника конвоя разрешилась быстро. Им стал калмык-коммунист Хомутников (настоящее имя — Василий Кикеев) командир Калмыцкого кавалерийского полка Юго-Западного и Кавказского фронтов.

Через два часа, во второй половине дня, небольшая флотилия из трех лодок доставила Пакизе-султан и доктора Нури к Девичьей башне. Об их прибытии было извещено заранее, но у причала королеву и премьер-министра встречали только пожилой грек, комендант островка, да сторожевой пес породы боксер. От чумы умерло более половины османских чиновников (иногда их называли «турками») из Арказа и других мингерских городов, что были сосланы сюда после провозглашения Независимости за отказ сотрудничать с новым государством и верность султану. В первые дни после наступления Свободы они поверили губернатору Сами-паше, который уверял их, что мингерское государство справедливо, и не побоялись заявить, что хотели бы уехать в Стамбул, отказавшись от предложенного им высокого жалованья. За свою честность они были наказаны.

После долгого и трудного путешествия, 9 апреля 1922-го года экспедиция Щербатского-Хомутникова достигла Лхасы. Далай-лама встретил посланцев довольно настороженно. Аудиенция состоялась на следующий же день в зимнем дворце правителя в Потале. В первую очередь Далай-лама поинтересовался судьбой Доржиева.

Поначалу кара заключалась в пребывании на крошечном скалистом островке, бесплодном и лишенном тени, и в невозможности отплыть в Стамбул. Но затем карантинный островок и вовсе превратился в сущий ад, поскольку туда свезли слишком много людей, которые к тому же принесли с собой чуму. Половина ссыльных, едва не сидевших друг у друга на головах, выжила потому, что умерла другая половина. (Тела покойных отдавали на волю морских течений.) В те же ужасные дни чиновники узнали, что мингерские власти собираются использовать их в качестве козыря в игре с Абдул-Хамидом.

— Не расстреляли ли Советы Атвана Доржиева? Здоров ли он, чем занят? Говорят, что Советы расстреляли наших единоверцев-калмыков.

Некоторые из заложников мингерского правительства строили планы захватить лодку, которая время от времени приходила на островок, и сбежать на ней. Другие надеялись, что их спасет участвующий в блокаде броненосец «Махмудийе», и сами не хотели ничего предпринимать. Так они спорили, доходя даже до потасовок, изнывали от голода, жары и скверных условий существования и мерли от чумы. Больше всего жизней чума унесла в первую неделю правления шейха Хамдуллаха. Тогда среди прочих верных Абдул-Хамиду опытных чиновников в лучший мир отбыли столь нелюбимые Сами-пашой каймакам Рахметуллах-эфенди и начальник Управления вакуфов Низами-бей.

Хомутников, конечно же, постарался рассеять подозрения тибетского первосвященника, для чего в ход было пущено заранее заготовленное письмо Доржиева.

Единственным, кто выжил в этом аду и не тронулся рассудком, был Хади, помощник Ибрагима Хаккы-бея, так и не ставшего губернатором Мингера. О визите королевы и ее мужа в своих воспоминаниях он рассказывает тем уничижительным, небрежным тоном, к какому прибегали создатели Турецкой Республики, говоря о последних султанах Османской империи, об Османской династии, шехзаде и даматах. По его мнению, Пакизе-султан и доктор Нури, высокомерные и капризные персоны, потерявшие связь с реальностью от долгой жизни во дворцах, стали пешками в руках международных сил.

Но началась аудиенция с ритуала приветствия Наместника Будды и поднесения ему подарков от лица Советского правительства — сто аршин парчи, золотые часы с монограммой «РСФСР», серебряный чайный сервиз и, наконец, чудесная машина — небольшой радиотелеграфный аппарат. Вместе с подарками Далай-ламе было вручено официальное послание Советского правительства за подписью Карахана, заместителя Чичерина [2]. Приём продолжался около шести часов.

