– Не понадобимся. Весь смысл Слау-башни в том, что сюда отсылают за ненадобностью.

– Если тебе тут так плохо, почему не увольняешься?

– А дальше что?

– Ну, не знаю. Все, что хочешь.

– В банк? В страховой сектор?

Сид замолчала.

– В юристы? В риелторы?

– Напрасно ерничаешь.

– Вот моя работа. – Он ткнул в экран, где на стуле в подвале сидел мальчишка. – Предотвращать подобные ситуации. А если они все-таки возникают, если вот такое происходит, я должен это остановить. Понимаешь, Сидони? И больше ничем другим я заниматься не хочу.

Он не мог вспомнить, называл ли ее так когда-либо прежде.

– Прости, – сказала она.

– За что?

Она отвернулась. Затем тряхнула головой:

– Я тебя понимаю. Но одна-единственная ошибка не может положить конец карьере. Тебе дадут вторую попытку.

– А тебя за что?

– В смысле?

– За какие заслуги тебя сюда сослали?

– Мы тут выполняем полезную работу, – сказала она. – Полезную и важную работу.

– Которую с тем же успехом можно поручить ватаге дрессированных мартышек.

– Мерси за комплимент.

– Так ведь так оно и есть.

– А вчера утром? Файлы Хобдена? Тоже мартышка бы справилась?

– Ладно. Согласен. Тебе досталось…

– Я не хочу сыпать соль. Просто говорю, что, может быть, грядут какие-то изменения. Может быть, Слау-башня не такой уж и беспросветный тупик. Меня же вот послали на задание? И тебя тоже…

– Послали за помойным мешком.

– Да, с этим мартышка бы справилась.

Он рассмеялся. Потом помотал головой. На экране все оставалось по-прежнему. Смех вдруг показался неуместным.

– А вот этому бедолаге мартышки не помогут, – сказал он.

Сид согласно кивнула.

Рука Ривера соскользнула на бедро и нащупала твердую продолговатость флешки в кармане штанов.

Сид, очевидно, искренне так считала. Только вот ее предшественница уволилась из Конторы по собственному желанию, не вынеся тупой монотонной работы. Так же поступил и его собственный предшественник – некто по фамилии Блэк, – который продержался всего полгода и уволился еще до прибытия Ривера. В этом и состояло истинное предназначение Слау-башни: избавляться от сотрудников без лишнего шума и юридических рисков, сопряженных с увольнением за профнепригодность. Ему вдруг подумалось, что, возможно, в этом и заключалась роль юной и бодрой Сид: служить наглядным контрастом, оттеняющей и подчеркивающей ноткой в смердящем букете профессиональных провалов остальных слабаков. Сейчас, глядя в экран, на пацана с мешком на голове, он чувствовал этот запах на себе – запах провала. Он ничем не мог помочь мальчишке. Что бы сейчас ни делала Контора, она сделает это без участия Ривера.

– Что с тобой?

Он снова повернулся к Сид:

– В каком смысле?

– У тебя такой вид, будто тебя осенило.

– Нет, – помотал он головой. – Ничего.

На столе перед ним лежала стопка свежих транскриптов. Должно быть, Кэтрин Стэндиш принесла их еще до того, как все началось. Он взялся было за верхний и тут же бросил его обратно. Чуть слышный шлепок по столу – это максимальный эффект, который когда-либо произведет данный документ. Потрать Ривер хоть битый час на составление отчета по содержанию очередного отрывка болтовни, перехваченной в очередной предполагаемой зоне повышенного риска, в Риджентс-Парке его отчет удостоится не более чем беглого просмотра по диагонали. Сид сказала что-то еще, но он не расслышал. Его внимание было приковано к экрану, к мальчишке с мешком на голове, которого по той или иной причине, а возможно, и вовсе без какой-либо причины менее чем через сорок восемь часов казнят, и, судя по газете, которую он держит в руках, все это происходит здесь, на британской земле.

Взрывы в метро были не подарком. В данном же случае новость прогремит на всю планету.

Сидони Бейкер повторила сказанное. Вроде что-то про перчатки.

– Как ты думаешь, почему он в перчатках?

– Не знаю.

Это был интересный вопрос. Но ответа у Ривера не было.

Что он знал, так это то, что ему нужно действовать, делать что-то конкретное, полезное. Что-то большее, чем перекладывание бумажек.

