Она поняла, что сейчас надо на что-то решиться. Он вышел в коридор, чтобы продолжить разговор, она последовала за ним и увидела, что он повернул налево, там находилась комната для гостей и выход во двор. Направо — гостиная и дверь с выходом на улицу.

Она услышала, как его голос удаляется, он, по-видимому, прошел дальше по коридору, ожидая, что она останется там, где была, в каморке без окон.

Словно зверь в клетке.

Она подумала о муже, который был в самолете на пути домой. Что бы он ей посоветовал? Надо что-то делать… Или просто сидеть и ждать?

Она выглянула в коридор. Он стоял к ней спиной. Это был шанс. Броситься бежать и тем самым привлечь его внимание или тихо прокрасться?

Она вышла в коридор, он ее не заметил. Быстро и бесшумно она двинулась вперед. Сердце бешено колотилось, и ей казалось, что он может услышать его стук.

Она повернула за угол, и теперь он не мог уже ее видеть, до двери оставалось несколько шагов. Она знала, что дверь заперта, ей потребуются обе руки, чтобы открыть ее, синхронность движений и решительность.

И тут она его услышала. Бросившись к двери, она схватилась за ручку и попыталась открыть замок, но руки ее не слушались. Она знала, что у нее всего несколько секунд, прежде чем он ее настигнет. Ее душили слезы.

И она сделала еще одну попытку…

Глава 17

Сиглуфьордюр, пятница,

9 января 2009 года



Здесь никогда ничего не происходит.

Фойе в театре было завораживающим. Афиши на стенах погружали в прошлое, в воздухе витал дух истории Сиглуфьордюра, в котором искусство процветало и в хорошие, и в плохие времена. «Актерское содружество» ставило спектакли и в те золотые деньки, когда в море было полно сельди и ее заготовка шла полным ходом круглые сутки, и тогда, когда сельдь исчезла и все постепенно пришло в упадок; о богатстве никто уже не помышлял, оно превратилось лишь в слово, реальностью оно было только там, на юге. А на сцене загоралась и гасла любовь, жили и умирали люди, иногда их убивали на глазах у зрителей.

Дождь лил непрерывно до середины дня, а потом вдруг прекратился. Ари не принадлежал к числу больших театралов, но иногда был не прочь посмотреть хороший спектакль. Напряжение, присущее театральной атмосфере, никогда не было таким ощутимым, как сейчас. Но в этот раз никакого спектакля не было, и зал был пуст. Единственное, что обнаружили здесь Ари и Томас, которые в тот день несли дежурство, — это неподвижное тело. Труп — в этом не было никаких сомнений. Но Томас все же попробовал нащупать пульс — безрезультатно.

Кровь в театре — дело обычное, во всяком случае, то, что зритель принимает за кровь. Но кровь, которая сейчас сочилась из раны на голове старого мужчины, была пугающе нереальной, как кетчуп в примитивном фильме ужасов.

— Должно быть, упал с лестницы, — сказал Ари.

— Это очевидно, — резко бросил Томас.

Он был рассержен. От его обычной веселости не осталось и следа. Было ясно, что это серьезный инцидент, который привлечет всеобщее внимание.

Самый знаменитый житель города лежал на полу перед ними — Хрольвюр Кристьянссон, который был когда-то одним из популярнейших писателей в Исландии. Хотя его книги вышли из моды в последние годы — может быть, даже в последние десятилетия, — не было сомнений, что его смерть станет новостью на первых полосах газет.

Было ясно также, что Хрольвюр выпивал, о чем говорил алкогольный дух, витавший над ним.

— Черт побери! — негромко сказал Томас. — Этого не должны знать проклятые журналисты. Не говори об этом, когда будешь общаться со СМИ, ясно?

Ари кивнул, не совсем понимая, как реагировать на его слова. Томас всегда по-отечески его опекал и наставлял, и Ари принимал это с благодарностью. У него давно уже не было отца, на которого он мог бы опереться в трудную минуту. С тех пор как Ари его потерял, прошло десять лет, и Ари почти забыл, что такое отцовская забота или отцовские наказы. Он попытался сосредоточиться и огляделся. Хрольвюр раскинулся на спине у основания лестницы, голова лежала на полу, у нижней ступеньки.

— Падая, он перевернулся, — сказал Ари. — Это говорит о том, что его, возможно, подтолкнули.

— Что ты несешь! — рявкнул Томас. — Оставь эту чушь, парень…

Ари ошарашенно уставился на него.

— Займись-ка лучше фотографиями.

Ари сделал несколько снимков тела, потом перешел к входной двери и сделал общий снимок. Нина сидела в кассе и внимательно наблюдала. Казалось, она была испуганной, но не особенно переживала из-за случившегося. Ари был расстроен из-за резких слов Томаса, но продолжал фотографировать, ему хотелось как-то сгладить свою оплошность, показать, что он может быть полезным. Затем он подошел к Нине:

— У вас была репетиция, верно? Завтра ведь спектакль?

— Да, была генеральная репетиция.

— А куда все делись? — спросил он.

— Сейчас… сейчас… все ушли на ужин… Когда я вернулась… то обнаружила его… Хрольвюра…

Ари сунул в карман маленький фотоаппарат и перешел в ту часть фойе, что была ближе к двери, и сказал Томасу:

— Может быть, вызвать… спецгруппу?

