Мой капитан наконец-то улыбнулся по-настоящему.

— Да, главным образом — чтобы за ней присматривать. И еще немножко, чтобы увидеть Полинезию.

Вот уж точно, на зарплату жандарма такую райскую поездку себе не позволишь.

— И что? Что узнала твоя жена с тех пор, как вы приехали?

— Ничего. Получается, что ничего. По ее словам, никто здесь ничего не может рассказать о Метани Куаки, местном уроженце. Никто не знал, что он сидел в тюрьме во Франции. Никто не слышал про его подружку. Никому не известно, что с ним стало. Здесь, говорят они, интересуются теми, кто остается, и теми, кто возвращается, а не теми, кто уезжает.

— А с ПИФом?

— Что — с ПИФом?

— Твоя жена с ним поговорила?

— Я… я не знаю, успела ли она. Ты же понимаешь, Пьер-Ив… очень занят.



Янн внезапно вскочил. Аккуратно натянул резиновые перчатки.

— Должно было уже высохнуть, — резко сменил он тему, — пора переходить ко второму этапу. Скотч и бумага!

Я продолжала сидеть и размышлять.

— Короче говоря, твоя жена не выиграла конкурс. Пьер-Ив ее выбрал, не посвящая ни во что свою издательницу.

Теперь и я не спеша встала и прочитала приклеенную над кроватью желтую бумажку, которая оказалась прямо передо мной.



У иных сердце такое обширное, что входишь в него без стука.



У иных сердце такое обширное, что видишь только половину.



И продолжила рассуждать вслух:

— Титину тоже не случайно выбрали. Она чуть ли не самая влиятельная блогерша Бельгии. Ее пригласили только для того, чтобы подстегнуть продажи в равнинной стране. Почему здесь моя мать — я знаю. — И прибавила, прежде чем Янн успел попросить меня рассказать поподробнее: — Остаются Клем и Элоиза… Надо полагать, обе они и в самом деле талантливы. Если только и они тоже не оказались здесь из-за какого-нибудь мрачного происшествия, которое вдохновило ПИФа. Я вполне готова допустить, что Элоиза виновна в смерти двух детей, которых она все время рисует. Возможно, это был несчастный случай. Хороший сюжет для романа, правда?

Янн старательно отмотал кусочек скотча длиной в четыре сантиметра. Он был настолько сосредоточен на этом, что, похоже, не слушал.

— Видишь, Майма? Накладываешь клейкую ленту поверх порошка, очень ровно, сильно прижимаешь, а потом приклеиваешь ее на лист бумаги и точно указываешь, где был снят отпечаток.

Он решил, что занять мне руки достаточно для того, чтобы заткнуть рот?

— Я тут подумала, капитан. Значит, камешек с перевернутым Энатой, который Пьер-Ив положил поверх своей одежды так, чтобы его заметили, это послание, адресованное лично твоей жене. Может быть, именно ей он этой ночью и назначил свидание в хижине мэра, над портом. Прости за бестактный вопрос, но ты уверен, что проспал с ней всю ночь?

Мой капитан прилепил клейкую ленту к одному из стоявших на низком столике стаканов и изо всех сил сжал его в кулаке.

— Ты права, это очень бестактный вопрос.

Он думал, что меня устроит такой ответ?

— Это вопрос в интересах расследования! Хочу тебе напомнить, что второй камешек с таким же Энатой нашли на кровати Мартины. Как Титина может быть связана с этим делом?

— Понятия не имею. Давай помогай мне. Знаешь, у полицейских есть такое правило: всегда надо начинать с улик, а затем уже переходить к предположениям. Ни в коем случае не наоборот!

Я вздохнула. Больше ничего из моего жандарма было не вытянуть. Взяла прозрачную перчатку, которая была мне велика, и не упустила случая вслух удивиться:

— Снимать отпечатки пальцев — это, скорее, работа спецов с Таити. Разве они не должны быть уже здесь? Они что, в пироге плывут из Папеэте или как?



Янн собрал по всей комнате с десяток отпечатков, а я нашла только пару — на зеркале, на книге. Должна признать, что это хороший способ, со скотчем отпечатки почти такие же отчетливые, как если бы их обладатель приложил палец к подушечке с чернилами.

Я демонстративно стянула перчатки:

— По-моему, отпечатков у нас уже достаточно. Может, перейдем к моменту истины?

Янн смотрел на меня, явно ничего не понимая. У меня были свои соображения, и я их выложила.

— Когда ты вошел сюда и увидел место преступления, ты сказал, чтобы никто ничего не трогал. Значит, здесь должны быть только отпечатки пальцев Титины и ее убийцы. Согласен?

Мой капитан нехотя согласился, ему нечего было возразить.

Я неожиданно для него макнула палец в чашку с черным порошком, потом с силой прижала к листу белой бумаги. Осторожно сдула лишний порошок и приклеила на отпечаток кусочек скотча.

— Мой отпечаток! Валяй, сравнивай!