Он снова нащупал твердую выпуклость флешки.

Какая бы информация на ней ни хранилась, она была у него в кармане. Данные, добытые в результате настоящего оперативного задания.

Если знакомство с ними было той чертой, после которой пути назад уже не было, Ривер был готов переступить ее.

* * *

Тем временем в кафе «У Макса» кофе был дрянным, а газеты бестолковыми. Пролистав «Таймс», так ни разу и не прибегнув к записной книжке и косясь на блондинку с первой полосы «Телеграфа», Роберт Хобден краем уха уловил какие-то невнятные переговоры. Он оторвался от газет. У прилавка Макс и посетитель вперились в экран телевизора, стоящего на полочке в углу. Обычно Хобден требовал, чтобы звук убавляли. Сегодня он произвел сенсацию, потребовав сделать погромче.

«…данный момент не взяла на себя ответственность, и, кроме этого молодого человека, в кадре больше никто не появлялся, однако, согласно анонимному сообщению, опубликованному сегодня в четыре утра в блоге редакции общественно-политических программ Би-би-си, молодой человек, которого вы видите, будет казнен по истечении сорока восьми часов…»

– Охренеть, – сказал Макс.

– Подонки, – отозвался посетитель. – Просто подонки. Перестрелять к чертовой матери. Всех до одного.

Но Хобден их не слушал.

«Иногда просто чувствуешь, что нащупал какой-то серьезный эксклюзив, и выжидаешь, когда в потоке ежедневных новостей мелькнет спинной плавник этой истории».

Вот оно. Показалось на поверхности.

– Охренеть, – повторил Макс.

Но Хобден уже сгребал со столика ключи, мобильный, бумажник, ручку и записную книжку, засовывая все в сумку. Все, кроме газет.

Газеты он оставил лежать, где лежали.

* * *

Было начало десятого. Жиденькие солнечные лучи окропили Лондон. Расположенные к оптимизму увидели бы в этом предзнаменование грядущего погожего дня.

С высоты большого белого здания рядом с Риджентс-парком это представлялось единственной отрадой, которую готовил день грядущий.

Кабинет Дианы Тавернер располагался на последнем этаже. Когда-то она имела возможность наслаждаться панорамными видами, однако после Седьмого июля кабинеты высшего звена переместили вглубь здания, и теперь ее единственным панорамным окном было то, через которое она присматривала за своими подчиненными и через которое те, в свою очередь, могли присматривать за тем, как она присматривает за ними. В помещении оперативного управления окон тоже не было, но свет, проливающийся сверху, был мягким и голубоватым, и, согласно какому-то отчету или докладу (должным образом запротоколированному, промаркированному и помещенному на архивное хранение с выдачей на руки по соответствующему запросу), являлся лучшей альтернативой натуральному солнечному свету, которую могло предложить электрическое освещение.

Тавернер это одобряла. То, что молодежь теперь пользовалась плодами трудов и борьбы ее поколения, не вызывало в ней досады. Повторно бороться за то же самое не имело смысла.

Ее стажировка пришлась на то время, когда дотлевала холодная война, и порой ей казалось, что это было самым легким периодом ее карьеры. Контора имела освященную временем, благородную традицию посылать женщин на смерть в тылу врага, однако назначение их на руководящие должности воспринималось с меньшим воодушевлением. Тавернер – повсеместно известная как Леди Ди, хотя назвать ее так в лицо никто не осмеливался, – приложила немало усилий, чтобы пошатнуть данные устои, и скажи ей кто десяток лет назад, что в течение ближайшего десятилетия Контору возглавит женщина, она бы натурально посчитала, что имеют в виду ее.

Судьба, однако, имеет обыкновение вставлять палки в самые разнообразные предметы. После смерти Чарльза Партнера в коридорах Конторы запахло грядущими переменами, извне звучали призывы к пересмотру методов работы Конторы. Выражение «мутное времечко» стало всплывать все чаще. В сложившейся ситуации необходимо было передать управление в надежные руки своего человека, и обладательницей таких рук оказалась Ингрид Тирни. Тот факт, что Тирни – женщина, стал бы для Тавернер утешением, не окажись он вместо этого крайне болезненной занозой.

