Элизабет ХЭЙДОН

СУДЬБА: Дитя Неба

Книга посвящена второй половине моей души Моему спутнику на все времена Родителю моего ребенка, лучшему другу воплощению заветных грез Да и вообще любимому человеку Чурбану бесчувственному Который вычеркивает мои любимые куски диалогов Стирает целые абзацы, над которыми я столько корпела Считает «угу, так нормально» высшим комплиментом И удерживает меня в рамках Без кого всех этих книг никогда не было бы Биллу с любовью на веки вечные
Трое придут, опоздав, и уйдут слишком скоро,Они — как стадии жизни людской:Дитя Крови, Дитя Земли, Дитя Неба.Всяк на Крови замешен и рождается в ней;Всяк по Земле ходит, ведь она — его дом;Но вечно тянется к Небу и под ним пристанище себе обретает.К Небу подъемлет нас смерть,Частью звезд мы становимся.Кровь дарит начало, Земля — пищу,Небо — мечты при жизни и вечность в смерти.Так пусть будут Трое, один для другого.

Средь последних, кто должен уйти, среди первых пришедших,В поисках новых хозяев, незваные, в месте незнаемом.Власть, что получена первыми,Будет утеряна, если они последними станут.Сами не ведая зла, будут лелеять его,Словно приятнейший гость, улыбаясь невинно,Втайне смертельные капли точит в винный бокал.Так же и ревность, ведомая собственной силой,Тот, кто влеком злою ревностью, будет бесплоден,В тщетных попытках зачать милое сердцу дитяВечность пройдет.

Спящий ребенок — младшая дочь,Вечно живущая в снах.Смерть ее имя вписалаВ книгу свою,И никто не оплакал ее. Средняя дочь дремлет в тиши,Руки сложив на коленях.Чувствует небо, слушает море,Внемлет движенью песков —Ждет пробужденья. Старшая дочь — не рожденная дочь,Спит под землейВо тьме вековой.Время придет — и родится она,Но с рожденьем ее — кончится время.

Внутри Круга Четверых Круг Троих восстанет.От дуновенья рожденные, Дети бездомного Ветра;Их назову: охотник, хранитель, целитель.Сводит их вместе страх, любовь их соединяет,Ищут они того, кто сокрылся от Ветра. Слушай, последний страж, внимай слову судьбы:Станет стражем охотник, предателем станет хранитель,Руки свои обагрит кровью убитых целитель;Все это ради того, кто сокрылся от Ветра. О Последняя, вот ветра речь — слушай:Ветер прошедшего — зов его грустен: «Домой!»;Ветер земного — в укромное место ее отнесет;Ветер звезд — песню матери он ей споет;Вместе сокроют они Дитя от бродяжного Ветра. Мудрость молвит устами Дитяти:Крепче всего бойтесь Ходящего-В-Снах;Кровь — вот средство найти того,Кто сокрылся до срока от беспощадного Ветра.

ПРОРОЧЕСТВО КОРОЛЯ СОЛДАТ

Кровь, соединяясь, дает начало новой жизни, но она же и льется беспрестанно; кровь слишком легко покидает тело, чтобы залечить разрыв.

Земля принадлежит всем, но люди ее делят, поколение за поколением.

Только Небо обнимает всех, и небо нельзя поделить; и это тот путь, что ведет к единенью и миру.

Если ты хочешь залечить разрыв, генерал, охраняй Небо, дабы оно не упало.

Но сначала, генерал, тебе нужно залечить разрыв в своей душе. Со смертью Гвиллиама ты стал королем солдат, но ты должен найти самого слабого из своих сородичей и защитить его, самого беззащитного из всех, иначе ты не достоин прощенья. И так будет, пока ты не получишь отпущения или умрешь, не удостоившись его.

ПРИЗЫВ КУЗЕНОВ

Клянусь Звездой, я буду ждать и наблюдать, я позову, и меня услышат.