Янну, похоже, стало любопытно. Он подошел к кровати и разложил на ней полтора десятка листков с приклеенными к ним отпечатками пальцев, которые мы собрали в бунгало.

— Смотри, Майма, — пояснил он, — здесь два вида отпечатков, всего два. Первые я снимал с вещей, принадлежавших Мартине, ее щетки, тюбика с зубной пастой, книг, обуви. Они явно принадлежат ей. А другие — их пять, и они все одинаковые — я нашел на втором стакане, но еще и на ее бумажнике, который был спрятан в чемодане, на ее ноутбуке, стоявшем на полке, на ее телефоне и на ручке ящика. Они, в этом у меня нет ни малейшего сомнения, принадлежат тому, кто побывал здесь сегодня ночью.

Янн методично сравнил листки с тем, который протянула ему я.

— Одно точно — это была не ты!

Я выдохнула с показным облегчением, будто только что избежала страшнейшей угрозы, и ответила:

— А теперь ты, капитан!

Янн слегка поморщился, но послушно снял правую перчатку. Пальцы в порошок, пальцы на лист бумаги, скотч на порошок. Я проверила:

— Уф, это и не ты! Продолжаем?

Сюрприз!

Жандарм в изумлении смотрел на завернутую в бумажный носовой платок зажигалку, которую я достала из кармана.

— Это мамина. Стащила со стола.

Не спрашивая мнения жандарма, я кисточкой нанесла порошок на зажигалку, прижала к ней скотч, потом прилепила его на первый попавшийся белый листок.

— Посмотрим вместе?

Я старалась держаться спокойно и надеялась, что Янн не заметил, как дрожал листок у меня в руке. Я даже нашла в себе силы посчитать:

— Ну, раз-два-три.

Мы одновременно наклонились и стали разглядывать рисунок черных завитков. Очень похожий на маркизские татуировки. Мы долго его изучали, сверяя с каждым листком, хотя результат был совершенно ясен с первого взгляда.

— Это не она, — признал Янн. — Твоя мать не из тех, кто откажется выпить, но сегодня ночью с Мартиной выпивала не она.

Он что, рассчитывал, что я оценю его солдафонский юмор? Я довольно резко ответила:

— Твоя очередь. У тебя ведь есть какая-то личная вещь твоей жены?

Янн, похоже, был удивлен моим натиском.

— Мм… Нет… Ничего нет.

— Так принеси что-нибудь, твое бунгало рядом!

Мой капитан прислонился к стене и ни с места. Похоже, груз, обрушившийся на него, когда я впервые заговорила про его жену, снова его придавил. Он посмотрел на часы, как будто ждал от них помощи.

— Я это сделаю, как только…

Я подошла к нему. Мне стало немного неловко от того, что он так разволновался.

— Да ладно, капитан, торопиться некуда. Ты же знаешь, это просто для верности. Я не думаю, что майор полиции способен заколоть иглами для татуировки бельгийскую старушку-блогершу.

Ухватив жандарма за запястье, я посмотрела, который час.

— Полдень, скоро рог протрубит! Слушай, у меня есть отличный план. За обедом, когда станут убирать со стола, я утащу у каждой из постоялиц ложку, вилку или нож. И готово — мы нашли убийцу! Могу еще, если хочешь, пробраться в разные бунгало. В крыше между листьями пандануса и балками есть дырка, в которую можно пролезть, мне По с Моаной показали.

Янн взял меня за руку и более серьезным тоном произнес:

— Майма, это не игра. Кто-то убил Мартину. Кто-то, кто ест вместе с нами, спит рядом с нами, кто-то, с кем мы разговариваем.

Я вывернулась. В прошлой жизни я была угрем.

Прочитала надпись на розовой бумажке, приклеенной к стене справа от кровати.



А потом он исчезает, растворившись на лестнице



А она все стоит, с распятым сердцем и раскрытым ртом



Ни крика, ни слова



Она узнала свою смерть



Она только что с ней повстречалась



И невольно вздрогнула. Меня трогало это помешательство Титины на песнях Жака Бреля, желание жить среди слов о любви, о ее возлюбленном. Чтобы не заплакать, я обернулась к Янну. Я решила играть в открытую.

— Капитан, могу я тебе сделать одно признание?

— …

— Теперь моя очередь с тобой поделиться. Только что я вытянула это из По и Моаны.

— Ну и?..

— И они оказались умнее, чем можно подумать. Они все мне рассказали. (Не могла не потомить его лишние полсекунды.) Я знаю, что означает Эната, вытатуированный вниз головой.

Моя бутылка в океане

Глава 12

Я неподвижно стою на базальтовой плите. Это жертвенный камень, на нем опускаются на колени, а голову наклоняют над соседним камнем — плахой. Камень, напоенный кровью сотен обезглавленных здесь островитян, все еще сохраняет розовый цвет. Может, красные зернышки, которые я ношу на шее, выросли на земле, пропитанной этой кровью?

