Элизабет преградила ей дорогу.

– Подумай только. Если бы Роза проснулась завтра утром такой, как ТиДжей, это было бы чудом – ведь ради этого Тереза и возит ее на все терапии. Но разве это дает ей право запретить тебе делать все, чтобы улучшить его состояние?

Китт покачала головой.

– Расслабься уже. Это просто дурацкая шутка.

– Нет, я так не считаю. Ты злишься. Ты завидуешь, что наши сыновья начинали с одного и того же, но Генри стало лучше, а ТиДжею нет, и теперь ты пытаешься меня унизить и заставить чувствовать вину за то, что я оставила тебя позади. И знаешь что? Я чувствую себя виноватой, – в эти слова Элизабет вложила весь поток негодования, оставившего ей теплое покалывание. Вот наконец возможность высказать все: как она виновата, как ей не хватало Китт, как жаль, что она осуждала и ворчала.

Она открыла было рот, чтобы все это сказать, попросить прощения, но тут Китт прильнула к машине, закрыв лицо руками. Элизабет подумала, что Китт расплакалась, и пошла к ней, но Китт опустила руки. Слез не было. На лице смесь усталости и любопытства, выражение «поверить не могу, что говорю с этой ненормальной».

Китт посмотрела на нее, покачала головой и сказала:

– Все это такая чепуха. Ты что-то с чем-то, точно говорю. Поверить не могу.

Элизабет не нашлась, что ответить. Китт глубоко вздохнула и продолжила:

– Думаешь, я прошу тебя остановиться потому, что надеюсь, что Генри снова станет аутистом? За какую ненормальную тварь ты меня принимаешь? Я не ревную, не злюсь. Хочу ли я, чтобы ТиДжей говорил и выглядел нормальным, как Генри? Ну конечно, я же человек. Но я за тебя рада. Просто…

Китт снова вздохнула, на этот раз сжав губы, как йоги, собираясь с силами, чтобы сказать то, что хотела. Она посмотрела на Элизабет.

– Послушай, без шуток. Я знаю, ты много работала, чтобы вытащить Генри на его уровень. Но ты так долго трудилась, что уже не можешь остановиться. Может быть… – Китт закусила губу.

– Что? Может быть, что?

– Ты здорово потрудилась, чтобы стереть черты аутизма, и теперь у тебя остался просто Генри, тот мальчик, которым он и должен был быть. И может быть, тебе не по душе этот мальчик? Он немного странный, любит рассказывать о камнях и все такое. Он никогда не сможет слиться с толпой. И мне кажется, ты пытаешься превратить его в ребенка, которого хочется тебе, из ребенка, который у тебя есть. Нет идеальных детей, ты не сможешь сделать его идеальным, пройдя еще курсы терапии. Они опасны, и ему они не нужны. Это как продолжать химиотерапию, когда рак отступил. Ради кого ты все это делаешь: ради него или ради самой себя?

Химия, когда рак отступил. Детектив вчера вечером упоминала это, рассказывая о жалобе на жестокое обращение. Элизабет посмотрела на Китт:

– Это была ты.

– Что? Что я?

– Ты позвонила в Службу защиты детей и обвинила меня в жестоком обращении.

– Что? Нет. Не понимаю, о чем ты говоришь, – сказала Китт, но Элизабет поняла по ее лицу, по тому, как мгновенно покраснела ее шея, как отрывисто звучали слова, как запрыгал взгляд, избегая лица Элизабет, что Китт обо всем знает. Предательство, смущение, смятение сдавили горло Элизабет, заставили пятна плясать перед глазами. Она не могла оставаться больше ни секунды. Она побежала в машину, хлопнула дверью и умчалась, оставляя позади вихри пыли.

Янг

Она не могла найти машину. Ее не было на парковочных местах для инвалидов перед зданием суда, не было и на улице. Пак ничего не сказал, только покачал головой, словно она была рассеянным ребенком, и он уже устал ворчать.

– Как можно забыть, где машина? Ты же всего пару часов назад припарковалась, – удивлялась Мэри.

Янг закусила губу и промолчала. В голове вертелись вопросы и обвинения, как шарики в лототроне, но сейчас, на улице, когда рядом дочь, не время для всех этих слов.

Она нашла машину далеко на платном парковочном месте. Янг помахала остальным, чтобы подходили, и заметила бумажку под дворником на стекле. Штраф? Она поняла, что не оплачивала парковку. Но она и не помнит, чтобы здесь парковалась. Янг прошла мимо зловонного ряда мусорных баков, загородила Паку зонтиком обзор и взяла бумажку: 35$.

С тех пор, как она нашла списки квартир в Сеуле: пока ехала обратно в Пайнбург, заходила в зал, сидела и слушала показания детектива Хейтс, прошли три часа, и все это время она чувствовала себя как во сне. Не в хорошем сне, где случается много всяких чудесных мелочей, но и не в кошмаре, а в таком сне, который не отличишь от реальности, но где все перекосилось ровно настолько, чтобы потерять ориентацию. «Как здорово, что вы возвращаетесь», – было написано в записке от риэлтора. Переезд в другую страну, и ни слова жене. Или он планировал бросить ее? Может, ради другой женщины? Или права адвокат Элизабет, и он продумывал мгновенный побег? Что лучше, когда твой муж изменник или убийца?

Она должна поговорить с Паком. Ей необходимо с ним поговорить, чтобы перестать прокручивать один сценарий за другим. Во время перерыва в заседании он извинился за то, что не сообщил ей об увольнении. Он говорил, что не хотел рассказывать, что выкладывается на двух работах, не хотел тревожить ее, но все же ему следовало рассказать. Искренность Пака напомнила ей, что он наломал дров, но все же остался неплохим человеком. Она должна показать ему то, что нашла: просто, не осуждая, не обвиняя, и дождаться объяснений.

Ю-бо, – следует сказать ей, используя корейское слово «супруг», как и подобает хорошей жене, – зачем ты спрятал сигареты в сарае?

Ю-бо, что ты делал в «Центре праздника» в день взрыва?

Ю-бо, чем ты занимался, когда оставил меня в ангаре одну?

Чем больше она размышляла, тем больше осознавала, что сама виновата в незнании ответов на эти вопросы. Она до сих пор так и не получила четкого ответа даже на последний, самый важный из всех. О том, что именно он делал перед взрывом. Она слишком много размышляла и решала, как подойти к этому вопросу, как выяснить у Пака, что именно он делал на самом деле, какие действия включало его «присмотреть за демонстрантами».

Янг запихнула штраф за парковку поглубже в сумочку и застегнула ее. Она помогла Паку забраться в машину, убрала кресло и завела мотор, чтобы ехать домой, где уже вечером она наконец-то задаст вопрос, который из страха и по глупости не задала за прошедший год.



К восьми вечера Янг и Пак наконец остались наедине. Обычно Мэри ходила погулять по лесу после обеда, но лил дождь, так что Янг дала Мэри тридцать долларов и сказала, что сегодня ей последний день семнадцать лет и пусть возьмет машину и поедет погулять с друзьями. Сумма, которую она ей дала, означала, что следующий месяц придется еще сильнее на всем экономить, но возможность больше не ждать того стоила. К тому же восемнадцатилетие – это важный рубеж. Они не могли позволить себе сходить в ресторан или купить подарок, но хоть что-то.

Когда она зашла в комнату с пакетом из сарая, Пак сидел за столом и читал газету, которую взял в суде. Он поднял глаза и отметил, что Янг промокла. Видимо, дождь все еще идет… Она и сама его не замечала, не чувствовала, как капли падают, впитываются в кожу, когда ходила в сарай и потом проверяла пакет, чтобы убедиться, что списки квартир все еще на месте, что они не привиделись ей в приступе тошноты. Было странно, что она не заметила сама, но теперь, когда Пак сказал о дожде, она поняла, что ее донельзя раздражает промокшая насквозь одежда. Пакет с уликами у ног, обвинения комом застряли в горле, а она может думать только о мокром, грубом нейлоне блузки, прилипшем к коже, отчего так хотелось чесаться.

– Ты хочешь что-то мне показать, – Пак отложил газету.

Янг на мгновение замешкалась, размышляя, как он догадался, что она что-то нашла, но тут увидела собственную сумочку нараспашку и выглядывавший из нее штраф за парковку.

Она уставилась на мужа, который смотрел на нее как родитель на нашкодившего ребенка. По шее поползла горячая волна, злость росла, в его лице не читалось ни намека на извинения за то, что он рылся в ее вещах. Янг подошла к столу и схватила сумку.

– Ты копался в моей сумке?

– Я видел, как ты прятала ее в машине. Тридцать пять долларов – это большая сумма. Как ты могла сделать такую глупость? – Пак говорил вежливо, но недобро. У него был голос родителя, наставляющего и ругающего детей, где напускная мягкость прикрывает гнев.