Но как бы там ни было, определенный прогресс был налицо, и это было хорошо. Разумеется, он был бы еще прогрессивней без участия Тирни, однако же и это был прогресс, а она, Тавернер, была теперь первым замом, пускай даже пересмотренная служебная иерархия и предполагала наличие нескольких первых замов, и подчиненные ее теперь круглый год трудились при свете весеннего утра, сидя в эргономичных креслах, что тоже было хорошо. Потому что теперь им приходилось работать еще и с мальчишками, садящимися в лондонское метро с бомбами в рюкзаках. Все, что помогало ее подчиненным делать свою работу, в глазах Тавернер было хорошо.

А сегодня утром им приходилось работать еще и с казнью в прямом эфире.

Ссылка появилась в блоге Би-би-си около четырех утра и сопровождалась кратким и доходчивым сообщением: «отрежем ему голову сорок восемь часов». Без знаков препинания. Лаконично. Экстремистские организации, особенно религиозные, обычно разводили беллетристику: сатанинское семя, адское пламя и так далее. В данном случае ничего подобного не было, что вызывало еще более серьезную тревогу. Будь это постановкой, без пафосных фраз не обошлось бы.

И теперь, как обычно при хорошо продуманной медийной кампании, это было на каждом экране в поле ее зрения. И более того – на каждом экране по всей стране: в квартирах и офисах, над тренажерами в спортзалах, на планшетах и смартфонах, на спинках сидений такси. И по всему миру люди, узнавая об этом в разное время дня или ночи, будут реагировать на новость так же, как в первый момент отреагировали ее подчиненные: «Не может быть, чтобы это происходило в Британии». В других частях света изуверств было предостаточно. Скажи среднестатистическому гражданину западного государства, что в Казахстане играют в поло человеческими головами, и он ответит: «Да, я что-то такое слыхал». Но даже в самых жутких бандитских трущобах британских городов людям не отрезают головы. По крайней мере, не в эфире Би-би-си.

И этого не случится, пообещала себе Тавернер. Этого просто не произойдет. Предотвращение этого станет звездным часом ее карьеры и поставит точку в конце черной главы в истории Конторы, в череде сомнительных досье и загадочных смертей. Это извлечет из опалы всех: ее саму, ее начальство и всех этих мальчишек и девчонок, работающих в оперативном управлении под ее началом, этих недооцененных трудяг, которые по зову долга первыми вставали на защиту интересов отчизны и которых, если все заканчивалось хорошо, благодарили в последнюю очередь… Не прошло и года с тех пор, как ее сотрудники обезвредили террористическую ячейку, готовившую массированный удар по столице; аресты, изъятое оружие – все это смаковалось в прессе день-два, но когда дошло до суда, то главным вопросом стало: как такое допустили? почему ячейку не выявили раньше? почему им едва не удалось осуществить задуманное?

Годовщины провалов отмечались у всех на виду; люди выходили из офисов на улицы, чтобы минутой молчания почтить память невинных жертв. Сообщения же об успехах тонули в медийной трескотне, уступая место на первых полосах скандальным подробностям из жизни звезд и предсказаниям экономических невзгод.

Тавернер сверилась с часами. Сегодня ей предстояло прочитать немало бумаг. Первая оперативная сводка вот-вот должна была лечь на стол. Тридцать секунд спустя состоится планерка в зале экстренных совещаний, менее чем через час – доклад министру, затем – летучка по медийному эмбарго. Журналисты захотят пресс-конференцию. Ввиду того что Ингрид Тирни сейчас находилась в Вашингтоне, конференцию также проведет Диана Тавернер. Тирни, кстати, будет этим очень довольна: чем больше происшествие будет ассоциироваться с Тавернер, тем лучше будет для нее, в случае если все усилия пойдут прахом и гражданину Великобритании все-таки отрежут голову в прямом телеэфире.

Но прежде чем произошло все вышеперечисленное, в дверях кабинета возникла фигура. Ник Даффи, старший Пес.

Не важно, на какой ступеньке служебной лестницы ты стоишь; как только нежданно-негаданно перед тобой появляются Псы, первая реакция – ощущение того, что ты в чем-то провинился.

– Что там?

– Кое-что, о чем вам, думаю, следует знать.

– Я занята.

– Ни секунды не сомневаюсь, шеф.

– Выкладывайте.