Большинство погибших узников Девичьей башни испускали последний вздох, проклиная бывшего губернатора Сами-пашу, который посадил их сюда и отторг Мингер от Османской империи.

Каких-то особенных результатов, кроме разведывательных данных, эта экспедиция не принесла. Далай-лама не спешил разрывать договоры с Великобританией тем более что британцы поставляли Тибету оружие и военных советников для войны с Китаем. Свой отчёт о путешествии Хомутников подал в НКИД 28 октября. О том какого рода сведения были добыты им в поездке говорят хотя бы заголовки основных разделов этого документа «Далай-лама и его настроение» \"Министры «Далай-ламы», «Тибет и Англия», «Тибет и Китай», «Тибетская армия» и так далее.

Почти сразу речь зашла об организации следующей экспедиции цель которой была так сказать закрепление успеха первой. Такая экспедиция под видом каравана паломников состоялась в 1924-ом году и вошла в Лхасу 1 августа. Возглавлял её сотрудник Восточного отдела НКИДа Борисов.

Выслушивая рассказы о страданиях этих мучеников, Пакизе-султан, как и должно добросовестной королеве, испытывала стыд и чувство вины. В письме сестре она сознаётся, что ей хотелось попросить французского журналиста ничего не писать об этих до последней крайности исхудавших от голода и лишений – кожа да кости, глаза кажутся такими огромными, как будто вот-вот вылезут из орбит, – узниках Девичьей башни: «Иначе вы заставите и мингерцев, и турок мучиться от стыда!» Ее отец прекрасно знал французский и в молодости умел произвести впечатление на всех говоривших с ним европейских журналистов. Но Пакизе-султан не была уверена в своем французском. Да и нельзя же было после отказа в интервью о «заточенном в гареме султане и его дочерях» запретить носатому газетчику писать еще и о прискорбном положении турецких чиновников, свидетелем которому он стал в Девичьей башне. Королева не могла произнести ни слова из-за обуревающих ее противоречивых чувств. Она понимала, что, наверное, ей потому так стыдно, что она разрывается между ответственностью за Мингер и надеждой вернуться в Стамбул.

Однако для нас прежде всего представляет интерес другая экспедиция — экспедиция цели и обстоятельства которой несмотря на её давность до сих пор держатся в глубочайшей тайне. Это знаменитая Трансгималайская экспедиция Николая Константиновича Рериха.

Когда уже направились к лодкам, королева повернулась к мужу и громко, чтобы все слышали, повелела: «Прежде чем этот ржавый критский пароход отправится назад, пусть он подойдет к Девичьей башне и заберет всех, кто хочет вернуться в Стамбул!»

1.4.2. Николай Рерих и его Учителя.

Николай Константинович Рерих родился 9 октября 1874-го года в Петербурге. Род Рерихов древний, датско-норвежский, появился в России в первой половине XVIII-го века. Слово «Рерих» в переводе с древнескандинавского на русский язык означает богатый славой.

Глава 79

Семья Рерихов со временем обрусела. Отец Николая Константин Фёдорович управлял большой нотариальной конторой в Петербурге, был близок к Вольному экономическому обществу, занимался вопросами народного образования. Мартинист и человек большой культуры, он дружил со многими видными людьми своего времени.

На обратном пути, сидя в лодке, Пакизе-султан помимо своей воли нашла взглядом то окно в Доме правительства, бывшей губернаторской резиденции, у которого сидела, когда писала письма. Она как будто смотрела со стороны на саму себя и понимала, до чего же узок и ограничен был ее угол зрения все эти сто семьдесят шесть (она подсчитала) дней.

Николай Рерих рос необычайно впечатлительным, любознательным и склонным к фантазиям ребенком. Вся обстановка в доме располагала к этому. Он неоднократно присутствовал при беседах об истории, литературе, странах Востока. Особенно увлекали его рассказы востоковеда Позднева о путешествиях в Азию.