Он злился. Она это ясно видела. После того, что сегодня случилось, того, как она узнала о его годах лжи прямо на заседании суда вместе с чужими людьми, он на нее злился. Внезапно весь разговор показался странным, беспокойство о том, как завести речь о жестянке, нелепым. Она не знала, то ли ударить его, то ли рассмеяться.

– О чем я думала? – спросила она. – Посмотрим, о чем это я могла думать вместо парковки, – она достала пакет, и ее охватил прилив силы, пронзивший и успокоивший ее. – Наверное, вот об этом, – она бросила жестянку на стол. Та зазвенела. – И обо всем прочем, что ты от меня прятал.

Пак уставился на жестянку, потом протянул к ней руку. Он мигнул, когда указательный палец коснулся уголка, и быстро отдернул его, словно касался привидения, а оно оказалось плотным.

– Откуда она у тебя? Как?

– Я нашла ее там, где ты ее спрятал. В сарае.

– В сарае? Но я отдал ее… – он посмотрел на жестянку, потом в сторону. Глаза бегали из стороны в сторону, словно он мучительно что-то припоминал. Лицо сморщилось от столь искреннего замешательства, что Янг подумала, уж не считает ли он вправду, что отдал ее тогда Кэнгам.

Пак помотал головой.

– Наверное, я забыл им ее отдать, поэтому она и оказалась среди вещей. Ну и что? У нас хранилось сколько-то старых сигарет, мы о них не знали. Это неважно.

Звучало правдоподобно. Только вот жвачка, освежитель, списки квартир – все это доказывало, что он использовал пакет, чтобы прятать вещи прошлым летом. Нет, Пак сейчас лжет, как и в кабинете Эйба. Она вспомнила холодок, который ощутила, увидев, как убедительно он может настаивать на правдивости заведомо лживых слов. Теперь он продолжал в том же духе и надеялся одурачить ее.

Пак, видимо, принял ее молчание за согласие и отодвинул жестянку.

– Отлично, с этим решено. Выбросим и забудем, – сказал он и поднял штраф за парковку. – А теперь перейдем…

Она вырвала у него листок и порвала.

– Штраф? Штраф – это ерунда. Просто деньги, заплатил и готово. В отличие от этого, – она подняла жестянку, встряхнула ее, так что содержимое зазвенело, потом резко положила и раскрыла. – Видишь сигареты? Марки «Кэмел», ровно как та, при помощи которой кто-то убил наших пациентов на нашей территории. А еще жвачка и освежитель, ими обычно скрывают запах. Все это спрятано у нас в сарае. Думаешь, это ерунда, при том, как ты весь день клялся в суде, что больше не куришь? Это не ерунда. Это улики, – заявила она и бросила на стол папку с документами от риэлтора. – А представляешь, какие выводы юристы сделают из вот этого? Что скажут присяжные, если узнают, что прямо перед взрывом ты втайне планировал переезд в Сеул?

Пак поднял папку и уставился на обложку.

– Я твоя жена, – сказала она. – Как ты мог скрыть такое от меня?

Он пролистал документы, глаза метались по страницам, словно пытаясь осознать написанное, уловить хоть какой-то смысл.

Видя взгляд Пака, пустой и неуверенный, Янг почувствовала, как гнев уходит, сменяется тревогой. Врачи предупреждали, что в будущем могут проявиться новые симптомы. Неужели повреждения затронули мозг, и он забыл о списках?

– Ю-бо, что не так? Расскажи! – сказала она.

Пак взглянул на лицо Янг, на ее руку, словно позабыл, что она стояла рядом. Он нахмурился, потом глубоко выдохнул.

– Извини. Просто дурацкая голубая мечта. Поэтому я ничего не рассказал.

– Что не рассказал? – спросила она. К ней снова подступила тошнота. Она ожидала, что правда принесет облегчение, она поймет, что не выдумала все сама. Но теперь, когда он с видом раскаяния сознается, она мечтает вернуться на несколько секунд назад, когда ее подозрения еще не подтвердились и злость была беспочвенной.

– Извини, – сказал он. – За то, что не выбросил сигареты. Знаю, я должен был бросить курить, да я и бросил, я больше не курил, но мне нравилось держать сигарету в руке. Когда меня что-либо беспокоило, это помогало… просто ощущение, запах. Они так сильно пахли, даже если не раскуривать, что я купил освежитель и жвачку. Я не хотел, чтобы ты узнала, потому что… потому что это было так глупо. Проявление слабости.

Он посмотрел прямо ей в глаза взглядом, полным боли и мольбы.

– А что с квартирами?

– Ну… – он потер лицо. – Это было не для меня. Просто… дела шли хорошо, и я подумал, не сможем ли мы помочь моему брату перебраться в Сеул. Ты же знаешь, как он об этом мечтает, – покачал он головой. – Но ты видела цены. Я сказал ему, что у нас не получится, и тема была закрыта. Я собирался все выбросить, но после взрыва вылетело из головы, – он снова вздохнул. – Мне следовало все рассказать, но я хотел сначала узнать цены. А потом уже нечего стало рассказывать.

– Но риэлтор пишет, будто ты возвращаешься в Корею.

– Ну конечно я так ей сказал. Если бы я сказал, что просто интересуюсь, у нее не было бы стимула мне помочь.

– Получается, ты не собирался переезжать обратно в Корею?

– Зачем? Мы столько вложили, чтобы оказаться здесь. Я даже сейчас хочу остаться здесь. А ты разве нет?

Лицо у него слегка перекосилось влево, глаза расширились от удивления. Так щенок смотрит на хозяина, и ей стало стыдно за устроенный допрос.

– А «Бухтаплаза»? – спросила она. – Я знаю, что ты не ездил в «Уолгрин» за присыпкой. Я помню, ты взял кукурузный крахмал.

Он накрыл ее руку своей.

– Я думал рассказать, но хотел защитить тебя. Я не хотел, чтобы тебе снова пришлось лгать ради меня, – он опустил глаза и провел пальцем по зеленоватым венам у нее на руке. – Это я купил шарики в «Центре праздника». Я хотел избавиться от демонстрантов. Я подумал, что если устроить замыкание и обвинить их, то полиция их заберет.

Комната закачалась. Она так и думала, заподозрила в тот момент, когда увидела шарики на фотографии, но ее все равно поразило его признание. Странно: вот он, ее муж, признался, что сокрыл от нее свое преступление, но это не вызвало у нее отторжения, ей стало легче, чем весь день. Он не обязан был признаваться. У нее не имелось никаких доказательств, только подозрения, он легко мог что-нибудь выдумать, но все же предпочел честность. Это придало ей надежду, что, возможно, и все остальное, сказанное им сегодня вечером, – правда.

– Ты поэтому ушел из ангара тем вечером? – спросила она. – Что-то пошло не так с шариками?

Он кивнул, закусив губу.

– Извини, нельзя было оставлять тебя одну. Но позвонили из полиции и сказали, что скоро приедут, чтобы снять с шариков отпечатки пальцев, чтобы у меня были доказательства вины демонстрантов, и их можно было привлечь к ответственности. И тут я понял, что не протирал шарики, а я не хочу, чтобы они обнаружили мои отпечатки, так что я пошел за ними. Я думал, это займет не дольше минуты, но сначала у меня не получалось их снять, а потом я заметил демонстрантов, испугался, что они могут что-нибудь натворить, и тогда позвонил тебе, сказал, что смогу вернуться только когда закончится последний сеанс.

– Поэтому Мэри была с тобой, она помогала? Она обо всем знала?

– Нет, – ответил он, и Янг почувствовала, будто камень с сердца упал. Одно дело, когда у мужа есть секреты, другое – когда он посвящает во все вашу дочь.

– Я просто попросил ее помочь мне снять шарики, – сказал Пак. – И она мне помогала, отыскала в сарае палки, чтобы дотянуться. Я даже пробовал поднять ее.

Янг посмотрела на сложенные на столе руки.

– Ю-бо, – сказал Пак. – Извини. Надо было раньше все рассказать. Больше я ничего не стану скрывать.

Она посмотрела ему в глаза и кивнула. Все его слова звучали осмысленно, наконец между ними не было лжи. Да, он совершил сомнительные поступки: соврал про работу в Сеуле, спрятал жестянку с сигаретами, не рассказал о шариках. Но все это мелкие проступки, нехорошие, но безвредные. Как белая ложь. У него действительно были четыре года работы в сфере ГБО в Сеуле, хотя и не в одном и том же месте, но какая разница? И что менялось от того, что он прятал коробочку с сигаретами, если он всего лишь смотрел на них, затыкал ими свои мысли? Сложнее с шариками, ведь если бы не короткое замыкание, он бы остался тем вечером в ангаре, сам выключил бы кислород и быстрее открыл бы люк. Но все же, огонь разожгла Элизабет, она несет ответственность за весь причиненный ущерб.