Татуировщик неподвижно стоит рядом со мной. Он почти на голову выше меня. Кажется, будто ветви гигантского столетнего баньяна стараются обвиться вокруг его рук и шеи, чтобы помешать ему совершить безрассудный поступок.

Природа отвоевала это меаэ, снова сделала его священным и тайным местом. Вокруг безлюдно, как будто лианы баньяна просто расступились, чтобы нас пропустить, и снова сомкнулись. Я дрожу, приросла к земле, не смею сделать лишний шаг в этом запретном пространстве, принадлежащем тупапау, маркизским призракам. Я знаю, что женщинам нельзя было сюда приходить, а тех, что осмеливались осквернить меаэ, карали смертью.

Это было много лет назад, с тех пор целый век прошел. Успокаивая себя, мысленно подсчитываю. Прадед татуировщика, может, и принес в жертву богам кровь нескольких женщин и нескольких младенцев, но правнука эта наследственность уже не касается. А если говорить о женственности, то я не ношу ни платья в цветочек, как Элоиза, ни обтягивающие топы и юбки, как Мари-Амбр. Меня, в моей одежде следовательницы-исследовательницы, в шортах и рубашке, можно было бы даже принять за парня!

Ноги у меня подергиваются, как листья кокосовой пальмы, когда их треплют пассаты, но, если честно, боюсь я уже чуть меньше, чем несколько минут назад, когда татуировщик — его зовут Мануари — закрыл свою лавочку, двери и окна, и втолкнул меня в соседнюю комнату.

— Иди за мной, — в конце концов произнес он, — у меня есть время с тобой прогуляться и ответить на твои вопросы. Мне сегодня пришлось отменить всю работу, какой-то недоумок вчера украл у меня половину иголок. Это мог быть кто угодно. Обычно я ничего здесь не закрываю.

Кража? Вчера? Так, значит, убийца Мартины взял иглы в этой лавочке?

Мануари вывел меня через дверь, которая выходила прямо на дорогу к старому кладбищу Тейвитете, и пошел впереди, не тратя лишних слов. А я его убалтывала — мол, я писательница, пишу путевые заметки, Новая Зеландия, Исландия, Сомали, все места, в которых я никогда не бывала…

— Все эти места, — уверенно вещала я, — похожи на Маркизские острова. Они одновременно прекрасны и ужасны, соединение рая и ада. Понимаете, Мануари, смерть, о которой говорят, как о фруктах, море, куда смотрят, как в колодец, нет зимы, но и не лето, понимаете, о чем я?

Опасное солнце, короче говоря.

— Понимаю, — пробормотал наконец Мануари.

Еще бы! Да он сам, его белые зубы, фигура пляжного волейболиста и мана духом крепче целого литра лосьона после бритья — абсолютное воплощение этого прекрасного и ужасного пейзажа.

Мы не прошли и тридцати метров по дороге к старому кладбищу, как он предложил мне с нее свернуть. Прямо в лес. Сначала мы прошли мимо большеголового тики-циклопа. Статуя, предположительное воплощение мудрости, посмотрела на меня своим единственным глазом, но я не успела ощутить, как мана ума подстегивает мои мозги. Мануари знаком велел мне идти дальше.

То в полный рост, то согнувшись мы добрались до меаэ. Ступив на выложенную плитами террасу, татуировщик вдруг сделался разговорчивым, как будто на него снизошла мана красноречия.

— На Маркизских островах ты не найдешь ни одного камня, которого какой-нибудь предок не покрыл бы резьбой, который не обозначал бы прежнюю границу места тапю, который не был бы принесен с гор, чтобы оградить паэпаэ — священные плиты, на них возводили всякое жилище. Их принимают за простые камни, ступают по ним или огибают их, но у каждого есть история.

Не слишком ему поверив, я сажусь на круглый, обросший мхом камень. Усердно записываю, как делала бы писательница, специалистка по путевым заметкам, за которую я себя выдаю. Вот потому он так серьезно, с цифрами, мне все это выкладывает. Впрочем, не так уж я ему и соврала, я ведь действительно пишу книгу, и все эти подробности найдут себе место в моей бутылке для океана.

— Представляешь, — говорит Мануари, — мореплаватели считали, что около 1800 года, когда они открыли архипелаг, на Маркизских островах было сто тысяч жителей. Каждая из долин была населена сотнями жрецов, воинов, крестьян, ваятелей, танцовщиков, у каждого племени было свое меаэ, у каждой семьи — паэпаэ. Столетие спустя на архипелаге насчитывалось всего две тысячи человек…

Татуировщик продолжает свои объяснения с такой страстью, как будто я подставляю ему микрофон телеканала, который смотрят во всем мире.