— Полицию с юга, ты хочешь сказать? Это самый обыкновенный несчастный случай. Старый джентльмен слишком… — он понизил голос, — слишком много выпил. Стресс, усталость. Черт побери, просто несчастный случай! Нет никакой необходимости приглашать для помощи людей издалека.

Нина между тем перешла в зал и внимательно слушала, что говорят полицейские. Встретившись взглядом с Ари, она тут же отвела глаза, набросила на плечи потертое красное пальто, взяла зонтик, который висел на вешалке, и решительно подошла к Томасу.

— Ничего, если я пойду домой? Мне нехорошо, я никогда раньше не видела покойников.

— «Скорая помощь» уже едет? — Томас обращался к Ари, но затем повернулся к Нине. — Очень жаль, но нам надо поговорить с вами прежде, чем вы уйдете.

Она устало улыбнулась и вздохнула.

Ари подтвердил, что «скорая» уже в пути, и спросил:

— Они могут увезти тело? — Он больше не хотел совершать ошибок и получать за это выговор.

— Да, почему нет… А ты все уже сфотографировал? Вообще-то, ничего подозрительного тут нет. Здесь кто-нибудь еще был? — Вопрос был обращен к Нине.

Она не ответила, явно думая о чем-то своем.

Томас посмотрел на нее и откашлялся.

— Здесь был кто-то еще, когда это произошло?

— Что… — Нина подняла на него глаза.

Томас безотрывно смотрел на нее, его терпение явно подходило к концу.

— Был здесь кто-то еще? — Его гулкий голос эхом разнесся по пустому залу.

— Да… — Она задумалась. — Нет, не было, я никого не видела. Я была внизу, в подвале под сценой, ужинала — под сценой есть подвал, туда ведет лестница… Мы там храним костюмы и другие вещи… Прилегла на диван, там есть диван… Я уже перекусила, когда шла репетиция. Пришла сюда еще днем, еда была у меня с собой. Вечером, в перерыве на ужин, здесь никого не было, кроме меня и Хрольвюра, он сидел один на балконе.

— Вы уверены, что никого не было тут вплоть до того момента, когда вы пришли и увидели… увидели тело? — спросил Томас.

Ари подтвердил, что в театре никого не было, кроме Нины, до их прихода. Он успел побывать в подвале и подняться на балкон, где стояли старые стулья и несколько столов. На одном столе лежала открытая газета. За этим столом обычно сидели Хрольвюр и Ульвюр.

— Совершенно уверена — я никого не слышала.

— А вы знали, что он тут выпивал? — спросил Томас.

— Да, у него была маленькая бутылка, четвертинка. В перерыве на ужин он отсюда не выходил — плохая погода, а он на машине.

Ари хотел что-то сказать, но Томас остановил его.

— Это все, идите домой, отдыхайте. Мы продолжим завтра, если будут какие-то вопросы.

— А когда остальные вернутся с ужина? — спросил Ари.

— Ульвюр дал всем час отдыха. Скоро вернутся, минут через десять или пятнадцать.

Бригада «скорой помощи» прибыла прежде, чем Томас успел сказать что-либо еще. Никаких объяснений не потребовалось, и медики без суеты приступили к своей работе.

— Ари, встань, пожалуйста, у дверей. Люди будут возвращаться после ужина, не надо, чтобы они толпились тут. Скажи им, что произошел несчастный случай… Хрольвюр упал с лестницы и умер.

Глава 18

Сиглуфьордюр, пятница,

9 января 2009 года



Дверь черного хода скрипнула, когда Лейвюр вошел в зал. Томас обернулся и быстро посмотрел на него.

Лейвюр поздоровался и огляделся по сторонам. Санитары выносили тело Хрольвюра.

— Это что же, ты был здесь все время? — спросил Томас.

— Как это все время? — Лейвюр опешил. Провел рукой по коротко стриженной голове и подбородку с отросшей за несколько дней щетиной. — Нет, я только что вернулся с ужина.

Томас задумался. Лейвюр ждал следующего вопроса.

— Здесь есть запасной выход, позади сцены… А что, собственно, произошло?

— Несчастный случай на лестнице, — твердо сказал Томас. — По-видимому, Хрольвюр оступился… Он скончался.

Он скончался.

Эти слова Лейвюр не забудет никогда. Слова, которые сказал пастор его родителям, когда пришел к ним вечером пятнадцатого января двадцать три года тому назад. Лейвюр был в гостиной и, очевидно, не должен был слышать этот разговор.

Родители знали, что Арни, брат Лейвюра, собирался прокатиться с друзьями на машине в Сойдаркрокюр. Они выехали в середине дня и намеревались вернуться вечером. Лейвюр запомнил, что мама просила Арни не ездить: дорога опасная, во многих местах гололед, темно. Однако Арни не дал себя уговорить. Ему хотелось опробовать только что полученные права. Вечером в дверь постучали. Лейвюр помнил, что дверь открыл папа. Пастор, который пришел в сопровождении полицейского, сказал родителям Лейвюра, что на шоссе у Сиглуфьордюра был несчастный случай, произошла автомобильная авария. Друг Арни, сидевший на пассажирском сиденье, попал в больницу и, вероятно, поправится.

— Но Арни… Он скончался, — сказал пастор.

Лейвюр отогнал воспоминания и посмотрел на Томаса.

— Что?.. Что вы говорите? Хрольвюр умер? — спросил он.

— Да, мы думаем, что это был несчастный случай.

— Ну он же там пил что-то, — сказал Лейвюр. — Да-да, или…

— Все хорошо, мой друг. Не надо никому говорить, что он пил. Ты уходил на ужин?