Янг коснулась пальцев Пака, сплетая их воедино. Она убедила себя, что зря сомневалась в муже. Но даже сказав, что поверила, что простила, что доверяет ему, она не могла понять, отчего у нее тяжело в душе, что кажется ей неправильным в его рассказе, что за мелочь скребется на задворках сознания, как долгоносик в мешке риса.

Только поздно ночью, лежа в кровати и вспоминая его рассказ как картинки из видео, она поняла, что не сходилось.

Если Мэри с Паком достаточно долго были вместе рядом со столбом, то почему сосед видел только одного?

Мэтт

Дождь его достал. Раньше, когда Жанин везла их домой, погода вообще напоминала ураган, но это было не так плохо. Быстрый, яростный стук тяжелых капель по машине был столь выраженным, что даже гром сквозь него прослушивался с трудом. Но столь массированное наступление непогоды в его удивляющей активности в какой-то мере даже успокаивало Мэтта. Он положил руку на люк в крыше над головой, представив себе давление воды, ударяющейся ему в кожу, щекочущей нервные окончания под толстыми шрамами так, чтобы он что-то почувствовал. Но когда они добрались до дома, ураган успокоился, теперь дождь просто накрапывал, шлепался об окошко в ванной, своей ненавязчивой мелодией заползал в вены, раздражал шею и плечи.

Он засунул руку под рубашку и потер кожу, большего он сделать не мог, ногтей у него не осталось. Забавно, он всегда считал ногти бесполезным рудиментом, и вот теперь ему их остро не хватает, чтобы впиться в собственное тело и поскрести. Он потер сильнее, надеясь, что это поможет, но гладкие шрамы на пальцах просто скользили по влажной коже, только усиливая зуд, дошедший по рукам уже до кистей, зарывающийся под непроницаемый слой шрама. Вдруг проступили укусы комаров со вчерашнего вечера у ручья, волдыри на руках стали алыми, как маки в поле.

Мэтт разделся и включил душ в режим массажа. Он зашел, мощная струя холодной воды пронзила его, подобно бомбе уничтожая зуд. Он сделал воду теплее, сунул голову под душ и попытался превратить рой мыслей в четкий список. Жанин любит списки, составляет их, даже когда они ссорятся (обсуждают, поправила бы она), чтобы доказать, что ее позиция логична и справедлива. «Я ни в чем тебя не обвиняю, – как-то сказала она. – Просто перечисляю факты. Вот, что мне известно. Факт первый: бла-бла-бла. Факт второй: бла-бла-бла.» У нее список фактов действовал отлично, ему сейчас надо было подойти с осторожностью и следовать ее методу. Он закрыл глаза и дышал, пытаясь сконцентрироваться на том, что ему известно: ни вопросов, ни домыслов, только пронумерованные факты.

Факт #1: Перед взрывом Жанин как-то выяснила, что записки ему писала Мэри, а не интерн в больнице.

Факт #2: Жанин была на «Субмарине Чудес» за полчаса до взрыва.

Факт #3: Жанин злилась, она поссорилась с Мэри, соврала ей (заявив, что он пожаловался ей на домогательства Мэри).

Факт #4: Жанин швырнула в Мэри сигареты «Кэмел», спички из «7-Элевен» и скомканный листок с логотипом «Эйч-Март» (связанный факт #4А: Элизабет утверждает, что она нашла тем же вечером в том же лесу сигареты «Кэмел», спички из «7-Элевен» и скомканный листок с логотипом «Эйч-Март».)

Факт #5: Жанин ни разу ему об этом не рассказывала. И ему, и полиции, и Эйбу она сказала, что весь вечер, когда произошел взрыв, она провела дома.

Больше всего его раздражал этот последний факт, ее секреты и ложь. Целый чертов год прошел, а она ни словом не обмолвилась о пачке сигарет, которые достала из его машины или карманов, или где еще она могла их найти, и фактически передала из рук в руки убийце. Все это время она позволяла ему делать вид, что эта история с сигаретами не имеет к нему никакого отношения, притворялась, что она не знает, что он притворяется. Боже.

Чертов список. Чертовы факты. Пора задавать вопросы. Что Жанин было и не было известно о них с Мэри? Когда она вообще все выяснила, и почему не пришла к нему? Зачем, ради всего святого, было за его спиной идти выяснять отношения с подростком, швырять мусор ей в лицо? Когда Мэри убежала, Жанин просто оставила предметы на земле, так что любой мог найти? Или она… могла ли Шеннон быть права, что кто бы ни выкинул предметы, он и является убийцей, могла ли она быть этим кем-то? Только зачем? Чтобы причинить боль ему? Мэри? Обоим?

Мэтт взял мочалку. Укусы комаров сводили его с ума, теплая вода пробудила их, каждая клеточка мозга молила хоть чем-то, чем угодно, вгрызться в кожу, расчесать волдыри, пока не пойдет кровь. Он тер, сильно и быстро, наслаждаясь ощущением мочалки, кусающей кожу, мятным ароматом мыла.

– Милый, ты здесь? – дверь душа приоткрылась.

– Я почти закончил, – ответил он.

– Эйб пришел, – Жанин выглядела напуганной, на лбу проступили извилистые морщины. – Сказал, ему надо немедленно с тобой поговорить. Выглядит расстроенным. Кажется, – она поднесла руку ко рту и принялась кусать ногти, – он узнал.

– Узнал что? – спросил Мэтт.

– Сам знаешь, что, – Жанин посмотрела прямо ему в глаза. – Про сигареты. Про тебя и Мэри.



Жанин оказалась права. Эйб был в возбуждении. Он пытался скрыть его, улыбаясь, поздоровался с Мэттом за руку (Мэтт терпеть не мог рукопожатия, ненавидел взгляд отвращения и любопытства, которое появлялось на лицах людей прежде, чем их нормальные руки косались его изуродованной, но это лучше, чем неловкость, если он притворится, что не заметил протянутой руки), но вел себя дергано, и голос не предвещал ничего хорошего, когда он сказал, что они должны поговорить наедине, сначала с Мэттом. Наверное, Жанин права, Эйб узнал о них с Мэри, как они курили, все это. Что еще заставило бы Эйба так смотреть на него (точнее, избегать взгляда), как будто он подозреваемый, а не главный свидетель.

Оставшись наедине, Эйб сказал:

– Мы вычислили, кто звонил с вопросами о поджоге.

Мэтт едва сдержался от шумного выдоха: дело все-таки не в Мэри. Облегчение, которое он испытал, заново показали Мэтту, каким он был дураком, творя нечто, что могло навлечь на него столько позора при малейшем риске быть обнаруженным.

– Отлично, и кто же это? Пак?

Эйб сложил руки домиком и поднес к подбородку, посмотрел на него, словно принимая решение.

– Мы к этому еще вернемся, но сначала я хочу, чтобы вы посмотрели на это, – он положил перед ним лист бумаги. – Это счет, по поводу которого вы отвечали на перекрестном допросе, тот, где есть запись о звонке в страховую. Взгляните на номер телефона и время каждого звонка и сообщите, если вы не узнаете какие-то звонки.

Мэтт просмотрел список. В основном звонки в голосовую почту, в больницу, на работу, Жанин. Один звонок в центр репродукции, что было необычно (этими вопросами занималась Жанин), но не чересчур, он мог и сам позвонить, если опаздывал.

– Нет. Единственный звонок, который выделяется, это звонок в страховую.

Эйб передал ему второй документ: снова счет, только без верхней строки с датой и номером телефона.

– А здесь? Что-нибудь бросается в глаза? – спросил Эйб.

Как и на первом листе, здесь были звонки на его автоответчик, в больницу, на работу, на работу Жанин.

– Нет, ничего странного, – ответил Мэтт.

– Если не учитывать звонок в страховую, можете ли вы сказать, что один из списков больше похож на звонки, которые вы совершаете в течение дня?

Мэтт еще раз просмотрел списки.

– Наверное, второй, я обычно не звоню в центр репродукции. А что? В чем дело?

Эйб коснулся листов на столе.

– Это выписки за один и тот же день. Это – он постучал по второму, – запись звонков с телефона Жанин, а не вашего.

Мэтт переводил взгляд с одного листа на другой. Что-то в словах Эйба «не вашего» звучало загадочно, с тем оттенком «Ага, попались!», к которому он так охотно прибегал в суде, и Мэтт чувствовал, что это важно, но соображать было тяжело. Что же он упустил?

– Насколько я понимаю, у вас одинаковые телефоны-раскладушки, и вы однажды их перепутали, как раз когда-то в районе дня звонка в страховую, верно?