Еще удивительнее было то, что только теперь, глядя из лодки, она обнаружила, до чего близко от ее окон и письменного стола находились отвесные склоны величественной Белой горы. Человек не может не испытывать воздействия такой громадины, даже если ее не видно! Королева задумалась было о том, какое же влияние Белая гора могла оказать на письма, но тут ее заворожило отражение горы в недвижной глади моря. Точно так же, как в день прибытия Пакизе-султан на остров, в глубине были видны подводные скалы, проворные шипастые рыбки размером с ладонь, старые рассеянные крабы, зеленые и синие водоросли, очертаниями напоминавшие звезды.

В 1883-ем году Николай поступает в гимназию. В первые же годы он выделяется среди своих сверстников редкой одарённостью и трудолюбием. Рерих проявляет огромный интерес к истории. В его ученической тетради за 1887-1888-ой годы наряду с переписанным «Плачем Ярославны», записями народных сказок есть работы на исторические темы: сочинение «Месть Ольги за смерть Игоря», стихи «Ронсевальское сражение», «Поход Игоря», «Йоркское сражение».

Однако этот деятельный мальчик не ограничивался знаниями, которые давала ему гимназия. Он постоянно находил для себя новые занятия и полностью посвящал им своё свободное время. Особенно плодотворными были для него летние месяцы в имении отца в Изваре, неподалёку от станции Волосово. Николая привлекали к себе глухие дремучие леса, озера с густыми туманами, заросли камышей. Всё в окрестностях усадьбы казалось ему необычным, таинственным, сказочным.

Вернувшись в гостевые покои, Пакизе-султан все никак не могла сбросить с себя одолевшую ее печаль. Через два часа, когда ржавый критский пароход приблизился к Девичьей башне, чтобы забрать с Мингера последних слуг Османской империи, в комнату вошел доктор Нури. Супруги пытались разглядеть издалека, как на борт поднимают измученных чиновников, их потрепанные чемоданы, тюки и прочие пожитки.

– Вот и еще один остров потеряла Османская империя, – спокойно сказал премьер-министр. – Хотели бы вы оказаться сейчас на этом пароходе и вернуться в Стамбул?

Рано привлекли внимание Рериха курганы. Как-то в усадьбе в Изваре остановился крупный археолог Ивановский. Рерих, всегда живо реагировавший на новое, под впечатлением знакомства с Ивановским уже девятилетним ребёнком начал раскапывать старинные захоронения в окрестностях имения своих родителей. Будучи в последних классах гимназии, он обратился за советом к известному археологу Спицыну и нашёл у него поддержку: уже в 1892-ом году по поручению Археологического общества Рерих производит раскопки курганов между селом Брызовым и деревней Озертицы бывшего Царскосельского уезда Санкт-Петербургской губернии. Все находки были переданы в гимназию.

– Пока мой дядя сидит на троне, нам будет непросто это сделать.

Так вопрос о «предательстве Родины», который будет мучить их до конца жизни, приобрел более мягкую форму и превратился в вопрос о возможности вернуться в Стамбул.

К этому времени относятся и первые опыты рисования. В гимназии Рерих принимал активное участие в любительских спектаклях как актер и художник. Он сделал портрет Николая Гоголя для программы спектакля, эскизы декораций для постановки живых картин из «Страшной мести» и «Майской ночи».

– Власти империи, конечно, будут признательны вам за то, что вы отпустили этих несчастных по домам, – продолжал доктор Нури. – Однако здешние враги Абдул-Хамида и Стамбула этот ваш поступок отнюдь не одобрят.

Первым, кто обратил серьезное внимание на увлечение Николая рисованием, был художник Микешин, друг семьи Рерихов. С 1891-го Микешин занимается с ним обучая этому нелёгкому искусству.