— Да… Как это случилось?

— Он упал. Лучше тебе пойти домой. Сегодня вечером репетиции не будет. Мы тебя вызовем, если появятся вопросы.

Лейвюр кивнул и вышел тем же путем, что и вошел.

* * *

Ари закрыл за собой наружную дверь и встал перед ней, словно швейцар. Воздух после дождя был сырым, и Ари стала пробирать дрожь.

— Уж не нас ли это поджидает полиция? — спросил мужчина, подошедший к театру, и улыбнулся. Рядом стояла девушка лет двадцати. — Да тут еще и «скорая помощь»? Что-то произошло?

— Вы члены «Актерского содружества»?

— Да. Я — Карл, это — Анна.

Ари представился и рассказал о случившемся.

— Он умер? Здесь? — Карл не мог поверить.

Ари кивнул.

— Мы выясняем обстоятельства несчастного случая, — сказал он. — Так что вам лучше отправиться домой — мы с вами поговорим, если возникнет необходимость.

Анна выглядела ошеломленной. Карл обнял Анну за плечи, что ее, по-видимому, смутило. К группе присоединились двое пожилых мужчин.

— Что тут, черт побери, происходит? — сказал один из них, тот, что был пониже ростом. Карл и Анна отошли в сторону. — Вы кто такой?

— Меня зовут Ари Тор. Я полицейский, — пояснил тот, хотя жителю города полагалось бы уже это знать.

— Ах да, Пастор. Конечно. Мое имя Ульвюр, я — режиссер «Актерского содружества». Что за дьявольщина тут творится? И зачем здесь машина «скорой помощи»?

— Несчастный случай.

— Несчастный случай?

— Да, Хрольвюр упал с лестницы.

— Вот чертов пьяница, опять надрался, — сказал Ульвюр скорее раздраженно, чем удивленно.

— Он скончался, — добавил Ари.

Ульвюр потерял дар речи.

Из театра вышли санитары с носилками.

— Это ужасно, — сказал второй мужчина.

— Ваше имя?

— Пальми, — ответил он. — Я — драматург… И автор этой пьесы. — В голосе его прозвучала гордость.

Ульвюр сделал попытку пройти внутрь, но Ари остановил его.

— Мы просим всех пришедших отправиться домой. Здесь проходят следственные действия.

— Какие еще следственные действия? — возмутился Ульвюр. — Томас там? Я должен поговорить с ним. Никто не может закрыть мой театр накануне премьеры. — Он был вне себя.

Ари на секунду замешкался. У него было две возможности: настоять на своем, даже если будет скандал, или позвать Томаса. Тот сегодня уже успел отчитать его, так что долго думать Ари не пришлось, и он решил переложить всю ответственность на Томаса.

— Подождите здесь, — сказал Ари начальственным голосом и вошел в фойе.

Через пару минут в дверях появился Томас.

— Добрый вечер, — сказал он Ульвюру, затем посмотрел на второго. — Привет, Пальми. — Кивнул Карлу и Анне, стоявшим неподалеку. — Ари рассказал вам, что тут произошло?

— Да, это ужасно, — сказал Ульвюр, сразу успокоившись. — Нельзя ли нам поговорить внутри?

— Думаю, нам лучше уйти, — сказал Карл, все еще обнимая Анну за плечи.

Томас кивнул, и они поспешили прочь.

— Ну а вы можете войти, но только, ради бога, не подходите к лестнице. Нам надо обследовать ее, хотя мне кажется, что все тут предельно ясно.

— А что, по-твоему, здесь произошло? — спросил Пальми, когда они с Ульвюром вошли в здание. Ари шел следом.

— Несчастный старик грохнулся с лестницы, — сказал Томас.

— А это что? — спросил Ари у Пальми, державшего в руке полиэтиленовый пакет.

— Последняя редакция пьесы, парочка копий. — Вопрос явно смутил Пальми.

— Мы с Хрольвюром сделали небольшие изменения в тексте. Пальми внес дома эти изменения в компьютерный вариант и распечатал его, — пояснил Ульвюр. — Завтра у нас премьера.

— Думаю, что это маловероятно, — возразил Томас.

— Смерть Хрольвюра не может разрушить все наши планы! — закричал Ульвюр, но тут же сник.

— Это дело, в общем-то, меня не касается, — мягко сказал Томас. — Вы можете, конечно, поступить по-своему, но только премьеру лучше бы отложить на несколько дней.

— Это исключено! — воскликнул Ульвюр, выпучив глаза, лицо у него налилось краской.

Ари понял, что этот человек привык добиваться своего.

Оставив Томаса разбираться с этой ситуацией, Ари вышел наружу и вновь встал у входа. По-видимому, скоро должна была вернуться Угла; говорили, что она участвует в репетициях. Ари был рад возможности встретиться с ней и лично рассказать обо всем, что произошло. Ему было неинтересно разбираться в препирательствах Томаса, Ульвюра и Пальми, тем более что его мнение их явно не интересовало. Эти люди знали друг друга уже не один десяток лет, они могли спорить сколько угодно и потом мирно разойтись, каждый оставшись при своем мнении. Ари был для них пришлым, чужаком. Сосунок, который на короткое время заглянул в Сиглуфьордюр, но долго тут не задержится. Покрутится, наберется опыта — и поминай как звали.

— Привет, что ты здесь делаешь? — спросила Угла и вывела его из задумчивости. Он не заметил, как она подошла.

Ари, смутившись, не сразу ответил.