— Понимаешь? После сотни лет колонизации уцелели всего два процента населения, теснящиеся в немногих деревнях на берегу. Что это, если не геноцид! Маркизская цивилизация просто-напросто едва не погибла… Это началось с появления первых чужестранцев, с массового разграбления двух величайших сокровищ Маркизских островов, китов и сандалового дерева, и с чудовищного истребления местных племен. Затем распространились до тех пор неизвестные болезни — туберкулез, проказа, оспа, сифилис… Но главное — с появлением французских чиновников и священников островитяне утратили всякий смысл жизни. Им запретили петь, танцевать, говорить на родном языке, носить ожерелья из плодов, купаться нагишом в реках, натирать тело кокосом, шафраном или другими ароматными веществами и покрывать его татуировками, почитать умерших… Ни в одной другой французской колонии правительство и духовенство не зашли так далеко, стремясь уничтожить цивилизацию. И не какую-нибудь, а самую древнюю из всех полинезийских цивилизаций, одну из самых богатых в мире, ту, от которой пошло население Новой Зеландии, Гавайских островов и острова Пасхи, Самоа, ту, которая придумала татуировки, хаку, пирогу…

Мне становится жаль Мануари. Мой безмолвный татуировщик превратился в восторженного гида и вот-вот выдохнется, поэтому я перестаю записывать и, пока он переводит дыхание, вклиниваюсь в паузу:

— Вау! Да вы тут изобрели все! И даже доску для серфинга? И бикини?

Тут он начинает хохотать, и я понимаю, что совершенно перестала бояться. А вдруг это ловушка? Мануари кладет руку на камень и надолго задерживает, чтобы мана в него вошла.

— Только в восьмидесятых годах началось наше возрождение, население стало расти, мы снова стали петь, танцевать, говорить по-маркизски, делать татуировки, устраивать фестивали, принимать туристов. Сейчас на Маркизских островах десять тысяч жителей, две тысячи из них — на Хива-Оа, и это все еще в десять раз меньше, чем было до прибытия европейцев. От того острова, который они открыли, не осталось ничего. Все вернулось в первозданное состояние… Места тапю, священные камни, на каждой горе, в каждой долине. Будто зарытая ценная руда. Забытый источник, такой же мощный, как Эйва на планете Пандора, это чтобы дать тебе представление о силе маны. Энергия в чистом виде! Туристам и сотой доли не показывают, ты сможешь рассказать об этом в своей книге. Посмотри, на чем ты сидишь.

Я вскакиваю как ужаленная.

Мануари показывает мне впадинки на замшелом камне. Присмотревшись, различаю вырезанную на нем птицу.

— Петроглиф! На острове их тысячи, надо только уметь искать…

Петроглифы. Татуированные камни! Отличный переход. Я осторожно закидываю удочку:

— А это правда, что татуировки придумали на Маркизских островах?

Мой пылкий гид улыбается во все свои безупречные зубы.

— Думаю, доисторические люди делали себе татуировки задолго до нас, в эпоху неолита. Но мы, островитяне, придумали слово. Тату. И нигде больше не найти было таких утонченных рисунков. До тех пор, пока всякие татуировки не запретили, в 1860-м — и по 1970-й! Все традиционные мотивы могли быть утрачены навсегда с уходом последних татуированных предков. В течение столетия думали, что так и случилось, пока не нашли странную книгу «Жители Маркизских островов и их искусство», написанную немцем по имени Карл фон ден Штайнен, который описал, зарисовал и сфотографировал во время своего пребывания на островах в 1897 году сотни символов со всех островов и из всех долин. Продолжение истории тебе известно, мода на маркизские татуировки стремительно распространилась в девяностые. Сегодня маркизские мотивы — самые известные в мире татуировки и служат логотипами повсюду на планете.

— Danke schön, Herr Steinen![21]

Не самая удачная попытка пошутить…

Мануари смотрит на меня так, будто я спятила.

— Не думаю. Может быть, лучше бы все ушло с последними предками. Татуировки не опознавательный знак для городских рэперов, не рисунок для майки троеборца или доски для серфинга, не логотип для кроссовок. Татуировка — это сакральный, сексуальный акт, всесторонний социальный ритуал. Татуировка — это мана! Вот что я предлагаю в своем кабинете — опыт, а не напоминание об отпуске.

Мануари наконец умолкает и снова принимается рассматривать мои голые ляжки, голые руки, мою шею, мои щеки… Я не различаю в его взгляде ни малейшего влечения к моей гипотетической женственности, он разглядывает меня как обычный кусок нетронутой плоти, на которой можно рисовать.

— Тебе этого хочется?

Послушай, доктор Хаус, мне казалось, твоя лавочка сегодня закрыта? И еще я припоминаю, что правительство запретило татуировки, потому что это было связано с человеческими жертвоприношениями… Я незаметно смотрю на часы — почти полдень, мне надо вернуться в пансион к обеду, иначе Янн до конца недели будет держать меня там взаперти. Впрочем, может быть, полицейские с Папеэте уже добрались. А жаль, я охотно углубилась бы в беседу с татуировщиком, разделив с ним попои, но мне надо бежать. И я с глупой улыбкой отвечаю:

— Почему бы и нет, мне очень нравится этот символ, Эната.