– Я вчера встречался с одним из наших бывших. Моди. Джед Моди.

– Его выперли после скандала с Миро Вайсом. Разве он не в Слау-башне?

– Да. И ему там не нравится.

Дверь открылась. Юнец по имени Том положил на стол Тавернер папку коричневого картона. Первая сводка. Папка выглядела неестественно тощей.

Тавернер кивнула, и Том, не проронив ни слова, вышел.

– Через тридцать секунд меня здесь не будет, – предупредила она Даффи.

– Моди рассказал мне про одну операцию.

– У него подписка о неразглашении. – Она подхватила папку. – Если он планирует болтать о своем славном прошлом, вызовите на ковер и вправьте мозги. Или воспользуйтесь услугами кого-нибудь ручного из полиции. Мне вас учить, как вам делать свою работу?

– Он имел в виду не прошлое. Сказал, что Джексон Лэм проводит операцию.

Она помолчала. Потом сказала:

– Слау-башня не занимается оперативной деятельностью.

– Именно поэтому я посчитал, что вам об этом следует знать.

Несколько секунд она смотрела поверх его плеча на стеклянную стену, за которой работали ее сотрудники. Затем перевела резкость и увидела в стекле собственное отражение. Ей было сорок девять. Стресс, напряженная работа и чертов Хронос оттоптались на ней по полной программе, и тем не менее она унаследовала отличные черты лица и обладала прекрасной фигурой. И то и другое она умела подать в лучшем виде. Сегодня на ней был темный костюм и нежно-розовая блузка, подчеркивающая оттенок ее волос по плечи. Она выглядела хорошо. Небольшое техобслуживание в перерывах между совещаниями там и тут, и к вечеру был шанс не выглядеть так, словно весь день трудилась в свином хлеву.

При условии, что не будет крупных неожиданностей.

– Что представляет собой эта операция? – спросила она.

– Я сначала подумал, что это мужик, но потом…

– Сидони Бейкер, – сказала Тавернер голосом, которым можно было резать стекло. – Джексон Лэм поручил ей наблюдение за журналистом. За Робертом Хобденом.

Ник Даффи кивнул, но было очевидно, что его утро испорчено. Одно дело – выкопать для хозяйки сахарную косточку, но обнаружить впоследствии, что хозяйка сама же эту косточку и закопала, – совсем другое.

– Да, – сказал он. – Конечно. Я просто…

Она смотрела ледяным взглядом, однако к чести Ника Даффи следовало отметить, что он не стушевался:

– Вы же сами сказали. Слау-башня не занимается оперативной работой.

– Это не операция. Это поручение.

Она практически слово в слово повторила то, что он сам вчера сказал Джеду Моди. Даффи даже слегка опешил.

– Задача наших слабаков, – продолжала Тавернер, – перекладывать бумажки и сортировать скрепки. Однако мелкую кражу им доверить можно. Ресурсы у нас на пределе, Даффи. Время сейчас непростое.

– Свистать всех наверх, – неожиданно для себя отозвался он.

– Да, лучше и не скажешь. У вас ко мне что-то еще?

Он помотал головой:

– Простите, что побеспокоил.

Даффи развернулся на выход. В дверях она окликнула его:

– И вот еще что, Ник…

Он повернулся.

– Кое-кому может не понравиться, если узнают, что я выдаю субподряды. Могут подумать, что это демонстрирует отсутствие у меня доверия к коллегам.

– Я понял, шеф.

– Тогда как на самом деле это не что иное, как целесообразное задействование ресурсов.

– Никто не узнает, шеф, – пообещал он. И вышел за дверь.

Диана Тавернер предпочитала не делать письменных заметок, если могла обойтись без них. Запомнить имя Джеда Моди большого труда не составляло.

Изображение на настенном экране не менялось: мальчишка в оранжевом, с мешком на голове. Сейчас по всему миру десятки тысяч людей уже жалели его и молились о нем. Помимо этого, его личность была темой огромного числа догадок и предположений. Для Дианы Тавернер же он был просто фишкой на доске. И ничем иным быть не мог. Если позволить себе руководствоваться эмоциями, то она не сможет делать то, что ей следовало, результатом чего должно быть возвращение мальчишки домой целым и невредимым. Она будет просто делать свою работу. Ее подчиненные будут делать свою. Мальчишка будет жить. Точка.