— Тут произошла такая вещь… — сказал он наконец. — Несчастье… Несчастный случай на лестнице.

На ее лицо словно легла тень, он и раньше замечал у нее это выражение. В глазах у нее читался вопрос.

— Старик Хрольвюр упал с лестницы, — продолжил Ари.

— Как он себя чувствует? — спросила она и побледнела.

— Он скончался. Его увезли на «скорой».

Угла молчала, по щекам у нее катились слезы. Она подошла к Ари и обняла его. Помедлив, он ответил на ее объятие.

Затем она отстранилась и вытерла слезы.

— Я не верю, — сказала она и всхлипнула. — Не верю. — Угла быстро смахнула слезы и попыталась улыбнуться. — Он был такой хороший. — Она замолчала, словно не понимая, что делать дальше. — Думаю, мне лучше пойти домой. Не хочу, чтобы меня видели в таком виде. — Угла повернулась и пошла прочь.

— Да, конечно, — растерянно пробормотал Ари, глядя, как она исчезает в темноте.

Из здания вышел Ульвюр, по-видимому заключив с Томасом перемирие. За ним с мрачным видом следовал Пальми. Не сказав Ари ни слова, они отправились по домам. Ари вошел внутрь.

— Поедем в участок? — спросил он Томаса.

Томас посмотрел на часы.

— Мне нужно написать предварительный отчет. На это уйдет несколько часов. Если хочешь, можешь пойти домой. Увидимся завтра, — сказал Томас.

В его голосе слышалось странное облегчение. «Будто он не хочет возвращаться домой, к своей семье», — с некоторым удивлением подумал Ари и вышел на улицу.

Глава 19

Сиглуфьордюр, ночь перед субботой,

10 января 2009 года



Ари проснулся от ужаса, покрытый холодным потом, не понимая, где он находится. Словно он оказался пленником внутри собственного тела. Тяжело дыша, Ари сел в кровати и осмотрелся по сторонам. Казалось, ему не хватает воздуха, хотелось вдохнуть поглубже. Возникло ощущение, что стены падают на него, и было желание закричать, но он понимал, что это ему не поможет. То же самое гнетущее чувство он испытал в полицейском участке в сочельник. Он встал и выглянул в окно — непроглядная тьма. Посмотрел на часы — полночь. Пошел снег. Да, он в Сиглуфьордюре, в своей спальне. Ари подергал окно, открыл его и полной грудью вдохнул чистый ледяной воздух. Мысли кружились у него в голове. Он посмотрел на свою кровать: простыни сбились и были влажными. Вряд ли он станет спать дальше. Может, ему нужно выбраться наружу — из дома в ночь. Но Ари сразу же отбросил эту мысль. Это не помогло бы ему. Невозможно обрести душевный покой, стоя на улице и глядя в небо; снег наполнял его разум. Казалось, с каждой упавшей снежинкой это странное место все больше брало над ним свою власть. Пленник.

Скрип половиц на первом этаже.

И вдруг Ари осознал, из-за чего он проснулся.

В доме находился кто-то еще.

Он был не один.

Сердце бешено забилось. Страх накатил на него тяжелой волной; Ари понимал, что нужно действовать быстро, не время думать о снеге, который еще мгновение назад душил его. Но он не мог двинуться с места.

Тряхнув головой, Ари пересилил себя и как можно тише прокрался к лестнице, различая внизу какое-то движение, какие-то звуки, словно кто-то ходил там, стараясь не шуметь.

Ари негромко выругался.

Какого черта он не запирал наружную дверь? Это странное ребячество не могло оставаться безнаказанным длительное время.

Не надо было слушать Томаса.

Он стал спускаться по лестнице, стараясь идти как можно более осторожно, чтобы не наступить на скрипучие доски, которые были на нескольких ступенях, но Ари не помнил, где именно.

На повороте лестницы он замешкался. Здесь, на лестнице, он почувствовал себя в большей безопасности. У него, конечно, было преимущество. Он знал, что злоумышленник был внизу, — и он мог застать его врасплох.

Несмотря на полицейскую подготовку, Ари испытывал страх.

Непонятно, кого он там встретит: одного человека или нескольких? Пьяницу, который ищет ночлега, или грабителя? А может, этот человек хотел причинить ему вред?

Ари передернуло от мысли, что кто-то ночью шарится по его дому.

Черт!

Освещение было выключено, немного света от уличного фонаря попадало через маленькое окно в конце коридора. Из коридора можно было войти в гостиную, дальше на кухню, а через кухню в маленький рабочий кабинет. Двери в гостиную были закрыты; Ари знал, что жалюзи опущены и там совсем темно. Непрошеный гость мог быть в любой из комнат. На что-то надо было решаться: пан или пропал.

Ари открыл одну из створок двери в гостиную так тихо, как только мог. Дверь была такой же старой, как и сам дом, тяжелая, деревянная, выкрашенная белой краской, с резными узорами. Петли никто уже много лет не смазывал.

Он заглянул внутрь — непроглядная тьма. Прислушался — ни единого звука. Немного задержался рядом с дверью — ждал. Ждал и слушал тишину…

И вдруг — никаких сомнений — шорох, явно из следующего помещения. Ари не стал закрывать дверь гостиной за собой, чтобы использовать слабый свет из коридора, и сделал несколько осторожных шагов на цыпочках, чтобы не вспугнуть визитера.