Мануари заводится с пол-оборота.

— Сам по себе он ничего не означает. Татуировка — это рассказ, алфавит, все равно что китайские иероглифы. Эната — всего-навсего одна буква, одна нота, он имеет смысл лишь в соединении с тем, что его сопровождает, и в зависимости от того, где и как он размещен.

— Мне бы хотелось перевернутого, — уточняю я.

Горящий взгляд словоохотливого гида тут же скрывается за маской сдержанной ярости. Маска охотника. Недостает только копья и болтающегося на груди ожерелья из кабаньих зубов.

Он прекрасен и вместе с тем ужасен.

Что я такого сказала?

— Не знаю, стоит ли. У перевернутого Энаты есть определенное значение. Он… Он обозначает… врага.

Врага.

Какого врага?

Мне это ничего не дает. Каким образом жертвы этого Метани Куаки, насильника из пятнадцатого округа, могли оказаться врагами человека, который напал на них и задушил? Я уверена, что есть что-то еще, другое значение. Значение, о котором догадался Пьер-Ив, разбрасывающий свои камешки, будто зловещий Мальчик-с-пальчик.

Без пяти двенадцать.

Ничего не поделаешь, я хочу, чтобы он признался, а времени на тонкие намеки у меня не остается.

— Кстати, насчет татуировок, моя подруга набила себе татуировку с Энатой, здесь, на острове, много лет назад, мастера звали… — Делаю вид, будто припоминаю. — Э-э… Метани… Метани Куаки. Может быть, вы его знали?

Я слишком затягиваю паузу, произнося это имя, Метани Куаки. И сразу это понимаю.

Понимаю и то, что Мануари его знает, но больше ничего не скажет.

Здесь, кроме тату, придумали и другое слово — тапю.

Что за дура, что за сыщица-неудачница! Свое первое расследование в одиночку я провалила! К сожалению, эта глава в моей океанской бутылке закончится большим вопросительным знаком.

Мануари уже разворачивается, вежливо, но непреклонно. Задница у него очень красивая, и я никогда не узнаю, есть ли на ней татуировка.

Ну хоть к обеду не опоздаю.

Дневник Маймы

Радиомолчание

— Чем они занимаются?

— Полицейские уже должны быть здесь!

— Сколько можно, тело Титины нашли больше пяти часов назад.

Разговоры за столом у Танаэ пересказать нетрудно, они все крутились вокруг единственного вопроса: почему полицейские из Папеэте все еще не появились? Последний самолет приземлился в час дня, и в нем не было ни одного пассажира в форме.

Честно говоря, меня это тоже удивило. Каждый, вернее, каждая исполнила свою арию. Начала мама:

— Янн, есть какие-нибудь новости? Ты им перезвонил? Они сказали, в котором часу приземлятся?

Мой капитан после короткой паузы ответил:

— Да, я все время звоню, не даю им покоя. По самой последней информации, борт ACJ318 с полицейскими направили на острова Гамбье — на острове Мангарева буйно помешанный взял в заложники половину своей семьи. Им это дело показалось более срочным по сравнению с семидесятилетней старушкой, которую не воскресить.

Мама возвела глаза к небу, запрокинула голову и выпятила бюст, как будто боги могли дрогнуть при виде ее декольте. Элоиза рисовала паутину на бумажной салфетке. Клем придвинула себе стул и села. Она опоздала и прибежала запыхавшаяся. Фарейн тоже пришла с опозданием, одновременно с ней. Янн ничего не сказал. Все собрались вокруг стола, в том числе Танаэ и обе ее дочери, и он, должно быть, подумал, что они были вместе, что его указания — не оставаться в одиночестве — выполнены. Я-то знаю, что это не так.

Клем уходила поработать, может, спускалась в деревню для расследования, хотя эта упрямая ослица точно скажет, будто всего лишь собирала материал для своего романа. Что она приняла все необходимые меры предосторожности. Ну то есть это я так предполагала, я не успела с ней поговорить, мы только многозначительно друг дружке улыбнулись, показывая этим, что все в порядке. Фарейн-майорша тоже сослалась на то, что ей хотелось побыть в тишине. Может, читала и перечитывала «позаимствованную» у ПИФа рукопись «Земля мужчин, убийца женщин» в поисках новых улик?

Тайна, радиомолчание и полная чушь.

После того как Янн объяснил отсутствие полицейских, за столом больше никто или почти никто не разговаривал. Блюдо с карри из махи-махи, чудовищной зеленой рыбы с синим гребнем, передавали без единого слова. К нему едва притрагивались, а Танаэ не осмеливалась уговаривать.

Настроение было такое, будто это последний обед и нас всех должна была прикончить отрава.

Я слишком резко отодвинула стул, встала, стараясь выглядеть естественно, забрала салатник с белым рисом и унесла его в кухню, напоследок взглянув на Клем, потом на Янна.