Она поднялась, собрала бумаги и направилась к двери, но на полпути вернулась к столу, выдвинула ящик и заперла в нем флешку, переданную ей накануне Джеймсом Уэббом. Копия флешки Хобдена, сказал он, сделанная Сид Бейкер. Благополучно доставленная. Никем не просмотренная. Данные с промежуточного ноутбука удалены безвозвратно. Его словам она поверила. Если бы она полагала, что он способен на несанкционированный просмотр данных, то питала бы к нему больше уважения, но в то же время и задания бы не поручила.

Мальчишка на экране сидел неподвижно. Только дрожала газета в руках. Он будет жить, сказала она себе.

Но даже Диане Тавернер было очевидно, что ему сейчас страшно.

* * *

Страх обитает в кишках. Там его логово. Он заселяется, двигает там все туда-сюда, освобождая для себя пространство. Страх любит слушать эхо от ударов собственных крыльев. Страх любит нюхать собственный пердеж.

В его представлении он хорохорился минут десять, а на самом деле – три. Потом страх занялся обустройством и перестановкой мебели. Он опростал кишечник в ведро в углу, до боли в животе напрягая и расслабляя мускулы; и задолго до того, как с этим было покончено, он ясно осознал, что это не благотворительный розыгрыш. Какими бы отвязными ни были его сокурсники, происходящее вышло далеко за пределы песочницы. Это уже было в сфере ответственности полиции. «Мы просто пошутили» – в суде не оправдание.

Он не знал, день сейчас или ночь. Сколько времени он провел в фургоне? Съемка могла состояться вчера, а могла и пару часов назад. Она могла состояться даже завтра! А газета – подделка, полная новостей о событиях, которые еще не произошли…

Сосредоточься. Сохраняй спокойствие. Не позволяй Ларри, Мо и Керли превратить мозги в кашу.

Он прозвал их Ларри, Мо и Керли[9]. Потому что их было трое, а отец всегда называл так покупателей, приходивших в магазин втроем. Приходивших парами он называл Лорел и Харди[10].

Раньше все это казалось жутко отстойным – и сами прозвища, и то, что отец повторял прикол по два-три раза за неделю. «Ларри, Мо и Керли то, Лорел и Харди се… Пап, ну смени уже пластинку». Но сейчас от этих слов было легче. Он даже слышал интонацию, с которой говорил отец. «Ну и ну, угораздило же тебя связаться с этими клоунами». Так получилось, пап. Я не виноват. Просто-напросто оказался в проулке в неподходящий момент.

Ага, шел и витал в облаках, напомнил он себе. Голова была занята обычными проделками: сочиняла очередную хохму, очередной прикол, который заставил забыть про осторожность ровно на столько, сколько потребовалось отморозкам, чтобы завалить его… Кстати, в этом тоже есть какой-то прикол, правда? «Завалить его» не составило бы труда и троим шестиклассникам. Он далеко не экшн-мэн.

На него напали, завалили, раздели до трусов и бросили в подвал; подержали его тут час-два, может, три, а может, и пару недель, пока он не привык к темноте так, что, когда вдруг вспыхнул свет, показалось, будто небо разорвалось в клочья.

Ларри, Мо и Керли. Грубые тычки, громкие зычные голоса.

– Ну ты и засранец…

– Господи, вот ведь вонища-то…

А потом на него натянули новый костюм – оранжевый комбинезон – и снова мешок на голову. На руки – перчатки.

– Что вы со мной…

– Заткнись.

– Я же никто. Я просто…

– Нам насрать, кто ты такой.

Его рывком усадили на стул. Сунули в руки газету. По звукам, которые они производили, и по фразам, которыми обменивались, он догадался, что они готовятся к съемке. А он, оказалось, плакал. Он не знал, что такое бывает со взрослыми, что можно заплакать и не знать, что заплакал.

– Не трясись.

Невыполнимый приказ. Как приказать, чтобы не чесалось.

– Сиди спокойно.