Он осознал свою ошибку, как только прошел половину комнаты. Старые половицы были дико неровными, пол — а по сути, весь вековой дом — поставлен под углом. Дверь гостиной начала медленно закрываться, и комната стала погружаться во тьму. Ари быстро обернулся, но придержать дверь не успел.

Удар, когда дверь захлопнулась, был не таким уж громким, но в ночной тишине он прозвучал как стук барабана.

Черт!

Ари неподвижно стоял посреди комнаты, надеясь, что шум остался незамеченным, но понимая, что это, конечно, не так. Злоумышленник отреагировал мгновенно, не пытаясь теперь двигаться тихо. Ари понял, что тот бросится к входной двери, чтобы выйти самым прямым путем.

Я его поймаю — я должен его поймать.

Ари услышал, как уличная дверь с шумом захлопнулась, и кинулся следом по направлению к двери.

Споткнувшись в темноте, он упал, ударившись изо всех сил об стол и почувствовав острую боль в плече. Но прежде чем потерять сознание, он услышал крик ужаса и боли на улице, сразу за входной дверью.

Глава 20

Сиглуфьордюр, воскресенье,

11 января 2009 года



Угла сидела за пианино и играла старую исландскую мелодию середины двадцатого века, беззаботную песенку, которую она знала наизусть и которую особенно любил Хрольвюр. Она играла почти машинально в ожидании Ари — он опаздывал на урок музыки.

Ей было трудно свыкнуться с мыслью, что Хрольвюра больше нет. Несмотря на свой возраст, тот казался вполне здоровым и крепким… Черт побери, почему он был так неосторожен, когда шел по лестнице! А ведь все могло быть как прежде: она ходила бы к нему пить кофе и они по-прежнему дружили бы… Угла вспомнила о ссоре между Хрольвюром и Ульвюром. Может, она и привела к несчастью? Может, Хрольвюра подтолкнули?

Ей пришлось признать, что Хрольвюр в тот вечер был сильно пьян. Она всегда пыталась избегать его, когда он пил. Алкоголь выявлял темную сторону его натуры. Хрольвюр быстро понял, что она предпочитает не встречаться с ним при таких обстоятельствах, и никогда не приглашал ее на кофе, если не был полностью трезв. Хотя он мог быть резким, внутри он был нежным, как ягненок. Угла знала, что будет скучать по нему. Ее мысли внезапно обратились к ней самой. Хрольвюр всегда был ее ангелом-хранителем в «Актерском содружестве», и она прекрасно это понимала. И что теперь? Что-то изменится? Едва ли сейчас они могли отобрать у нее главную роль, но в следующий раз?.. Ее место в будущем займет Анна?

Решено было отложить премьеру. Ульвюр прислал всем в субботу электронное сообщение, в котором коротко и четко проинформировал об этом. Никаких лишних слов, никаких объяснений.

Конечно, ничего другого не оставалось, как ждать. Всю предыдущую неделю Угла готовилась к выступлению, как к экзамену, и не знала, выдержит ли еще две недели.

Она взглянула на часы на стене и поняла, что ждет Ари с нетерпением, и не только потому, что он был ее единственным учеником. Она была рада возможности поговорить с ним. В нем ощущалось какое-то спокойствие. Кроме того, она не могла этого не признать, он был красивым мужчиной, даже элегантным, но было что-то еще, что привлекало ее к нему, что-то невидимое и неосязаемое. Каким-то образом ему удавалось улыбаться не только губами, но и глазами. Может, она влюбилась в него? Пришлая девушка запала на пришлого парня. Нет, вряд ли… но… Раньше она не позволяла своим мыслям блуждать в этом направлении. Она даже не знала, была ли у него девушка на юге. Они ни разу не говорили о таких вещах, и сам он никогда не упоминал об этом. По крайней мере, на его пальце не было кольца. Ей пришлось признаться самой себе, что она наслаждалась силой и теплом его объятий там, у театра, когда он сообщил ей о смерти Хрольвюра.

Стук в дверь заставил ее вздрогнуть и вернул к реальности. Опоздал на полчаса, но все же пришел. Угла улыбнулась.

Но когда она открыла дверь, улыбка мгновенно исчезла с ее лица.

— Господи… Что случилось?

У него на лбу и через левую бровь был наклеен большой пластырь, а вокруг пластыря расползался огромный синяк.

— Хотел бы я сказать, что получил эти раны во время схватки с преступником. — Ари усмехнулся. — Может, пригласишь войти?

— Ты опоздал, но ладно, заходи, — ответила она, и лицо ее осветила улыбка.

Когда они сели, она снова спросила:

— Так что же с тобой случилось?

И осторожно потрогала его лоб; ей было приятно, что он не отстранился. Ари помедлил, потом сказал:

— Я упал.

Она решила, что должно быть продолжение, и молча ждала.

— Сегодня ночью ко мне в дом кто-то вломился… впрочем, не знаю, можно ли сказать «вломился», если дверь была не заперта?

— Здесь не очень любят запирать двери. В Патрексфьордюре, кстати, тоже. Ты его схватил?

— Нет. — Ари потрогал пластырь. — В темноте я споткнулся и шлепнулся со всего маху, наткнувшись на стол в гостиной, из раны пошла кровь — мама не горюй… Пытался ее остановить… И было уже не до этого чертова бродяги… Я думал, тут не бывает грабежей.

— Возможно, это был кто-то из приезжих, — предположила Угла.

— Возможно.

— Рану зашивали?

— Нет… Я решил заклеить ее пластырем, мне кажется, этого достаточно.

— Что-то серьезное?