Капитан, когда мама спросила тебя насчет полицейских из Папеэте, ты слишком долго молчал.

Что ты задумал?

Янн

Янн провожал Майму глазами до тех пор, пока та не скрылась в кухне. Он знал, что у нее за план: забрать после обеда у кого вилку, у кого — нож, у кого — ложку, чтобы получить хорошие, четкие отпечатки пальцев каждой.

И кто-то из сидевших за столом непременно окажется убийцей.

Майма ни о чем не догадывалась!

Стремительная, бесстрашная, дерзкая девчонка. Янн вспомнил последний, самый бестактный вопрос Маймы. Прости, но ты уверен, что проспал с ней всю ночь? Он ничего не ответил. Он и так сказал Майме слишком много.

Да, он-то всю ночь провел с Фарейн. Но она около двух выходила на террасу, чтобы почитать эту самую рукопись. Он немного полежал без сна, потом уснул. А когда проснулся, Фарейн была в постели. Она вполне могла успеть встретиться с Пьер-Ивом Франсуа в хижине мэра… Янн долго прокручивал различные гипотезы и приходил все к одному и тому же выводу: камешек с перевернутым Энатой мог быть адресован только Фарейн. Было ли это игрой? Вызовом? Угрозой, смысл которой могли понять только они, Пьер-Ив и Фарейн, спорившие из-за рукописи?

По сути, все просто. Фарейн украла рукопись у Пьер-Ива, дальше — напряженность, запугивание, тайное свидание вчера ночью, рыбак Камай оказался свидетелем их ссоры, ты хотела знать правду — теперь знаешь. Говорил ли писатель о расследовании или о романе, который он присвоил? Что произошло потом?



Майма вернулась из кухни с фруктовой корзинкой. Двигаясь через зал, она прибавила шаг, потом замедлила перед драгоценной черной жемчужиной Мартины, по-прежнему висевшей на том же гвозде, что и фотография Бреля. Украшение за двести тысяч тихоокеанских франков болталось, будто обычная побрякушка из ракушек, и никто, похоже, в этой тягостной обстановке не обращал внимания на то, что здесь, только руку протяни, целое состояние. Странно… Какое место занимала в головоломке эта деталь?

Фрукты имели успеха не больше, чем махи-махи или поэ из папайи. Янн наблюдал за маневрами Маймы. Его юная помощница настойчиво предлагала сидящим за столом хотя бы попробовать каждое блюдо, ну хоть кусочек на вилку наколоть.

Но никому ничего не хотелось.

Элоиза рисовала на салфетке маленькие фигурки у подножия вулкана, который внезапно прорвался под нажимом ручки. Янну видна была только половина ее лица, половина, украшенная цветком тиаре за ухом. Волосы были небрежно сколоты, несколько выбившихся темных прядей щекотали открытое ухо, спадали на светлый глаз, и Элоиза щурилась.

У Клем, напротив, глаза были широко распахнуты, взгляд затерялся в океане. Она видела там свой будущий роман? Янн и ее считал красивой, ему нравились ее короткие волосы — как шерстка у юркой и пугливой землеройки, нравилась ее одежда в стиле сафари, скрывавшая спортивную фигуру, но он с необъяснимым упорством подозревал, что за этим ее помешательством на романе крылся невроз. Куда менее заметный, чем у Элоизы, но тем более опасный.



— Мама, возьми десерт, — настаивала Майма.

Мари-Амбр не ответила, она глаз не сводила с экрана своего телефона. Фарейн лениво выудила из корзинки ананас.

Янн пристально смотрел на нее, неспособный думать ни о чем, кроме предсказания Маймы.

Твоя жена — следующая по списку.

Из-за того, что убийца оставил завещание Фарейн на кровати Мартины? То самое, которое Янн сложил и спрятал в карман?

Жандарм машинально полез туда рукой для проверки.

Не для того, чтобы убедиться, что завещание Фарейн на месте, а чтобы проверить, по-прежнему ли там другая бумажка, та, которую он нашел в одном из ящиков в хижине мэра и которую только он один и прочитал, когда все вышли, даже Фарейн ничего не заметила.

Он читал и перечитывал ее в одиночестве. Нетрудно было узнать почерк жены, и совсем легко было догадаться, кому адресована записка.

Мерзкий писака,

я думала, что мы вдвоем будем вести расследование на месте.

Я приехала не для того, чтобы учиться, как писать роман, я свой уже написала!

Даю тебе двадцать четыре часа на то, чтобы объясниться, твоя, то есть на самом деле МОЯ рукопись у меня.

Как бы там ни было, последнее слово напишу я!



Письмо с угрозами, адресованное Пьер-Иву Франсуа, уличенному плагиатору! Как он мог на это отреагировать? Янн знал свою жену, майор Фарейн Мёрсен не из тех, кто упускает добычу. Пророчество Маймы не шло у него из головы.

Твоя жена — следующая по списку.