– Говоря о «властях империи», вы имеете в виду моего дядю, – вздохнула королева. – Но мы отпустили этих заложников не для того, чтобы порадовать его или великие державы! Вернуть домой этих бесстрашных и верных слуг Османской империи, подвергнутых несправедливому наказанию, – наш человеческий долг! Империя, созданная моими предками, просуществовала шесть сотен лет именно благодаря таким вот преданным и самоотверженным слугам.

В 1893-ом году гимназия была успешно Рерихом закончена. Встал вопрос о будущем. Интерес Рериха к искусству и истории настолько окреп, что он мечтает одновременно об Академии художеств и историко-филологическом факультете Университета. Однако отец собиравшийся со временем передать сыну нотариальную контору настаивает, чтобы он поступил на юридический. Николаю пришлось пойти на компромисс вместо историко-филологического факультета Рерих согласился поступить на юридический с одновременной сдачей экзаменов в Академии художеств. Осенью 1893-го года Николай становится студентом Университета и Академии.

После этих весомых слов на некоторое время воцарилась тишина. Там, вдалеке, критский пароход забрал на борт всех пассажиров и, отправляясь в путь, снова дал три гудка. Доктор Нури увидел, что на глаза Пакизе-султан навернулись слезы тоски по Стамбулу, и захотел ее утешить:

– Даже если мы вернемся в Стамбул, то, как и все, будем пленниками вашего дяди. Здесь же мы королева и премьер-министр и можем еще принести пользу благородной мингерской нации.

Много времени Рерих уделяет занятиям в Университете. Но любимым стал не юридический, а историко-филологический факультет. Даже тему зачётного сочинения «Правовое положение художников древней Руси», за которое в 1898-ом году ему был выдан диплом, Рерих взял с историческим уклоном.

– Но эпидемия кончилась, кончится и блокада. Что будет тогда? – проговорила Пакизе-султан и, не желая отдаваться мучительным раздумьям, предложила сделать то, чего ей в ту минуту больше всего хотелось: – Давай сядем в наш броненосец и прокатимся по улицам Дантелы и Флизвоса!

Именно там в Университете Рерих познакомился с будущим народным комиссаром иностранных дел Георгием Чичериным.

Должно быть, королева предчувствовала, что недолго им с мужем осталось ездить в ландо по Арказу. В письмах тех дней она увлеченно рассказывает о детях, играющих в прятки посреди зеленых садов Хоры, о кружеве узких улочек Герме, о том, что в Татлысу питьевая вода мягче, чем в Бейкозе и Чичире[160], о прекрасном виде, открывающемся от места упокоения Командующего в Турунчларе, о кошках, что нежатся под солнцем и ловят блох на круто спускающихся к морю лестницах Кадирлера, о вазах с розами на столиках уличных веранд перед кафе, ресторанами и кондитерскими Стамбульского проспекта, о рыбках, плывущих вдоль набережной вслед за ландо… Рассказывает словно для того, чтобы никогда не забыть.

Не забывал Николай и про археологию. В 1894-ом году, интересуясь культурой племен Древней Водской Пятины, Рерих осмотрел двадцать семь курганов и раскопал из них одиннадцать. В 1897-ом году он вскрыл неизвестный могильник при мызе Извара.

Пятнадцатого ноября в газете «Хавадис-и Арката», находящейся под контролем главы Надзорного министерства, на первой полосе появилась статья, повествующая о поездках королевы и премьер-министра. Автор восхвалял смелость королевы, которая даже в самые страшные дни чумы отправлялась на улицы города, чтобы узнать, как живет народ, выслушать страждущих и раздать подарки. В целом статья была выдержана в восторженном и почтительном духе, но в самом конце звучала и некоторая досада: оказывается, когда королева раздавала сушеную рыбу и пакеты с сухарями в квартале Арпара, ей не удалось поговорить с детьми, которые очень этого хотели, – по той причине, что она не знает мингерского языка. Кроме того, журналист рассказывал историю о женщине, которая очень любила королеву и принесла на встречу с ней свою маленькую голубоглазую дочь; пока королева ласкала девочку и гладила ее по головке, женщина принялась делиться своими горестями: муж умер от чумы, дом сожгли, а обещанное возмещение так и не выплатили. Проговорив сквозь слезы, что у нее никого не осталось и помощи она ждет только от королевы, женщина вдруг, к величайшему своему разочарованию, заметила, что ее величество не понимает ни слова, ибо не знает мингерского языка, на котором с ней говорят. В завершение автор статьи замечал, что народ, безусловно, очень любит королеву, это золотое сердце, но не может не огорчаться из-за того, что она не знает языка нации, которой правит. Кстати, именно по этой причине в последние несколько недель королева предпочитает посещать места, где говорят по-турецки, по-гречески и даже по-французски, то есть богатые кварталы.