— Надеюсь, нет. Немного болит голова, — похоже, с плечом хуже, его я довольно сильно ушиб.

— У тебя есть предположение, кто это был?

— Никакого. Я сообщил об этом Томасу, но тот лишь рукой махнул, сказал, не стоит придавать этому значения. Мол, это мог быть любой пьяница, который, перебрав, по ошибке ввалился в чужой дом. А мне остается лишь благодарить судьбу, что этот тип не шмякнулся ко мне в кровать, как к своей жене.

— А что Томас думает… — Она помедлила и потом продолжила: — Что он думает о Хрольвюре?

— О Хрольвюре?

— Да. Это действительно несчастный случай?

Он на мгновение замешкался, и Угла решила, что ему, вероятно, не хочется говорить о том, что является предметом полицейского расследования.

Ари ответил вопросом на вопрос:

— Судя по всему, это был несчастный случай, ты так не считаешь?

— А ты сам как считаешь?

— Томас в этом уверен. Абсолютно. Ему не хотелось бы, чтобы эта история привлекла к себе излишнее внимание. Известный писатель, пьяный, свалился с лестницы…

— А сам ты что об этом думаешь? — спросила она.

Он положил руку на голову, словно хотел унять головную боль.

— А сам я не очень понимаю, как это случилось.

— В тот вечер произошла ссора, — сказала она.

— Ссора?

— Да, Хрольвюр поссорился с Ульвюром.

— Я об этом ничего не слышал, — сказал Ари. — Из-за чего они поссорились?

— Да как всегда… Обстановка была напряженной и только накалялась… Они были вдвоем на балконе — мрачные и злые. Хрольвюр во время репетиции высказывался чаще обычного, и было видно, что он пил, Ульвюра это выводило из себя. В конце концов они стали орать друг на друга, и — я хорошо это помню — Ульвюр сказал…

Она помолчала, потом продолжила:

— «Может быть, ты замолчишь, когда умрешь». И тогда наступила тишина. Ульвюр вскоре устроил перерыв, чтобы все сходили домой поужинать, а потом, да… Хрольвюр был уже мертв, когда мы вернулись.

— Но ты же не считаешь…

Угла внезапно осознала серьезность того, что она сказала.

— Нет, конечно же нет… Ну если только непреднамеренно, случайно… — Она на мгновение замолчала. — Думаю, Ульвюр ушел последним. Когда мы с Карлом выходили из театра, никого не было ни в зале, ни в фойе. Карл живет совсем рядом со мной, в Тормодсгате… Я помню, что Анна уже ушла, и Пальми тоже, но Ульвюр все еще был наверху, на балконе, с Хрольвюром. Он, должно быть, ушел сразу после меня.

— Да, — сказал Ари и отвел взгляд, — должно быть.

Глава 21

Сиглуфьордюр, понедельник,

12 января 2009 года



За ночь Ратушную площадь завалило снегом. Еще не было и семи утра.

Ульвюр Стейнссон шел по площади, глубоко задумавшись. С другой стороны ему навстречу двигался Пальми. Он был выше Ульвюра, худой, слегка сутулый и усталый, словно на плечах его лежала тяжелая ноша.

Ульвюр первым поднял голову, потом Пальми. Они поклонились друг другу, с достоинством, спокойно, почти одновременно, ничего не сказали, словно их разговор в такой ранний час мог пробудить город от спячки.

Ульвюр решил было остановиться, но болтать ему не хотелось. К счастью, Пальми тоже не собирался останавливаться, и каждый продолжил свой путь.

Ульвюр помнил Пальми с давних времен, когда тот был еще молодым человеком. Теперь Пальми было за семьдесят, и он выглядел как старик. «Остался один год, — подумал Ульвюр. — Один год — и мне тоже исполнится семьдесят». Ему пришлось признать, что возраст начинает давать о себе знать. Он видел это каждый раз, когда смотрел в зеркало, и внутренне тоже это ощущал. Теперь даже от малейшего усилия у него начиналась одышка.

Воздух был совершенно неподвижен, снег прекратился. На Ульвюре была его обычная черная фетровая шляпа, прикрывавшая лысину. В тех редких случаях, когда он выходил на улицу во время сильного снегопада, он оставлял шляпу дома и вместо этого надевал шерстяную шапку и пару толстых наушников.

И как же, черт побери, получилось, что он оказался здесь, в Сиглуфьордюре?

Он знал ответ лучше, чем кто-либо. Он знал, что ответственность за решение переехать в Сиглуфьордюр после выхода на пенсию лежала на нем, и только на нем. Но в те дни, когда он горько сожалел о своем решении, он предпочитал свалить вину на свою бывшую жену.

Соня была на двенадцать лет моложе него. Поразительная красавица. Он никогда так и не смог понять, что она нашла в нем, сорокалетнем мужчине из исландского посольства в Швеции. К моменту их знакомства он работал там уже четыре года и пользовался уважением. По выходным ходил в ночные клубы и отличался щедростью, многообещающий дипломат из Исландии.

Ей было около двадцати восьми, и он по уши влюбился. Она родилась в Стокгольме и недавно разорвала длительные отношения с отцом ее шестилетнего сына, которого они вместе воспитывали. Ее не очень привлекали радости материнства, и она из года в год откладывала окончательный ответ на вопрос Ульвюра, не завести ли им собственного ребенка.