Да? Вот в чем сложность с восстановлением событий прошлого: сейчас 21 августа 2008 стал Очень Важным Днем, днем Звонка, но тогда это просто был обычный день, наполненный теми же делами и консультациями, что и любой другой. Ну кто запомнит, перепутали они телефоны в тот день или в любой из многих похожих? Это, конечно, неудобно, но не стоит того, чтобы навечно отложиться в памяти.

Мэтт покачал головой.

– Я понятия не имею, когда именно это случилось. Да и какая разница… Постойте, вы намекаете, что… Жанин могла звонить в страховую?

Эйб промолчал, просто смотрел на него отстраненным, ничего не выражающим взглядом.

– Вам это сообщил парень из клиентской службы? – спросил Мэтт. – Расскажите. Немедленно.

Эйб прищурился.

– Звонил не Пак. Звонивший говорил на нормальном английском, без акцента. У них тогда проходило какое-то исследование в целях маркетинга, и они обязаны были записывать любые подобные странности.

Мэтт покачал головой.

– Да нет. Это не может быть Жанин. У нее повода не было. Зачем ей звонить?

– Ну, будь вы Шеннон Ог, вы могли бы сказать, что она сговорилась с Паком, чтобы получить 1,3 миллиона долларов, и позвонила, чтобы убедиться, что страховая заплатит, если они реализуют свой план, подожгут ангар и обвинят во всем третье лицо.

Мэтт посмотрел Эйбу в глаза, тот даже не мигал, словно боялся упустить малейшую деталь его реакции.

– А вы? Вы что скажете? – спросил Мэтт.

Губы Эйба расслабились в полуулыбке или ухмылке, Мэтт не мог сказать наверняка.

– Естественно, все зависит от того, что можете рассказать вы и Жанин. Но я надеюсь, что смогу обвинить Шеннон в типичной театральности. Просто напросто супруги перепутали телефоны, а жена совершала стандартные деловые звонки, один из которых случайно оказался звонком в страховую, чтобы проверить их работу для дела, которое она ведет в роли медицинского консультанта.

Мэтта напугало, как эти юристы умеют взять набор фактов и перевернуть их с ног на голову. Не то чтобы в медицине такого не бывало, два доктора могли поставить прямо противоположные диагнозы при одинаковых симптомах, такое постоянно случалось. Но доктора хотя бы пытались установить правду. У Мэтта сложилось ощущение, что правда волновала Эйба лишь в той мере, в какой она не противоречила его теории, но не более того. Любые новые улики, не встраивавшиеся в картинку, не могли заставить его изменить свою позицию, а только требовали поверхностного объяснения.

– Итак, я спрошу еще раз, – сказал Эйб. – Вы случайно перепутали телефоны 21 августа 2008 года? Позвольте напомнить, что вы сами сказали, что список звонков с номера Жанин, – Эйб коснулся второго листа, – больше похож на ваши обычные звонки.

Вопрос все подтвердил. Эйб не говорил о том, чтобы установить правду, но пытался навести его на то, чтобы он поддержал ту версию событий, которая позволит отбросить в сторону Мешающие Улики. Его бесило, что он стал пешкой под управлением Эйба. Но если он не пойдет на поводу, Эйб начнет задавать новые вопросы к Жанин и о Жанин, а этого допустить нельзя. Мэтт кивнул.

– Навреное, мы действительно перепутали телефоны 21 августа.

– Я могу предположить, что, будучи консультантом и свободно говоря по-английски, Жанин брала на себя многие деловые вопросы, в том числе и вопросы страхования. Это соответствует вашим воспоминаниям?

– Да, – ответил Мэтт. – Соответствует.



Он вышел на улицу и посмотрел на тени на занавесках, отбрасываемые Эйбом и Жанин, сидящими друг напротив друга за столом, как соперники в шахматной игре. Дождь был слабым и ленивым, повторяя его собственное состояние. Казалось, будто облака устали от грома и теперь впали в забытье, лишь иногда пуская теплую слюну. Мэтт ненавидел летнюю морось после урагана, ему неприятно было то, какой набухшей и липкой становилась кожа. Но сегодня вечером эта жалкая погода казалась уместной. Туманный воздух тяжело ложился в легкие, притягивая его к земле.

Ему вполне хватало того, что он знал раньше: прямо перед взрывом Жанин была поблизости и держала в руках орудие убийства, сгорая от ярости. Но добавьте сюда Факт #6, любезно предоставленный Эйбом: это она позвонила в компанию, где застрахована «Субмарина Чудес» и спросила об условиях покрытия страховки от пожара всего за неделю до того, как пожар уничтожил предприятие. Вот черт!

Когда он увидел, как тени встали и вышли из комнаты, а потом услышал скрип закрывающейся входной двери, у него мелькнула мысль сбежать, ведь насколько легче и приятнее окажутся следующие несколько часов, если просто сесть в машину и покататься по кольцевой дороге под оглушительный рокот. Но вместо этого он пошел в кухню, не удосужившись снять ботинки, как просила его Жанин, достал из холодильника Танкерей и хлебнул. К черту ботинки, к черту чашку.

Ледяная жидкость прошла вниз, обжигая горло и устраиваясь в горячем бассейне живота. Почти мгновенно тепло разлилось по телу до кончиков пальцев, клеточка за клеточкой, как эффект домино: длинный сложный узор из тысячи костяшек, падает одна деталь за другой, но так быстро, что между падением первой и последней проходит лишь пара секунд.

Мэтт еще раз поднес бутылку ко рту, когда вошла Жанин.

– Поверить не могу, что ты это сделал, – сказала она.

Он медленно отставил бутылку. Язык покалывало, он почти онемел.

Жанин отобрала у него бутылку и резко поставила на стол, он поморщился от громкого звона стекла о гранитную столешницу.

– Эйб сообщил: ты утверждаешь, что это я позвонила в страховую. Какого черта ты говоришь такое, тем более прокурору? Как ты вообще мог такое подумать?

Мэтт думал было возразить, объяснить, что он не совсем это сказал, только, что есть такая возможность, но какая разница? Зачем ходить вокруг да около, если можно сразу перейти к делу? Он посмотрел на Жанин, набрал воздуха в легкие и сказал:

– Я знаю, что ты делала вечером перед взрывом. Ты встречалась с Мэри.

Ощущение, что он листает книгу по распознаванию эмоций, по которой Элизабет занималась с Генри, где каждая картинка отражала одну эмоцию. Потрясение. Паника. Страх. Любопытство. Облегчение. Все промелькнуло на лице Жанин и наконец оставило последнее чувство: обреченность. Она отвела взгляд.

– Почему ты мне не рассказывала? – спросил Мэтт. – Ни слова за целый год? О чем ты думала?

Лицо Жанин изменилось. Защитная маска слетела, ей на смену пришло совершенно иное выражение, казалось, перед ним уже другой человек. Как бык, готовясь к нападению, опускает подбородок, сужает зрачки и приобретает совсем иной вид, так и Жанин мгновенно изменилась, почувствовав, что сдерживаемый гнев вскипел и готов воспламениться.

– Это ты мне говоришь, как себя вести? Да ты серьезно? А как насчет твоих сигарет и спичек, записок, которые ты писал несовершеннолетней девчонке? Ты как-то не спешил прийти ко мне облегчить душу. Так кто тут хранит обличительные тайны?

Слова Жанин сосульками пронзали окружавшее его алкогольное тепло. Конечно, она права. Кто он такой, чтобы строить из себя добродетель? Это он все начал, прятки, ложь, секреты. Он почувствовал, как каждый мускул сдулся и опал, от бровей и до икр ног.

– Ты права, – сказал он. – Мне давно следовало все рассказать.

Его притворное извинение, кажется, выпустило гнев Жанин, морщины вокруг бровей смягчились по краям.

– Так расскажи. Все.

Забавно, он страшился того момента, когда ему придется рассказать ей о Мэри, и вот, момент настал, а ему было так легко. Он начал с правды, поведал ей, как нервничал из-за всей этой истории вокруг бесплодия, как спонтанно купил сигареты, возможно, в знак протеста. Это признание ослабляло его позицию в споре, да и в браке в целом, но ложь такая штука: если что-то действительно нужно спрятать, то необходимо замаскировать это зернами постыдной правды. Как же легко оказалось закрепить ложь среди эпизодов уязвленной гордости, а потом переплести детали, чтобы создать достоверный рассказ. Он сказал, что Мэри застала его курящим у ручья, и он разрешил ей тоже взять сигарету, хотя она еще маленькая (правда), что он чувствовал себя виноватым (правда, хотя дело и не в курении) и решил больше так не делать (ложь), а потом она попросила его купить еще сигарет для нее и ее друзей (ложь), и она стала оставлять ему записки, в которых просила встретиться (правда), принести ей сигарет (ложь), но он не обращал на них внимания (ложь), он получил, наверное, с десяток записок (правда), когда наконец решил положить всему конец (правда, хотя, опять же, дело не в курении) и отправил ей ту последнюю записку, в которой хотел со всем покончить и просил встретиться тем вечером в четверть девятого (правда).