Сиди спокойно…

Он сидел спокойно, под мешком по лицу текли слезы. Все молчали, слышался лишь негромкий гул, который, возможно, издавала работающая камера, да еще странное шуршание, источник которого он определил не сразу. Оказалось, это шуршали газетные страницы – его продолжало трясти. Как-то очень мало шума, подумал он. Ему следует орать, крыть этих ублюдков что есть мочи, чтобы они поняли, что он не боится, что он их в гробу видал. Однако он молчал. Какой-то внутренний голос предостерегал: «Если станешь ругаться, им это может не понравиться. Они могут подумать, что ты дурной человек. И кто знает, что они с тобой тогда сделают?» Этот тонкий голосок предостерегал все время, пока гудела камера и шуршала газета, но наконец один из клоунов сказал «хорош» и гул прекратился. Газету вырвали из рук. Спихнули со стула.

Он упал на пол, прокусил губу, и, возможно, это бы окончательно вывело его из себя, но, еще не раскрыв рот, он почувствовал, как рядом оказалась чья-то большая голова, которая выдохнула ему на ухо, пополам с тягостной луковой вонью, слова, чей смысл взорвался и пропечатался в мозгу. А потом похитители вышли, а его снова поглотила тьма. Голосок внутри умолк, ибо теперь пришло истинное понимание происходящего – понимание, что не важно, какого рода человеком его считали, не важно, станет он ругаться или будет смиренно выполнять приказы, потому что все, чем он был для них, сложилось вместе задолго до этого момента. Достаточно было цвета его кожи. Того, что он не исповедует их религию. Им просто противно его присутствие среди них, сам факт его существования оскорбляет их. Он мог крыть их последними словами или опуститься перед ними на колени и отсосать по очереди у каждого – это не изменило бы ровным счетом ничего. Он был виновен в том – что был. И наказание его было предопределено.

«Мы отрежем тебе голову».

Вот что сказал ему голос.

«И выложим это в интернет».

Вот что он сказал.

«Тварь черножопая».

Хасан плакал.

7

В тошнотворной пивнушке через дорогу подавали кое-какую еду, а беспорядочное расположение залов позволяло отыскать укромный уголок. На обед Ривер смотался так рано, что это могло быть расценено как поздний завтрак, но все в Слау-башне были настолько погружены в сегодняшнюю новость, что вряд ли кто-то обратил внимание. Ему надо было проделать кое-что не связанное с бумажной работой; он хотел знать, чем, возможно, занят сейчас Паук. Ривер загрузил ноутбук и воткнул в него флешку, тем самым, строго говоря, совершив уголовно наказуемое деяние. Но его все окончательно достало. В жизни каждого молодого человека бывают моменты, когда это представляется достаточно серьезным основанием.

По прошествии десяти минут данное основание стало представляться значительно менее серьезным.

К заказанному сэндвичу с беконом он не притронулся. Кофе был отвратителен до невозможности. Чашка с одной стороны, тарелка с другой, ноутбук по центру – он один за другим просматривал файлы, которые Сид похитила у Хобдена. Однако дело было в том, что это не могли быть те самые файлы. Если только…

– Чем занят?

Даже если бы Ривера застукали за просмотром детской порнографии, он смутился бы меньше.

– Работаю.

Сид Бейкер села напротив:

– Работать полагается на работе.

– Проголодался.

– Оно и видно. – Она покосилась на нетронутый сэндвич.

– Сид, чего тебе от меня надо?

– Подумала, что ты решил пойти и напиться.

– И?..

– Подумала, что это будет неумно.

– Что там происходит? – спросил он, закрывая ноутбук.

– Хо говорит, что показывают один и тот же закольцованный кусок.

– Я этого не заметил.

– Потому что ты не Хо. Он сказал, что продолжительность отрезка тридцать с чем-то минут, то ли семь, то ли восемь.

– Не вживую, значит.

– Но снято утром, потому что…

– Да, понятно, потому что свежая газета. Что насчет местонахождения?

– Хо говорит, не получится. Трансляция перебрасывается по цепочке с разных ай-пи-адресов по всему свету. Пока вычислишь один, они уже на тридцать адресов впереди. Но это Хо. Может, в Челтнеме докопаются.

– Слишком хитроумно для розыгрыша?

– Пока не узнаем, кто этот пацан и у кого он в руках, никакую версию исключать нельзя. Но, учитывая, что весь мир наблюдает, нам лучше пока считать, что все это взаправду.

Он откинулся на спинку стула:

– Ого! Это обнадеживает. Нам?