Янн смотрел, как Фарейн спокойно и методично разрезает ананас. Она даже фрукты на дольки резала с почти что хирургической тщательностью. Разве можно представить ее себе в роли будущей жертвы? Его жена никогда ничего не оставляла на волю случая и никогда не отступалась, у нее не бывало ни проколов, ни ошибок. Ни разу. Для нее невозможно было закрыть дело о двойном убийстве Летиции Скьярра и Одри Лемонье до тех пор, пока убийца не будет найден, и уж тем более она не могла смириться с тем, что потенциальный убийца разгуливает на свободе. Ее так неотступно преследовала мысль об этом, что она написала роман, который у нее украли. Так неотступно, что она отправилась за пятнадцать тысяч километров от Парижа, чтобы закончить свое расследование и забрать свою рукопись!



Твоя жена — следующая по списку.

Только не в том случае, если этот список составила Фарейн.

Как бы там ни было, последнее слово напишу я!

Янн всматривался в суровое лицо жены, в ранние морщинки. Взгляд у нее был пронизывающий — лазерный луч, способный с одинаковой легкостью исцелить или казнить. От нее исходила сила.

Сила, которой сам он не обладал, которой он восхищался и которую в конце концов возненавидел…

Янн знал, что думали все сидевшие за столом. Что майор Фарейн тоже может оказаться убийцей.

А он? Может ли мужчина, хотя бы и жандарм, подумать такое о своей жене?

Может ли он так думать если все еще любит ее?

А он все еще ее любит?

Твоя жена — следующая по списку.

Фарейн, с ее голубыми глазами и едва заметными холмиками грудей.



Да, он все еще любил свою жену, — во всяком случае, все еще достаточно любил, для того чтобы ее защитить.

Даже если она подозреваемая, и в особенности если она подозреваемая.

Любил настолько сильно, что готов был провести собственное расследование, лишь бы защитить ее.

До такой степени, что ради того, чтобы ее защитить, он не позвонил в полицию Папеэте.

Дневник Маймы

Скатертью дорога

Бум!

Мама положила, вернее, бросила на стол телефон, чтобы нарушить тишину и заставить присутствующих встряхнуться, выдернуть всех из задумчивости.

Мне нравится, когда мама проделывает такие штучки!

— Так вот, — начала она, — насколько я понимаю, полицейские с Таити сообщат нам, когда они вылетят из Папеэте, и после этого нам придется еще сложа руки дожидаться их четыре часа. Чем вы думаете заняться? Будем играть в белот? В бинго? Или разойдемся, будто монашки, по своим кельям, займемся писаниной и будем молиться святому Пьер-Иву? У меня есть другое предложение!

Все взгляды обратились к маме, только Янн глаз не сводил со своей Фарейн. Обожаю, когда Эмбер устраивает шоу!

— Я только что арендовала внедорожник, — продолжала моя мать-миллионерша. — Пикап «тойота-такома». Поедем в Пуамау. И развеемся, и обидно не побывать на самом красивом пляже и не увидеть самый прекрасный археологический памятник острова. Лично я еду и приглашаю всех желающих.

Мама одним глотком допила пиво и, не дав никому времени ответить, прибавила:

— Это примерно в часе езды отсюда, нам надо вернуться к шести, чтобы встретиться с Серван Астин, так что не тяните время, девочки!

Все встали. Похоже, все собрались ехать. Обстановка мгновенно разрядилась, словно террасу «Опасного солнца» внезапно продуло пассатом.

Отлично справилась, мама!

— Оставьте все, мы уберем, — сказала Танаэ.

По с Моаной начали составлять тарелки, но я оказалась проворнее, взяла плетеную корзину, бумажную салфетку и уже собиралась положить в свою корзину четыре вилки, по одной от каждой, даже мамину вилку и…

Мама схватила меня за руку:

— Ты остаешься!

С чего это она вдруг?

Я попыталась сопротивляться, как будто хотела во что бы то ни стало помочь убирать со стола, но мама оттащила меня на метр в сторону.

— Постой минутку спокойно! Ты считать умеешь? Нас четверо плюс этот муж, так что ты в машине не поместишься. (Я слышала, как По и Моана с грохотом высыпали в мойку столовые приборы.) Тебе в любом случае лучше побыть с девочками твоего возраста. Обещаешь, что никуда не уйдешь?

Я сдалась без боя. Уж лучше бы она пощечину мне влепила.

Мама, я все поняла, если хочешь, я пообещаю, со слезами стыда и ярости пообещаю вести себя примерно, сидеть с Танаэ, никуда не уходить, читать, нанизывать бусины и ракушки, чистить плоды хлебного дерева, ощипывать цыплят, все что угодно, мне без разницы, лишь бы только ты, мама, побыстрее отсюда убралась, загрузила в багажник пикапа упаковки пива и отправилась надираться на другой конец острова.

Я обещаю все что угодно.

— А теперь отпусти меня!

На столе ничего не осталось.

Странно — хотите верьте, хотите нет, но никогда еще так быстро не убирали со стола.