– Получается, сигареты, которые я нашла – те самые, которые ты купил в первый день? – спросила Жанин.

Мэтт согласился, да, конечно, он купил всего одну пачку (ложь). А потом сказал то, что было правдой в наибольшей и наименьшей степени одновременно:

– По крайней мере, это было только один раз.

Правда здесь заключалась в том, что «это» случилось всего один раз, жуткий, унизительный, когда они отмечали день рождения Мэри, и она споткнулась и упала на него. А если вести речь о курении, это было ложью.

Он договорил, и Жанин с минуту молчала. Она сидела по другую сторону стола и смотрела на него, не говоря ни слова, словно пытаясь прочитать что-то у него на лице. Он не отводил взгляд, смотрел ей прямо в глаза, словно спрашивая, рискнет ли она не поверить ему. Наконец она отвела взгляд и сказала:

– Почему ты не рассказал обо всем вечером накануне взрыва, когда я нашла ту записку?

– Ты ее знаешь. Мы дружим с ее родителями, и ты могла посчитать своим долгом им все рассказать, а мне не казалось это такой серьезной вещью. Досадно, да, но… – он пожал плечами. – А как ты узнала? В смысле, что это не интерн?

– На следующий день я проходила мимо твоей машины на больничной парковке и увидела записку на сиденье с просьбой о встрече в 20:15.

Ерунда. Он не мог оставить записку на видном месте. Готов поспорить, что она все утро копалась в его карманах, письмах и даже мусоре.

– Учитывая, что сеанс ГБО заканчивается после восьми вечера, я поняла, что круг людей, с кем ты мог бы встречаться, ограничен. Уж точно не интерн в больнице. Тогда я покопалась в машине и нашла еще одну записку, упоминавшую подготовительные курсы. Тогда все стало ясно.

Он помнил эту записку. Мэри обычно оставляла листки под дворником, но в тот день лил дождь, и она воспользовалась запасным ключом, хранившимся в магнитном держателе под днищем машины, и прикрепила бумажку к рулю. Она нарисовала на ней улыбающуюся рожицу, и он еще посмеялся над ее юностью и невинностью.

– Так почему же ты не пришла поговорить со мной? – спросил Мэтт аккуратно и мягко, чтобы вопрос звучал как простое любопытство, а не обвинение.

– Сама не знаю. Наверное, я не знала, что происходит, поэтому поехала посмотреть. Но сеанс задерживался, и она была там одна, так что я… – Жанин уставилась на свои руки, водя указательным пальцем одной руки по линиям на ладони второй, как предсказательница. – А как ты узнал?

– Я ездил поговорить с ней вечером. Эйб упомянул, что она будет давать показания, а я целый год с ней не общался и решил выяснить, что она собирается рассказывать, понимаешь?

Жанин медленно кивнула, почти неуловимо, и ему показалось, что он заметил облегчение, проскользнувшее по ее лицу при словах, что он весь год не общался с Мэри.

– Я думала, она ничего не помнит, – сказала Жанин. – Так Янг говорила.

– Она могла забыть взрыв. Но она отлично помнит твое, – Мэтт запнулся, подыскивая слово, – посещение тем вечером. Она рассказала мне только потому, что думала, я и так знаю.

Мэтту очень хотелось спросить «Какого черта ты мне не рассказала?», но он буквально проглотил эти слова, рвавшиеся из его горла. Он быстро выучил, что ссоры в браке – как качели. Надо осторожно отмерять обвинения. Если накидать сразу много на одного человека, дать качелям опуститься до земли, он может просто встать и уйти, и ты полетишь об землю.

Жанин грызла кожу вокруг ногтей. Через некоторое время она сказала:

– Я не видела в этом необходимости. В том, чтобы тебе рассказывать. Люди погибли, ты получил ожоги, она в коме, а записки и наш разговор казались такой глупостью. Мелочь. Казалось, это уже не имеет никакого значения.

Только вот ты там была, на месте происшествия, во время происшествия, с орудием в руках, подумалось Мэтту. Полиция может решить, что это важно.

Словно угадав его мысли, поняв, как звучало ее оправдание, Жанин сказала:

– Когда полиция принялась говорить о сигаретах, я подумала было рассказать, но что я могла сказать? Я проехала целый час, чтобы попросить девочку-подростка перестать заваливать моего мужа записками? Ах да, еще, перед уходом, я дала ей сигареты и спички, возможно, те самые, которые потом послужили причиной взрыва.

Дала. Хотя его удивляло, как Жанин заставила прозвучать все так, словно она не швырнула эту гадость, а подарила, он понял, что в выборе слова есть кое-что поважнее. Дала означало, что получатель, Мэри, взяла предметы.

– Постой, после того, как ты, хм, дала ей все это, она их уронила? Или ушла, оставив рядом с тобой? Или ты ушла, оставив ее с этими предметами?

Алкоголь плескался у него в мозгу, мешал думать, но это казалось почему-то важным.

– Что? Понятия не имею. Какая разница? Мы обе ушли. Я знаю только, что велела ей держаться от тебя подальше и не посылать больше никаких записок.

Жанин говорила еще что-то о том, как сигареты остались в лесу, и ей становилось плохо при мысли об Элизабет, явно психически нездоровой женщине, которая случайно нашла сигареты в самый неподходящий момент и использовала их для убийства, но Мэтт мог думать только о том, кто последним держал эти сигареты. Если считать, что последней их держала Жанин, приходится рассматривать возможность, что она и осуществила поджог. Но если Жанин ушла первой, если последней их видела Мэри, может ли быть так, что она…

– Завтра Эйб попросил меня записать образец моего голоса, – сказала Жанин.

– Что?

– Он просит меня записать мой голос, чтобы они могли дать его прослушать тому сотруднику из клиентской службы. Чушь. Двухминутный разговор год назад. Без шансов, что он вспомнит голос, который слышал год назад. Он же даже не знает, мужчина звонил или женщина. Он знает только, что звонивший говорил по-английски без акцента, что бы это ни значило. А теперь подумай, сколько людей могли на минутку взять твой телефон. Не понимаю, зачем это Эйбу.

По-английски без акцента. Могли взять телефон. Тут ему пришло в голову то, что он игнорировал все это время, ему просто не приходила в голову такая возможность, как же он был слеп.

Мэри знала, где он прятал запасной ключ от машины. Она могла открыть машину, достать телефон и делать, что захочет. И она идеально говорила по-английски. Без акцента.

Суд: день четвертый

Четверг, 20 августа, 2009

Жанин

Если почитать статьи в интернете, кажется, что все просто: расслабься, дыши спокойно, чтобы снизить пульс, частоту дыхания и давление, и профит, можно врать сколько влезет! Только сколько бы она ни сидела в позе йогов, представляя себе океанские волны и глубоко дыша, каждый раз, когда она вспоминала телефон Мэтта, не говоря уже о том звонке, ее кровь из ленивого ручейка превращалась в бурлящие потоки и вихри пятой категории сложности, словно предчувствовала опасность и стремилась убежать, немедленно, и заставляла сердце работать в режиме паники.

Иронично, что после всех ее проступков, после всего вранья, именно звонок в страховую, даже не сам звонок, а то, что они в тот день перепутали телефоны, угрожает разрушить ее мир. Еще большая ирония в том, что ей не надо было звонить. Она легко могла поискать ответ в интернете или даже просто догадаться: ну какая страховка от пожара не покрывает случай поджога? Но Пак сбил ее с толку – сначала не успокаивался по поводу сигарет, потом нерешительно ходил вокруг да около, начал говорить, что возможно, вся затея это большая ошибка, так что она решила на всякий случай все-таки позвонить в страховую. И подумать только, она сделала это ровно в тот день, когда у нее оказался телефон Мэтта! Перепутай они телефоны в другой день или позвони она с рабочего телефона (а ведь стоял на столе, прямо под рукой!), в выписке звонков не было бы ничего подозрительного, все было бы хорошо.

Ей надо было рассказать правду два дня назад, когда Шеннон впервые завела разговор об этом звонке (ну, не всю правду, но хотя бы про звонок). Надо было признаться Эйбу и придумать какое-нибудь разумное оправдание, например, что хотела убедиться, что вложения ее родителей в «Субмарину Чудес» полностью застрахованы. Они бы посмеялись над ретивостью Шеннон, готовой заклеймить Пака как убийцу лишь на том основании, что рассеянный супруг Жанин взял утром не тот телефон. Но то, как она нацелилась на Пака, заставило Жанин паниковать, гадать, а что произойдет, если Шеннон примется за нее, начнет расследовать ее звонки, ее мотивы, рыться в ее телефонных выписках, включая, быть может, и данные с вышек сотовой связи. Что сделает Шеннон, если узнает, что Жанин была поблизости всего за несколько минут до взрыва, что она держала в руках ту самую пачку «Кэмел», и что она весь год это скрывала? Разве она не ухватится за звонок в страховую, не использует его как доказательство ее мотива для поджога и, может, даже убийства?