ОРДЕН ФИЛИДОВ

ЛЛАУРОН, ГЛАВНЫЙ ЖРЕЦ

Старшие жрецы:

Каддир, наследник Ллаурона и целитель

Ларк, травница

Гэвин, главный лесник

Илиана, глава земледелия



Круг:

Священники и лесники низшего уровня

ПАТРИАРХАЛЬНАЯ РЕЛИГИЯ СЕПУЛЬВАРТЫ

СИЛИНИУС, ПАТРИАРХ

Благословенные:

Первосвященник Авондерр-Наварна, Филабет Грисволд

Первосвященник Сорболда, Найлэш Моуса

Первосвященник Бет-Корбэра, Ланакан Орландо

Первосвященник Кандерр-Ярима, Ян Стюард

Первосвященник Неприсоединившихся государств, Колин Абернати



Базилики, посвященные стихиям:

Эфир — Лиантаар, Сепульварта

Огонь — Вракна, Бетани

Вода — Аббат Митлинис, Авондерр

Воздух — Райлс Седелиан, Бет-Корбэр

Земля — Терреанфор, Сорболд

НА ГРАНИЦЕ КРЕВЕНСФИЛДСКОЙ РАВНИНЫ

Меридион знал, что времени осталось совсем мало.



Чудовище высотой в семь с половиной футов, в чешуйчатой кольчуге, закинуло голову, обнажило острые клыки и зарычало. Оглушительный рев, исполненный ярости, разорвал мрак, окутывавший похожие на зубы скалистые отроги, и умчался вниз; в каньон, находившийся в нескольких милях под ним, посыпались снег и мелкие камни.

Король фирболгов, Акмед Змей, переглянулся с Рапсодией и Кринсель, повитухой болгов, которая помогала Певице собрать все необходимое. Но уже в следующее мгновение он вернулся к своему занятию, спрятав за скрывающей его лицо вуалью улыбку — его развеселил ужас, промелькнувший в огромных зеленых глазах Певицы.

— Кажется, Грунтор сердится. Интересно, что его так расстроило? — спросила она и протянула повитухе мешочек с кореньями; та понюхала, покачала головой, и Рапсодия отложила его в сторону.

— Наверное, недоволен квартирмейстером и его командой, — ответил Акмед как раз в тот момент, когда жуткий рев сменился потоком непристойных ругательств на болгише.

— Мне кажется, дело в том, что он не может пойти с нами. — Рапсодия с сочувствием поглядела на замерших от ужаса солдат и их командира, которые, ошалев от гневных воплей Грунтора, стояли по стойке «смирно», окутанные, словно серым плащом, предрассветным туманом.

Повитуха протянула Рапсодии небольшой мешочек, и она улыбнулась.

— Разумеется, но с этим ничего не поделаешь. — Акмед завязал свой кожаный мешок и убрал его в седельную сумку. — В настоящий момент Илорк нельзя оставить без присмотра. Ты взяла все, что нужно, чтобы принять роды?

Улыбка Певицы погасла.

— Спасибо, Кринсель. Надеюсь, у вас все будет хорошо, и, пожалуйста, присматривай за моими внуками, ладно?

Женщина кивнула, едва заметно поклонилась королю и исчезла в одном из коридоров Котелка.

— Я не имею ни малейшего представления о том, что мне понадобится, — тихо сказала Рапсодия, и в ее голосе появилось напряжение. — До сих пор мне не приходилось принимать ребенка, зачатого демоном. А тебе?

Акмед несколько мгновений смотрел на нее своими разноцветными глазами, а потом отвернулся и снова занялся вещами.

Рапсодия убрала с лица золотой локон, тяжело вздохнула и мягким движением коснулась плеча короля болгов.

— Извини, я ужасно нервничаю из-за предстоящего путешествия.

Акмед закинул на плечо покрытую инеем дорожную сумку.

— Я знаю, — совершенно спокойно проговорил он. — Это нормально. Насколько я понимаю, наш договор насчет этих детей остается в силе? Ты осознаешь, на каких условиях я согласился тебе помогать?

— Да, — так же спокойно ответила Рапсодия, не обращая внимания на его испытующий взгляд.

— Хорошо. Тогда пойдем спасать квартирмейстера от гнева Грунтора.