Во время раскопок в Бологом Николай познакомился с Еленой Ивановной Шапошниковой, дочерью архитектора Шапошникова, двоюродной племянницей композитора Мусоргского и двоюродной правнучкой Михаила Кутузова. В 1901-ом году Елена Ивановна станет женой Николая Рериха.

Премьер-министр вслух прочитал жене статью (супруги сидели у него в кабинете) и не стал скрывать своей обеспокоенности. По его мнению, за публикацией стоял Мазхар-эфенди. Однако королева со своей всегдашней бесхитростностью и желанием видеть во всем хорошее возразила, что упрек газеты справедлив и заслуживает того, чтобы к нему прислушаться. Будет лучше, если теперь они станут ездить в кварталы победнее, где говорят по-мингерски.

Столь же значительными были успехи Рериха в Академии художеств. Отвоевав у отца право стать художником, он всей своей душой отдаётся искусству. С первых же дней учёбы в Академии Рерих помимо общих классных заданий пробует самостоятельно работать над историческими композициями, ставя перед собой такую цель — \"пролитие света, иллюстрацию родной истории. Неоднократно обращается он к широкоизвестным темам и делает эскизы. Тут и «Плач Ярославны», и «Святополк окаянный», и «Иван царевич наезжает на убогую избушку», и «Вечер богатырства Киевского». В 1895-ом году началась работа по подготовке иллюстраций к сборнику литературных произведений студентов Университета, выпущенному в свет в следующем году. Рерих исполнил 24 иллюстрации к сборнику, обложку и оглавление.

На следующий день супруги изменили маршрут поездки, известив об этом охрану и фотографов, и направились в Кадирлер. Визит прошел удачно: королева старательно и к месту употребляла старые мингерские слова, которые успела выучить, а два очаровательных местных мальчугана на диво удачно изобразили конный экипаж и кучера (даже все звуки воспроизвели точь-в-точь), что очень повеселило всех собравшихся.

В 1900-ом году Николай уезжает во Францию. В Париже он посещает музеи, выставки, художественные салоны, мастерские, знакомится с новейшими течениями искусства. Следуя советам своих старших товарищей о продолжении художественного образования, Рерих поступает в мастерскую Кормона, автора известных исторических картин.

Однако еще через день, не успели супруги выйти из ландо в Турунчларе, как два затесавшихся в толпу молодых человека лет двадцати громко, чтобы слышали журналисты, дважды прокричали: «Мингер для мингерцев!» – и дали дёру. Потом, когда королева грустно и без всякого удовольствия раздавала подарки, местные женщины пытались ее утешить, убеждая не обращать внимания на глупых юнцов.

Проработав во Франции год Николай возвращается в Петербург. И в мае 1903-го года Николай Константинович вместе с женой начинают большое путешествие по России. Эта своеобразная «поездка за стариной», как называл её сам художник, охватила огромный район города Ярославль, Кострому, Казань, Нижний Новгород, Владимир, Суздаль, Ростов Великий, Москву, Смоленск и многие другие. Рерих поставил перед собой задачу изучения древнерусской архитектуры различных эпох и школ. Попутно он знакомился со старой живописью, разыскивал старинные костюмы, предметы прикладного искусства, записывал сказки, песни.