Так легко было ничего не делать, ничего не говорить. А когда момент был упущен, она уже не могла ничего рассказать. Ко лжи нужно подходить очень ответственно. Солгал один раз – и все, пути назад нет, надо держаться своей версии. Вчера вечером, когда Эйб сел и рассказал, что именно произошло, вплоть до смены телефонов, она подумала: «Он знает. Он все знает». Но все же она не смогла признаться, не могла стерпеть унижения быть уличенной во лжи. И чем больше он ей выкладывал: как они нашли сотрудника клиентской службы, как они скоро получат запись, тем настойчивее Жанин твердила: это не она. В тот момент он мог бы даже показать ей видеозапись ее звонка или еще что-то неоспоримое, и все равно она бы все отрицала, ответила бы какую-нибудь чушь, вроде «Это фальшивая запись, монтаж». В этом проявилась бы ее верность – своей истории, самой себе.

Вчера вечером, после признания Мэтта, после его мольбы об искренности, она подумывала рассказать ему. Но чтобы объяснить, почему она соврала насчет звонка, придется рассказать ему все: и о сделке с Паком, и об их решении держать все в тайне и о том, как она перехватывала его банковские выписки, чтобы скрыть платежи, которые она так старательно разбила на много транзакций на протяжении многих месяцев. Она не была уверена, что их брак все это переживет.

Наверное, она могла бы это сделать, признаться Мэтту, если бы его собственное признание относительно Мэри оказалось столь грязным, как она ожидала. Но его рассказ оказался таким безобидным, лишенным дурных помыслов, что она почувствовала себя дурой за то, как отреагировала в день взрыва (подразумеваем, что он в любом случае произойдет), что она не смогла.

И вот теперь она направляется в кабинет к прокурору по делу об убийстве, чтобы записать образец своего голоса. Этого она не боялась. Нет ни малейшего шанса, что сотрудник фирмы вспомнит голос из двухминутного разговора год назад. Но детектор лжи (Эйб бросил мимоходом: «Если образец голоса ничего не даст, есть еще полиграф»)… Каково это будет, сидеть за односторонним зеркалом, привязанной к аппарату, отвечая на один вопрос за другим, зная, что ее тело: легкие, сердце, кровь, – предают ее?

Она должна его победить. Иного выхода нет. Вот статья о том, как пройти тест на полиграфе, надавливая ногой на канцелярскую кнопку, спрятанную в ботинке, во время ответа на первые «контрольные» вопросы. Теория основана на том, что боль запускает те же физиологические процессы, что и ложь, так что они не смогут потом отличить правдивые ответы от лжи. Звучит осмысленно. Может сработать.

Жанин закрыла браузер. Открыла настройки, очистила историю поиска, вышла из аккаунта и выключила компьютер. Она на цыпочках прошла в свою комнату, стараясь не разбудить Мэтта, и принялась искать в шкафу кнопки.

Мэтт

Мэри была одета так, как всегда одевалась в его снах: красный сарафан, в котором она была во время их последней встречи прошлым летом, на свое семнадцатилетие. Как и во всех его снах, Мэтт сказал, что она обворожительна, и поцеловал ее. Сначала осторожно, лишь коснулся губами ее сжатых губ, потом сильнее, посасывая ее нижнюю губу, втягивая в себя ее пухлость, сжимая между собственными губами. Он приспустил тонкие бретельки, коснулся ее груди, почувствовал, как обретают твердость податливые соски. В этот момент он во сне всегда понимает, что это только сон, что только во сне его пальцы могут что-то почувствовать.

В реальности же он притворялся, что не обратил на платье внимания. В среду перед взрывом он пошел к ручью в обычное время (20:15), она сидела на бревне с зажженной сигаретой в одной руке и пластиковым стаканчиком в другой, ссутулившись, как старуха после долгого, тяжелого дня. Ее одиночество было заразно, ему захотелось ее обнять, заменить отчаяние чем-нибудь, чем угодно. Но вместо этого он сел и сказал: «Привет», вкладывая в голос легкость, которой на самом деле не ощущал.

– Присоединяйся, – сказала она, протягивая ему еще один стаканчик с прозрачной жидкостью.

– Что это? – спросил он, но не успел договорить, как почувствовал запах и рассмеялся. – Персиковый шнапс? Да ты шутишь. Я лет десять такого не пил, – этот напиток любила его подружка в университете. Он вернул стаканчик. – Я не могу это принять. Тебе еще пять лет до возраста, когда разрешено пить.

– На самом деле, четыре. У меня сегодня день рождения, – она подтолкнула к нему стаканчик.

– Вау. Что же ты не празднуешь с друзьями? – спросил он, не зная наверняка, что уместно сказать.

– Я приглашала пару человек с курсов, но они заняты, – ответила она и, наверное, заметила жалость у него во взгляде, потому что пожала плечами и продолжила с наигранным весельем: – да ладно, я здесь, ты тоже. Давай, выпей со мной. Один раз. Не могу же я пить в одиночестве в свой день рождения. Это дурная примета, что-то такое.

Глупость. Но ее взгляд, то, как губы растянулись в широкую улыбку, обнажив оба ряда зубов, а глаза были припухшими и блестели, словно она плакала, напомнили ему о детском пазле, где нужно соединить две половинки лица, и ребенок соединяет грустный лоб с веселым ртом. Он посмотрел на ее натянутую улыбку, смесь надежды и мольбы в приподнятых бровях, и взял стаканчик.

– С днем рождения! – сказал он и залпом выпил.

Они просидели так час, второй, пили и болтали, болтали и снова пили. Мэри рассказала, что хотя она теперь все время говорит по-английски, сны ей до сих пор снятся на корейском. Мэтт поведал, что этот ручей напоминает ему о собаке, которая у него была в детстве, он похоронил ее у точно такого же ручья. Они немного поспорили, какого цвета небо: красно-оранжевое (Мэри) или красно-фиолетовое (Мэтт), и что лучше. Мэри рассказала, как всегда ненавидела толпы в Сеуле: переполненные улицы, автобусы, школы, и как теперь ей их не хватало. Заверила, что жизнь здесь не дает ей чувства умиротворенности, а только одиночества и иногда потерянности. Она вспомнила, как боялась идти здесь в школу, как пыталась поздороваться с ребятами своего возраста в городе, и ни один не ответил, только смотрели на нее с таким видом: «Вали туда, откуда приехала». А потом она подслушала, как дело ее семьи обозвали «китайской вудовщиной». Мэтт поделился, как Жанин отказывается даже думать об усыновлении, как он подстраивает свой график выходных, чтобы не совпасть с Жанин, чтобы не оставаться с ней в доме наедине.

Около десяти вечера, когда последние всполохи заката угасли и темнота наконец окутала их, Мэри встала, сказала, что у нее кружится голова и ей нужна вода. Он тоже поднялся, сказал, что ему уже пора ехать, и тут она споткнулась о камень и упала, задев его. Он попытался поддержать ее, но тоже споткнулся, и они оба упали на землю, смеясь, она сверху.

Они попробовали подняться, но от опьянения запутались, ее бедра вжались ему в пах, у него встал. Он старался удержаться, напоминал себе, что ему тридцать три, а ей семнадцать, это наверняка тяжкое преступление. Только вот он не ощущал себя на тридцать. Это не было обычное «Я не ощущаю своего возраста», он чувствовал себя как подросток-волонтер из больницы, удивляющийся обращению «сэр». Наверное, дело было в персиковом шнапсе. Не столько в самом алкоголе (хотя он тоже сыграл свою роль), сколько в том, как он обжигал горло и горячо растекался внутри, оставляя сладкий липкий привкус во рту и необычные ощущения в носу. Словно машина времени мгновенно перенесла его в те дни, когда он напивался с девчонкой, часами целовался, а потом дрочил. И вот теперь он сидит здесь, напившись этой дряни, наболтавшись о всякой ерунде, как он не болтал с окончания университета, и чувствует себя молодым. Да и Мэри в этом невообразимо соблазнительном, обманчивом платье не выглядела невинной девушкой.