Странный исландец, за долгие годы не научившийся хорошо говорить по-шведски, он так и не смог стать мальчику отцом и выстроить с ним нормальные отношения. Иногда он ругал себя за то, что недостаточно настаивал на том, чтобы у них были собственные дети. К тому же он был занят своей карьерой и ему удалось достичь немалых высот.

И вот теперь он остался один. Брел по безлюдным улицам Сиглуфьордюра, вдыхая свежий утренний воздух. Город был завален снегом, и это было необыкновенно красиво.

Ульвюр знал, насколько опасным может быть снег в этих северных местах: ослепляющие метели; людям иногда приходится выкапывать себя из домов после сильного снегопада; угроза схода лавин. Но сейчас все было тихо. Может быть, затишье перед бурей?

Ульвюр жил на улице Сюдюргата в доме родителей, не очень далеко от театра. Отец его давно умер. Ульвюру шел пятый год, когда это случилось, отцу тогда было двадцать шесть лет. Он помнил его очень смутно, и это воспоминание было как-то связано с морем, тихим и спокойным. Но когда отец отправился в свое последнее плавание, оно не было спокойным. Лодка, большая и надежная, не раз выручала его в самых трудных обстоятельствах. Отец Ульвюра и несколько его старых друзей много лет ловили рыбу на этой лодке, бывало, попадали в передряги, но всегда возвращались домой. За исключением этого зимнего дня, когда разыгралась жуткая непогода. Был сильный шторм, однако, несмотря на огромные волны и ураганный ветер, лодка все же вернулась к причалу. Но два человека погибли — и в городе был большой траур, а четырехлетний мальчик остался без отца.

Ульвюра никогда не тянуло в море. Он как мог избегал путешествий по воде, а зарабатывать на жизнь рыболовством — это последнее, на что он решился бы. Сиглуфьордюр — неподходящее место для молодого мужчины, который хочет добиться успеха в жизни и не выносит моря. При первой же возможности Ульвюр уехал в Акюрейри, ближайший крупный город, окончил там гимназию и затем перебрался в Рейкьявик. Но фьорд, который раньше был его домом, притягивал Ульвюра, несмотря на связанную с ним печаль и присутствие причала, ставшего последним куском суши, на котором стоял его отец.

Мать Ульвюра жила в Сиглуфьордюре до самой смерти. Она осталась одна в большом доме, после того как Ульвюр уехал. Порой он сожалел, что оставил ее там. Сидя в сумерках над своими гимназическими учебниками при свете маленькой лампы, он часто вспоминал мать, которая жила в одиночестве рядом с величественным фьордом, где силы природы могли быть такими суровыми. Она никогда не жаловалась, призывала его двигаться дальше, искать свой путь и максимально использовать свои таланты.

Таланты? Использовал ли он свои таланты в полной мере? Во время долгих прогулок по городу он часто думал об этом, вспоминая минувшие годы. Он достиг такого возраста, когда садятся писать мемуары. Но кому было бы интересно читать о его жизни? Ему и в голову не приходило писать об этом на бумаге. Но во время прогулок воспоминания уносили его в прошлое, и он листал книгу своей жизни, извлекая из памяти страницу за страницей.

Ульвюр не позволял себе роскоши бездельничать с тех пор, как переехал на север, и написал несколько пьес, которые счел вполне приличными. Любительский театр явился для него хорошим стимулом. Он поставил несколько спектаклей и стал постоянным режиссером в «Актерском содружестве»; не важно, что это была любительская труппа и его работа не оплачивалась. Он всегда увлекался искусством, хотя глубоко внутри знал, что́ его так привлекало в этой должности: он руководил, давал инструкции, к нему относились с уважением. Он столько лет занимал руководящие посты на дипломатической службе, что для него было шоком потерять все это так внезапно — стать обычным пенсионером, живущим в маленьком городке в Исландии. Однако честолюбие требовало большего.

Вечерами он сидел над своей пьесой, улучшал и исправлял ее. Мечтал, как на следующий год ее поставит, как раз к своему семидесятилетию. Автор пьесы и режиссер! Против этого выступил Хрольвюр. Ульвюр с гордостью показал ему черновик, но Хрольвюр отклонил пьесу, прочитав лишь пару страниц.

— Это очень плохо, Ульвюр, — сказал он. — Может быть, ты был хорошим дипломатом, но ты никогда не будешь писателем.

И после этого было принято решение поставить пьесу Пальми.

Со смертью Хрольвюра все резко переменилось.

Вообще говоря, кто такой Хрольвюр, чтобы судить его? Да, он создал хорошую книгу. Очень хорошую. Однако Хрольвюр почивал на лаврах на протяжении десятилетий и за это время больше так ничего и не написал, лишь по полной использовал свою былую славу: продолжал продавать права на публикации по всему миру и много путешествовал, читая лекции. После войны жил в Рейкьявике, но переехал в Сиглуфьордюр, поскольку его звезда стала светить менее ярко. С его стороны это было хитрым шагом. Возвращение в родной город, где его все знали и уважали, где все читали его книгу, позволило ему отчасти вернуть былую славу. Он продолжал читать лекции и посещать литературные фестивали, иногда за щедрые гонорары. Нельзя отрицать, что старик сделал свою карьеру умно и, вероятно, сумел сколотить небольшое состояние.