Она вспыхнула:

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я. К тому же это не имеет никакого отношения к моему первому вопросу: что ты тут делаешь?

– Кажется, скрываюсь от мотивационного тренинга.

– Ты можешь хоть раз ответить по-человечески?

– А ты?

– Спрашивай.

– Как долго ты собирала информацию по Хобдену?

Взгляд ее изменился.

– Недолго.

– Однако достаточно долго для того, чтобы выяснить, где он завтракает.

– Это не так сложно, Ривер.

– Обычно ты меня не называешь Ривером.

– Обычно я никого не называю Ривером. Не самое распространенное имя.

– Все вопросы к моей матери. У нее случился хипповый период. Лэм тебе сказал не распространяться о задании?

– Нет, он попросил меня написать про это в блог. Можешь почитать по адресу дебильныйвопрос-точка-даунингстрит-точка-ю-кей. Моя очередь. Что тебе известно про Хобдена?

– Одно время звезда журналистики. Левак-бузотер, поправел с возрастом. Докатился до стенаний в провинциальной прессе на тему того, что все зло идет от иммигрантов, социальной поддержки и какого-то Роя Дженкинса.

– Это министр внутренних дел лейбористского правительства в шестидесятые, – голосом пай-девочки вставила Сид.

– Пятерки по истории?

– «Гугл».

– Понятно. В общем, обычное брюзжание пердуна в отставке. С той разницей, что у него была возможность озвучивать это в центральной прессе. И раз-другой-третий в качестве участника дискуссии на «Времени вопросов».

– Всяко круче, чем на вечеринке у викария в саду, – сказала она. – Короче говоря, от пламенного борца до старого брюзги за двадцать лет.

– Не он первый.

– Только у него вышло фееричней, чем у многих. А когда всплыло, что он официально состоит в рядах Британской патриотической партии, карьера разлетелась вдребезги.

– Последний оплот нации, как у них на сайте написано.

– Состоящий из тех, кто считает, что Британская национальная партия стала слишком мягкотелой.

– И тех, – добавил Ривер, обнаружив, что разговор доставляет ему удовольствие, – кто считает, что дурацкие новшества вроде политкорректности не должны препятствовать торжеству традиционных добродетелей.

– Кажется, они называли это тактикой прямого воздействия, – сказала Сид.

– «Дави чурок» они это называли, – уточнил Ривер.

– Другой бы на его месте не распространялся о своем членстве.

– Сложно, когда список членов партии выкладывают в интернет.

Они обменялись улыбками.

– И на этом, – подытожил Ривер, – его почти что блестящей карьере пришел конец.

Ему вспомнились слова деда: «Не за его убеждения, а за то, что некоторые убеждения не до́лжно афишировать, если не хочешь быть отлученным».

Всю эту информацию он за час собрал в интернете вчера вечером, по пути домой.

– Думаешь, список действительно слила Контора?

– Скорее всего, – дернул плечом Ривер. – Лэм ничего не намекал?

– Мне не полагается об этом говорить.

– Тебе и в пивняке сейчас быть не полагается, и что?

– Нет. Не намекал.

– Ты бы по-любому так ответила.

– Я понимаю, что тебе сейчас непросто. Кстати, это наш самый продолжительный разговор за все время знакомства.

Данный рекорд сегодня был побит уже дважды.

– А ты вправду читала «Эшендена»? – спросил он.

– Имеешь в виду – всего?

– Больше вопросов нет.

– Я люблю викторины. Поэтому знаю массу названий книг, которых никогда не читала. – Она перевела взгляд на ноутбук. – И все-таки чем ты тут занимаешься? Все еще читаешь свои транскрипты?

И прежде чем он успел ответить, она повернула ноутбук к себе и открыла. На экране перед ней высветилась та же полная цифр страница, на которую он пялился до ее прихода.

– Пи… Пи, – сказала она.

– Женский прямо и налево.

– Ха-ха, очень смешно. Это число «пи».

– Я в курсе.

Она прокрутила страницу вниз:

– До каких-то миллионных значений.

– Я в курсе.

Он повернул ноутбук к себе и закрыл файл. На флешке их было пятнадцать, из которых он просмотрел семь, но все они содержали лишь число «пи». До каких-то миллионных значений.

Он готов был поспорить на свой нетронутый сэндвич, что остальные восемь файлов содержат то же самое.