Он ее поцеловал. А может, это она его поцеловала? Голова у него затуманилась, думать не получалось. Потом он подвергнет доскональному анализу каждое мгновение воспоминаний об этом моменте в поисках признаков, что она не наслаждалась так, как ему казалось. Она ерзала, пытаясь оттолкнуться? Она бормотала «нет», хотя бы тихо? Он пытался задавать себе разные вопросы, но, казалось, забыл все, кроме ее тела, касавшегося его, а ее реакция, ее звуки и движения не имели никакого значения. Он закрыл глаза, сосредоточился на ощущении поцелуя, а также свежести ее губ, языка и зубов, усилившей иллюзию возвращения в юность. Он мечтал, чтобы этот момент, эти простые физические ощущения не заканчивались, поэтому он обнял ее, положил одну руку ей на макушку, чтобы удерживать ее рот у своего, а другую – ей на бедра, прижимал ее таз к своему, как трутся друг о друга подростки. Он ощутил глубокий прилив все нарастающего давления в мошонке. Ему нужна разрядка. Прямо сейчас. С закрытыми глазами он расстегнул штаны, взял ее руку и засунул себе в трусы. Он накрыл ее пальцы своей рукой, положил ее пальцы себе на пенис и, крепко удерживая их, показал им ритм движений вверх и вниз. Знакомые ощущения от мастурбации сочетались с новой гладкостью ее губ и ладоней, которые погружали его в лихорадочное забытье.

Это случилось быстро, слишком быстро. Пульсация сокращений была настолько сильной, что причиняла наслаждение и боль, посылая искры прямо до пальцев ног. Громкий алкогольный гул заткнул ему уши, белые вспышки сжигали веки изнутри. Он ослаб и отпустил голову и руку Мэри.

Мир вращался вокруг, он откинулся назад и почувствовал, как что-то сдавило ему грудь – слабо, нерешительно, и сразу отпустило. Он открыл глаза. Голова кружилась, мир вертелся, но он увидел маленькую ручку у себя на груди, ручку Мэри. Она дрожала. А чуть выше овал открытого рта, широко распахнутые глаза, уставившиеся на липкую ладонь, а потом на него и на все еще не обмякший пенис. Страх. Потрясение. А более всего смятение, словно она ничего не понимала, не знала, что покрывает ее пальцы, что за штука торчит у него из штанов. Не знала как ребенок. Как маленькая девочка.

Он убежал. Он ничего не помнил, не смог вспомнить, как встал, тем более как сумел настолько пьяный доехать на машине домой. Когда он проснулся на следующее утро, похмелье терзало его тело, и какой-то миг он отчаянно надеялся, что все это было алкогольным бредом. Но засохшее пятно спермы на трусах и грязь, покрывавшая ботинки, подтвердили, что воспоминания реальны. Охвативший его стыд вернул вчерашний гул в ушах и белые вспышки в глазах.

С того вечера он с Мэри не говорил. Он пытался объяснить, извиниться (а еще, если уж быть до конца честным, выяснить, сказала ли она кому-нибудь), но она его избегала. Ему удалось оставить ей несколько записок – он нашел ее машину на парковке у подготовительных курсов, но она написала в ответ: «Не понимаю, зачем что-то обсуждать. Давай просто все забудем». А он не мог просто так забыть, не мог так легко ее отпустить. Поэтому он оставил ей ту злополучную записку на бумаге с логотипом «Эйч-Март», которую в итоге его жена бросила ей в лицо, обвинив ее в том, что она его преследует.

Этот кошмар случился уже год назад, но стыд, вина и унижение того вечера остались. Они завязались в крепкий узел, спрятались внутри. Но когда бы он ни думал о Мэри, а иногда и просто так, когда он ел или вел машину, или смотрел телевизор, узел стыда разматывался.

В тот вечер он в последний раз испытал оргазм. Дело не только в Мэри, повлияли еще взрыв и ампутация. Этот тройной удар выбил из него всякие остатки сексуального желания. Он пытался заняться сексом. Но когда он в первый раз попробовал начать обычные прелюдии, водил большими пальцами вокруг сосков Жанин, он осознал, что ничего не чувствует. Он не понимал, давит он слишком сильно или слишком слабо, не мог определить ее готовность, почувствовав проступающую влагу. На реабилитации его учили печатать, есть, даже подтираться остатком руки, напоминавшим бейсбольную перчатку. Но никаких лекций по ублажению жены, никаких альтернативных техник наслаждения. Ему хотелось кричать от осознания, что еще одна частичка его жизни уничтожена взрывом, и он не мог испытать эрекцию.

Жанин пробовала делать ему минет, и это даже почти сработало, но он совершил ошибку, открыл глаза. Призрачная пелена лунного света освещала длинную завесу волос Жанин, раскачивающуюся по мере того, как она двигала головой вверх и вниз. Это напомнило ему Мэри, то, как развевались ее волосы вокруг лица, когда она оттолкнулась от него. Он сразу обмяк.

С этого началась импотенция Мэтта. Жанин, вот святая, продолжала пытаться, прибегала ко всяким разным штуковинам, которые раньше считала унизительными для женщины: В ход шли откровенное белье, дилдо, порно, но ничто не могло прогнать ощущение неуклюжести и неуместности в постели, приправленные стыдом за Мэри, и он не мог ничего добиться, даже сам. Он один раз попытался (в ванной после того, как попытка Жанин провалилась, запаниковав, что навсегда утратил способность), но рука ощущалась чужой, гладкость и выпуклость шрамов усиливали трение, это было вовсе не похоже на мастурбацию. То, как он видел пенис в руке, но не чувствовал его, давало ощущение, что это не он сам себя касается, а какой-то незнакомец, он испытал трепет новизны. А потом он подумал, неужели его правда возбуждает мысль о том, что рука незнакомого мужчины трогает его?

Несколько раз у него чуть не случались ночные поллюции, которые Мэтту казались еще хуже, чем вообще ничего (сиюсекундное наслаждение не стоило жалкого возврата в подростковое время), но сейчас он начал о них молиться, чтобы убедиться, что не потерял способность к оргазму, что она просто дремлет. Проблема в том, что в его снах все время была Мэри, и глубоко засевшая вина за педофилические мысли будили его. Вплоть до сегодняшней ночи.

Сегодня он зашел дальше. Снял с нее трусики. Позволил ей снять его штаны и белье. Он забрался наверх, раздвинул ее ноги, поднял искалеченные руки и сказал: «Ты меня уничтожила». «Ты первый меня уничтожил», – ответила она и приподняла бедра, чтобы он зашел в нее, глубже, влажнее, гораздо реальнее, чем он испытывал это в последние годы, а может быть, и в жизни. Когда он закончил, Мэри во сне закричала и разбилась на миллион осколков, крошечные частички стеклянной ее медленно полетели в него, впились в кожу, распространяя искры тепла и счастья по всему телу.

– Милый, ты встаешь? – разбудил его голос Жанин. Он сжал одеяло и повернулся, притворяясь, что спит, а она объясняла, что уходит пораньше, чтобы записать голос для полиции. Он не шевелился, пока она не ушла. Услышав, как уезжает машина, он пошел в ванную. Включил воду и принялся отстирывать белье.

Янг

Проснувшись, она первым делом обратила внимание на солнечный свет. Кривая прорезь в стене, служившая им окном, была слишком маленькой, чтобы пропускать много света. Но когда солнце бывало в таком положении, как сейчас, утром, забиралось выше деревьев, ровно на середину их самодельного окошка, идеально вписываясь в квадратную дырку, оно лилось внутрь квадратным световым потоком, таким интенсивным, что поначалу он казался чем-то плотным, а потом постепенно трансформировался в неземное сияние, наполнявшее всю хижину и создававшее ощущение сказки. Частицы пыли парили и поблескивали на полотне солнечного света. Птицы щебетали.

Особенность жизни в лесной глуши в том, что безлунными ночами, как прошлая, становится очень темно. Это не просто отсутствие света, темнота становится плотной, приобретает форму. Чернильная чернота настолько полная, что неважно, открыты глаза или закрыты. Большую часть ночи она пролежала без сна, слушала, как дождь барабанит по крыше, вдыхала сырой воздух и сопротивлялась сильному желанию разбудить Пака. Она верила, что с любой проблемой надо переспать, прежде чем что-либо предпринимать. Удивительно, что все американские статьи пропагандируют важность улаживания споров вечером («Не ложись спать злым!»), ведь это так противоречит здравому смыслу. Ночь – худшее время для ссор, ее мрачность подчеркивает ненадежность, усиливает подозрения. А если подождать, просыпаясь, чувствуешь себя лучше, более разумным и милосердным, прошедшее время и свет нового дня остужают эмоции и ослабляют их воздействие.

Правда, не всегда. Вот он, новый день: дождь прекратился, облака рассеялись, воздух просветлел, – но тревоги прошлой ночи не стали казаться несущественными, наоборот, словно коридор времени зацементировал реальность изменившегося мира, в котором ее муж стал лжецом и, быть может, убийцей. В сюрреальной расплывчивости ночи оставалась возможность, что эта новая реальность обманчива, что утро ее очистит и выбросит.