Тем не менее Ульвюр вынужден был признаться самому себе, что ему будет не хватать старика. Хрольвюр иногда приглашал его вместе с Пальми в гости, и тогда они втроем сидели до ночи, выпивали, разговаривали, забыв обиды, и все недоразумения между ними исчезали как по мановению волшебной палочки. Хрольвюр был ярким человеком, космополитом. И это были памятные вечера. Они сидели втроем в полумраке: Хрольвюр, Ульвюр и Пальми — потягивали красное вино, говорили об искусстве, культуре или текущих делах, слушали оперу. Иногда просто молчали, звучала только музыка, — например, когда Юсси Бьёрлинг[4] исполнял романс Неморино из оперы Доницетти[5]. В это время разговоры были бы святотатством. Обычно они слушали записи старых мастеров на виниловых пластинках, и было неожиданностью, когда Хрольвюр приобрел проигрыватель компакт-дисков, — с современной техникой у него были сложные отношения. Бо́льшую часть времени тот пылился в углу, и его происхождение оставалось загадкой. Ульвюр слышал, что таинственная девушка из Патрексфьордюра, Угла, убедила Хрольвюра купить плеер и несколько компакт-дисков. Он последовал ее совету, и Ульвюр задавался вопросом: «Какое заклятие наложила на старика Угла?» Хрольвюр безмерно полюбил эту девушку, которая когда-то снимала у него квартиру в подвале и с которой он продолжал встречаться за кофе. Весь Сиглуфьордюр знал эту историю и с интересом наблюдал за маловероятной парой.

Ульвюру было известно, что Хрольвюр никогда не даст согласия на то, чтобы его пьеса была поставлена «Актерским содружеством». Он стал бы конкурентом старого учителя Пальми. Несмотря на малообещающие первые литературные опыты Пальми, Хрольвюр продолжал поддерживать его. И это окупилось. Со временем тот стал писать значительно лучше — даже Ульвюр должен был это признать. Несомненно, у проклятого учителя был талант.

Но теперь этой проблемы не существовало.

Ульвюр уже решил, что он сам незаметно предложит профинансировать свою пьесу, — конечно, этого было бы достаточно, чтобы убедить «Актерское содружество» поставить ее на его семидесятилетие. Недостатка в деньгах у него не было. Его дипломатическая работа хорошо оплачивалась. Несмотря на то что он наслаждался жизнью, почти ни в чем себе не отказывая, его денежные вложения всегда были выгодными. И хотя развод дорого ему обошелся, от его сбережений осталось еще немало.

Накануне пятидесятилетия Сони выяснилось, что их совместная жизнь далека от идеала. Разница в возрасте сама по себе никогда не играла особой роли — вплоть до этого момента. Ей было около пятидесяти, ему пошел седьмой десяток, он был временным поверенным в делах в посольстве Исландии в Норвегии. Известный, уважаемый человек, правда склонный к полноте и с изрядно поредевшей шевелюрой. Соня сохранилась на удивление хорошо. Ульвюр сразу понял, о чем пойдет речь, когда она сообщила — ее голос был сладким и безжалостным, — что им нужно кое-что обсудить. Она встретила другого человека, молодого. Намного моложе ее, сорокапятилетний инженер из Осло.

И хотя он ожидал чего-то подобного, окончательность этой новости стала для него шоком. Несколько суток Ульвюр не мог заснуть, впервые за много лет взял отпуск по болезни и лежал дома в темноте, пытаясь понять, почему все пошло наперекосяк.

Они прожили вместе больше двадцати прекрасных лет. Но он-то хотел, чтобы их было больше. В глубине души Ульвюр с самого первого дня знал, что рано или поздно они расстанутся. Так и случилось, в конце концов они развелись. И Соня сразу же переехала к норвежскому инженеру. Ульвюр остался один. Он вдруг превратился в старика, выполнял дипломатические обязанности больше по привычке и наконец решился выйти на пенсию.

За два года до этого в Сиглуфьордюре скончалась его мать. Она жила в большом старом доме и умерла в глубокой старости, ночью во сне. Ульвюр взял трехнедельный отпуск и прилетел в Исландию на похороны. Он был единственным ребенком, и на нем закончился их род. Завести собственных детей не получилось.

Прощание происходило в церкви Сиглуфьордюра жарким летним днем. У его матери было много друзей, все ее очень любили. Ульвюр чувствовал глубокую скорбь, но в то же время в глубине души он знал, что мать более шестидесяти лет терпеливо ждала встречи с его отцом там, по другую сторону жизни. Церемония была очень трогательной. Близкая подруга матери по церковной общине спела красивую песню, а Хрольвюр прочитал стихотворение из его знаменитой книги «Под сводом северных небес».

Старый школьный друг Ульвюра, который подрабатывал в агентстве недвижимости, предложил ему выставить дом на продажу. «Роскошный дом в лучшей части города, — предложил он вариант объявления. — Может использоваться в качестве прекрасной летней дачи».

Ульвюр попросил время подумать и решил задержаться в городе до конца отпуска. Прошло много лет с тех пор, как он был в родном городе так долго. Он имел обыкновение навещать мать один раз в год, обычно на Рождество, Пасху или летом, и всегда с Соней. Иногда мать тоже бывала у них за границей, но потом перестала принимать их приглашения из-за проблем со здоровьем.

Он провел в Сиглуфьордюре пару странных недель. Его чувство утраты усиливалось, когда он оставался в доме; Ульвюр скучал по матери, оплакивал отца и внутренне сознавал, что ему нужно остаться здесь. Море, высокие горы, старые дома — все это обрело для него странную притягательность. Он понял, что даже соскучился по снегу.

Ульвюр часто спускался к причалу, смотрел на фьорд — и вспоминал отца, которого похитило море.