* * *

Мама отпустила мои руки. Я не сдвинулась с места, так и стояла, стиснув кулаки. Она меня унизила.

Все понятно. Мама решила напомнить мне, что я всего-навсего малявка. И, проявив власть, потеряла ко мне всякий интерес. Расхаживала по террасе, покачивая бедрами, как шлюха.

— Машина будет здесь через полчаса, — щебетала она. — Как раз успеем вытащить пиво из холодильника. И купальники не забудьте!

Я смотрела на мать, сцепив челюсти. Как выдрессированная собака без намордника.



Я смотрела ей вслед, она мелкими шажками спускалась по каменной лестнице, направляясь к нашему бунгало «Фату-Хива», ноги голые, задница обтянута узкой юбкой от Сони Рикель.

Я ее почти жалела. Кому она так старалась понравиться?

Мне надо было разрядиться. Я слышала, как По с Моаной в кухне моют посуду. Мне надо было поговорить с Янном, сказать ему, что мой план провалился, что мне не удалось собрать столовые приборы, но у меня есть запасной план: поскольку они все отправляются на другой конец острова, все, кроме меня, я воспользуюсь этим и проведу расследование, я не буду рисковать, не волнуйся, мой капитан, я только немножко везде пошарю, не покидая «Опасного солнца». Мне надо было поделиться этим с капитаном, подвести черту: я — твоя помощница, ты можешь на меня рассчитывать. Я вошла в зал Маэва.

Янн уже был там, но меня не ждал.

Он был увлечен разговором с Элоизой. Прекрасная брюнетка застряла перед висящей над стойкой репродукцией картины Гогена «Ареареа». Похоже, мой капитан впервые заметил эту картину, мимо которой вот уже третий день проходил каждые десять минут, и воспылал страстью к красным собакам и синим деревьям.

Его я тоже жалела — нелегко быть преданным мужем при жене и безрассудным рыцарем при этой королеве каляк-маляк.

Разочарованная, я вернулась на террасу. Огляделась, позвала Клем, надеялась хотя бы с ней поговорить, спросить, как у нее продвигается расследование, что она узнала в деревне… Вот только и моей наперсницы я не дозвалась. Она разговаривала с Фарейн на лужайке рядом с пансионом, где между веревками для сушки белья паслись Мири, Фетиа и Авае Нуи. Обе уже почти все свои вещи с веревок собрали.

Что делать — пойду к ним. Придется мне потерпеть до тех пор, пока Клем не останется одна. Признаюсь, проявлять терпение мне не очень удается! Особенно сейчас, когда голова битком набита новостями: Одри и Летиция, две жертвы убийцы из пятнадцатого округа, рукопись, списанная ПИФом, перевернутый Эната, внезапное пристрастие Янна к полотнам Гогена; очень много сведений, которые мне хотелось бы обсудить и с майором Фарейн Мёрсен.

Моя бутылка в океане

Глава 13

Не забудьте купальники!

У Мари-Амбр их, наверное, целая коллекция, я видела, что она прибыла на остров с тремя чемоданами. Я-то с собой взяла больше шариковых ручек, чем купальников. Незачем тащить туда целый гардероб, думала я, это тропики, там не надо одеваться. Вот только здесь ничего по-настоящему не высушить, на Хива-Оа все постоянно влажное — одежда, кожа, воздух.

Заканчиваю снимать с веревок свои трусы, майки и шорты, Авае Нуи смотрит на это с полным безразличием, Майма, напротив, — с бешеным нетерпением.

Я слышала, как она, поругавшись с матерью, кричала: «Клем! Клем!»

Лапонька, пару секунд обожди.

Я провожу руками по простыням Танаэ на соседней веревке. Высохли наконец. Свои три бикини я уже сняла, но можно же, воспользовавшись случаем, помочь нашей хозяйке. А поскольку маленькая островитянка здесь…

Я ее окликаю:

— Майма, помоги-ка!

Девочка не заставляет себя упрашивать и рысцой бежит ко мне. Я протягиваю ей край белой простыни, по углу в каждой руке, мы на три шага расходимся, не выпуская из рук простыню, встряхиваем ее, напугав пасущихся в двадцати метрах от нас Мири и Фетиа, сходимся, соединяя руки, четыре угла превращаются в два, поверхность простыни уменьшается вдвое, и все сначала.

Майма, похоже, все еще дуется. Я догадываюсь, что в голове у нее складываются фразы, но там и застревают. Они могут хлынуть потоком и все затопить, когда плотина не выдержит, если только я не помогу ее разрушить.

— Давно мы с тобой не разговаривали, да, Майма? Теперь, когда ты стала помощницей жандарма, тебе больше нравится вести расследование вместе с ним?

Из Маймы вырывается не поток слов, лишь сдержанный ручеек:

— Не помощницей, а ученицей! В крайнем случае — стажеркой, не имеющей права что-нибудь делать… С утра я не могла пойти в хижину мэра. И сейчас вы едете без меня!