Янг поднялась. Записка на подушке Пака гласила: «Я вышел подышать свежим воздухом. Вернусь к 8:30». Она взглянула на часы. 8:04. Слишком рано, чтобы начинать расследование рассказа Пака: навестить их соседа мистера Спинума, позвонить риелтору, который прислал список квартир в Сеуле, поискать переписку Пака с братом с библиотечного компьютера. Но одно сделать сейчас она все же могла – спросить Мэри, чем именно она занималась с Паком вечером перед взрывом, минуту за минутой.

Янг дважды топнула ногой перед занавешенным углом Мэри, изображая стук в дверь, и сказала по-корейски: «Мэри, просыпайся». Трудно было предугадать, что сильнее рассердит Мэри – если она будет говорить по-английски («Да никто не понимает, что ты говоришь!») или по-корейски («Неудивительно, что у тебя такой плохой английский, надо больше практиковаться!»), Но сейчас Янг совсем не хотела, чтобы иностранный язык помешал их беседе. Переход с английского на корейский удваивал ее IQ, усиливал ее красноречие и контроль, а они были ей нужны, чтобы докопаться до малейших подробностей. «Просыпайся», – сказала она громче, снова топая. Ничего.

Вдруг она вспомнила: сегодня день рождения Мэри. В Корее они всегда очень суетились в ее дни рождения, украшали ночью комнату плакатами и растяжками, чтобы удивить ее, когда она проснется. В Америке Янг перестала так делать: из-за работы в магазине у нее не оставалось времени ни на что сверх основных потребностей, но Мэри все равно могла ожидать чего-то необычного в этот переломный момент, в день своего восемнадцатилетия.

– С днем рождения, – произнесла Янг. – Я очень хочу видеть мою восемнадцатилетнюю дочь. Можно я войду?

Никакого ответа. Ни шуршания простыней, ни храпа, ни глубоких вздохов во сне.

– Мэри? – позвала Янг и отдернула шторку.

Мэри там не было. Ее матрас был свернут в углу, как и прошлым вечером, подушки и одеяла не было. Мэри здесь не спала. Но она же вернулась домой вчера вечером. Около полуночи в окно ворвался свет фар, а потом скрипнула входная дверь. Могла ли она снова уйти так, что Янг не заметила?

Она выбежала. Машина на месте, но Мэри в ней не было. Она побежала к сараю. Пусто. Вокруг не было ни клочка сухой земли, на котором можно было бы переночевать, нигде, куда можно дойти пешком.

Тут воображение нарисовало ей картинку. Ее дочь лежит на спине в темной металлической трубе.

Она точно знала, где ночевала Мэри.



Янг не сразу вошла. Она постояла около угла ангара и хотела было позвать Мэри, но уловила странный запах, напоминавший о горелой плоти и опаленных волосах. Она убедила себя, что этого не может быть, прошел уже год с пожара, и вошла, опустив глаза, чтобы не видеть последствия огня, но это было невозможно. Половины стен не было, грязные лужи после урагана покрывали остатки пола. Лучи света проникали через дыру в крыше, освещая камеру как витрину в музее. Ее толстые стальные стены остались неповрежденными, но синяя краска облупилась, а стеклянные иллюминаторы разбились вдребезги.

Мэри спала здесь почти все прошлое лето. Сначала они все спали в хижине, но Мэри жаловалась без остановки: слишком рано выключают свет, слишком рано будят по утрам, Пак храпит и так далее. Когда Янг отметила, что это только временно, и к тому же в Корее они все традиционно спали в одной комнате, Мэри ответила (по-английски):

– Ну да, когда мы на самом деле были семьей. К тому же, если тебе так нужны корейские традиции, почему бы нам просто не вернуться? Чем вот это все лучше, чем то, что у нас было? – спросила Мэри, обводя руками хижину.

Янг хотела ответить, что понимает, как тяжело не иметь собственного угла, признаться, как тяжело им с Паком не иметь никакого личного пространства, чтобы хотя бы поругаться, не говоря уже об исполнении супружеского долга. Но Мэри так фыркнула и закатила глаза – не прячась, дерзко, словно Янг не заслуживала ни малейшего уважения и Мэри не было нужды притворяться и скрывать свое презрение. Это пробудило в Янг отравляющую ярость, и она внезапно для себя принялась кричать, что лучше бы Мэри не появилась на свет, и прочие материнские клише, которые она клялась себе никогда не говорить. Например, что у некоторых детей нет ни еды, ни крова, и как она не понимает, какая она неблагодарная эгоистка. (В этом главная способность дочерей-подростков: они заставляют тебя говорить и думать вещи, о которых ты скоро начинаешь сожалеть.)

На следующий день Мэри вела себя, как обычно во время их ссор: сахарно с Паком, едко с Янг. Янг не обращала внимания, но Пак (не подозревающий о дочерних манипуляциях) таял от проявлений любви Мэри. Янг восхитилась, как мастерски Мэри ввернула, аккуратно, между делом, робким извиняющимся тоном, что она плохо спала, тем самым внушив ему уверенность, будто ее предложение, что она могла бы спать в камере, – это его идея. И Мэри стала спать там каждую ночь до взрыва.

В ту ночь, когда Мэри вернулась из больницы, она пошла спать в свой уголок в доме. Но когда Янг проснулась, ее не было. Она искала везде, кроме ангара; ей в голову не приходило, что Мэри перелезет через желтые ленты ограждения, что она сможет подойти близко, тем более зайти внутрь, в металлическую трубу, где люди горели заживо. Но проходя мимо обуглившегося отверстия в стене ангара, Янг заметила отблески света у камеры. Она открыла люк и обнаружила внутри Мэри, лежащую на спине. Ни подушки, ни матраса, ни одеяла. Ее единственный ребенок лежал неподвижно, закрыв глаза и вытянув руки по бокам. Янг вспомнила тела в гробах. Печи крематория. Она закричала.

После они никогда это не обсуждали. Мэри не объясняла, а Янг не спрашивала. Мэри вернулась в свой уголок и спала с тех пор там, вот и все.

До сегодняшнего дня. И вот она снова открывает люк. Ржавые петли заскрипели, острые лучи света ворвались внутрь. Пусто. Но Мэри здесь была. Внутри ее подушка и одеяло, и два длинных черных волоска, как раз, как у Мэри, поперек подушки. Поверх одеяла лежал коричневый пакет. Вчера вечером Пак положил пакет из сарая около двери, чтобы сегодня его выбросить. Неужели Мэри нашла его, когда вернулась домой?

Янг забралась внутрь и взяла пакет. Нагнувшись, чтобы заглянуть внутрь, она услышала шум. Шорох гравия, треск сухих веток на земле. Шаги. Быстрые, словно кто-то бежал к ангару. Крик. Голос Пака. «Ме-хе-я, остановись, я все объясню». Еще шаги, удар – Мэри упала? – потом всхлипы, совсем близко, прямо за дверью.

Янг знала, что надо выйти посмотреть, что там творится, но что-то в происходящем – Мэри убегает от Пака, явно расстроенная, Пак преследует, – остановило ее. Янг видела, что внутри пакета. Жестянка и бумаги. Она была права: Мэри нашла сигареты и списки квартир. Неужели Мэри принялась обвинять его так же, как и она?

Пощелкивание инвалидного кресла Пака приближалось. Янг закрыла люк, чтобы спрятаться, но по-прежнему видеть все через тонкую щель. Водя руками в темноте, она нащупала подушку Мэри. Та была насквозь мокрая.

Звуки кресла прекратились.

– Ме-хе-я, – позвал Пак по-корейски, голос его раздавался близко, у самых стен ангара. – Я передать не могу, как мне жаль.

Мэри ответила, голос ее дрожал, английские слова прерывались приглушенными всхлипами.

– Я не верю… что ты как-то… связан с этим. Это… полная… бессмыслица.

Пауза. Голос Пака:

– Хотел бы я, чтобы это не было правдой, но увы. Сигарета, спички. Я это сделал.

Янг поняла, что он говорил о жестянке, иначе быть не может. Только вот спичек в ней не было. Снова раздался голос Мэри, по-английски:

– Но как они оказались здесь? У нас большой участок, почему они оказались именно на самом опасном месте?

Внезапно Янг поняла, откуда именно доносятся голоса: из-за ангара, оттуда, где стояли баллоны с кислородом. Послышался вздох. Не долгий, но тяжелый, пронизанный ужасом, отчаянным желанием хранить молчание. Однако вслед за ним Янг услышала следующие слова:

– Я их сюда положил. Я выбрал место, прямо под шлангом с кислородом. Я собрал веточки и сухие листья. Я положил спички и сигарету.