Сид ждала объяснений. Вздернула бровь.

– Чего?

– Так чем ты занимаешься-то? Заучиваешь «пи» наизусть?

– Ничем.

– Ага, – сказала она. – Понятно.

Он захлопнул ноутбук.

– И часто ты ходишь обедать в пивные? – спросила она.

– Только когда хочу тишины и покоя.

– Тишины и покоя? – покачала она головой. – Это здесь-то? Ну-ну. – Она посмотрела на часы. – Ладно, раз ты цел и невредим, я пошла обратно.

– Ты действительно скопировала файлы Хобдена?

Это было одним из наставлений С. Ч. «Масса вопросов остаются без ответа потому, что никому не приходит в голову их задать».

– Я уже говорила.

– Скажи еще раз.

Она вздохнула:

– У него неизменный распорядок. Кофе каждое утро, всегда в одном и том же кафе. Первым делом выкладывает содержимое карманов на столик. В том числе и флешку. – Она помолчала, ожидая реакции, но не дождалась. – Я опрокинула его кофе, устроила переполох. Пока он ходил за тряпкой, я подменила флешку и скопировала файлы на ноутбук. А потом поменяла флешки обратно. – Она сделала паузу. – На тот самый ноутбук, который ты доставил в Риджентс-Парк.

– Ты смотрела файлы?

– Нет, естественно.

Есть разные способы определить, лжет человек или нет. Например, направление взгляда. Вверх и влево – вспоминает. Вверх и вправо – придумывает. Сид смотрела Риверу прямо в глаза. А значит, не лгала. Либо делала это мастерски. В конце концов, она прошла те же курсы подготовки, что и он.

– Хорошо, значит…

Но она уже вышла.

Он тряхнул головой и вернулся к ноутбуку. Пяти минут оказалось достаточно, чтобы убедиться, что содержимое всех файлов одинаковое: бесконечные вереницы цифр, складывающиеся в одну бескрайнюю окружность. Если отбросить предположение, что Хобден занимался вычислением «пи» до каких-то доселе невиданных величин, то вряд ли эти файлы могли вызвать интерес Риджентс-Парка. Таким образом, либо Хобден был конченым параноиком и специально выкладывал напоказ фальшивую флешку с якобы резервными копиями секретных файлов, либо Сид отлила пулю.

Либо тут велась еще какая-то игра, о которой Ривер не имел представления.

Похоже, так оно и было. Очень и очень похоже…

Он отправился обратно в Слау-башню, покинув свой так и нетронутый сэндвич.

* * *

Здесь снова наблюдалось общее оживление. На лестничной площадке из кабинета Хо его окликнули Луиза Гай и Мин Харпер, поманили к себе, словно им не терпелось поделиться новостью еще с кем-то:

– Новое кино крутят.

– Новое?

– Новое, – подтвердил сидевший перед монитором Хо.

Остальные, включая Сид, толпились вокруг.

– Предыдущее было закольцованным отрезком, – сказал Хо. И хотя в голосе его не прозвучало никакой особой интонации, однако всем тут же стал очевиден подтекст: предыдущее было закольцованным отрезком, но никто, кроме него, этого не заметил. – Теперь крутят новый. Тоже по кругу.

Подавшись в сторону, пытаясь найти просвет между коллегами, Ривер наконец разглядел изображение на экране.

– И ты даже не поверишь… – сказал Струан Лой.

Но Ривер уже верил, потому что это было у него прямо перед глазами, на мониторе Хо: та же самая картинка, за одним исключением – на мальчишке не было мешка. Его лицо было прекрасно видно, но это было не то лицо, которое они рассчитывали увидеть.

– Это, однако, не означает, что это не исламисты, – сказал кто-то. – Я имею в виду захватчиков.

– Зависит от того, кто этот пацан.

– Наверняка окажется солдатиком. Британских вооруженных сил. Боец-мусульманин. Именно то, что им нужно.

– На солдата он не похож, – сказала Сид Бейкер.

Так оно и было. Он не был похож на солдата. Он выглядел нежным домашним мальчиком. Перепуганным насмерть. Разумеется, и солдата можно насмерть перепугать, но тут было что-то иное, что-то глубже: в чертах его словно налетом проступала та невинность, которую среди прочего из новобранцев выколачивают в первую очередь.