Зима началась несколько дней назад, и первый снежок скрипел под ногами, когда они шагали по окутанной тенями пустоши. Рапсодия остановилась на мгновение и перевела взгляд с расстилавшейся на западе Кревенсфилдской равнины на восток, где к небу вздымались острые пики Зубов, освещенные бледным призрачным сиянием, предвестником рассвета.

«До восхода солнца осталось, наверное, чуть меньше часа», — подумала она, пытаясь понять, когда же они с Акмедом двинутся в путь. Она не хотела пропустить восход, чтобы приветствовать его ритуальной молитвой лирингласов, народа ее матери. Рапсодия вдохнула прозрачный морозный воздух и некоторое время смотрела, как он медленно слетает с ее губ маленькими замерзшими облачками, подгоняемыми ветром.

— Акмед, — позвала она короля, который шел в двадцати шагах впереди. Он повернулся и молча ждал, пока она его догонит. — Я очень благодарна тебе за помощь. Очень.

— Не стоит, Рапсодия, — серьезно ответил он. — Я делаю это вовсе не затем, чтобы спасти щенков ф’дора от проклятия. Пора бы тебе понять, что мной двигают исключительно эгоистичные побуждения.

— Если бы тобой двигали только эгоистичные побуждения, ты бы не согласился помогать мне в поисках, а отправился один и всех их прикончил, — сказала она, поправляя лямку своей заплечной сумки. — Давай заключим сделку: я не стану делать вид, будто тобой двигает чистый альтруизм, а ты не будешь изображать из себя равнодушного эгоиста. Согласен?

— Я готов согласиться на все, что угодно, лишь бы ты поторопилась. Если мы не уйдем отсюда до того, как встанет солнце, нас могут увидеть.

Рапсодия кивнула. Они быстро миновали пустошь и начали спускаться на нижний уровень укреплений, где их ждали Грунтор и отряд квартирмейстера.

— Вы опозорили свой полк, вся ваша вонючая компания, — рычал болг, отчитывая дрожащих от страха солдат. — Еще одно малюсенькое упущение, и Ой собственными ручками сдерет с вас шкуру, потом зажарит в масле и съест на ужин — всех до единого. А тобой, Хагрейт, я закушу на десерт.

— Лошади готовы, старший сержант? — откашлявшись, спросил Акмед.

— Ну, почти, — проревел Грунтор. — Провизия и пожитки будут уложены, как только капрал Хагрейт вытащит свою голову из задницы, очистит от дерьма уши и наконец скрутит бинты, о чем я попросил его еще два часа назад. Вы только гляньте на этого недоделанного урода!

Солдат сорвался с места и в мгновение ока исчез из виду.

Рапсодия молча подождала, когда Грунтор отпустит солдат, а потом подошла к нему и обняла. У нее возникло ощущение, будто она пытается обхватить руками толстый ствол дерева.

— Мне будет не хватать твоих солдатиков, которые топают у меня под окнами и будят по утрам песнями, — шутливо пожаловалась она. — Рассвет уже не рассвет без нескольких куплетов «Не забудь переломать врагу все руки-ноги».

Суровое лицо великана озарила нежная улыбка.

— Слушай, а ты оставайся, — предложил он и погладил огромной ручищей ее отливающие золотом волосы.

Всякий раз, когда Грунтор смотрел на нее вот так, сверху вниз, она представлялась ему Великим Огнем, через который они прошли во время путешествия по корню Сагии, обернувшемуся вокруг Оси Мира. С тех пор он научился уважать эту миниатюрную женщину, хотя в старом мире фирболги с удовольствием питались представителями ее народа.

— Мне бы хотелось остаться, — вздохнув, ответила Рапсодия и увидела, как погрустнели его янтарные глаза. — С тобой все будет хорошо, Грунтор?

Стоявший позади нее Акмед презрительно фыркнул:

— Охранять гору для него детские игрушки.

— А вот и нет. Ой не слишком помнит про игрушки. Ою это совсем не нравится, — пробормотал великан болг и нахмурился; любой, кто увидел бы его сейчас, испытал бы самый настоящий ужас. — Ты ведь чуть не погибла из-за ублюдка, которого выродил демон. Ой не хочет, мисси, чтоб ты снова рисковала жизнью — и своей душой. Может, все-таки передумаешь, а?

Рапсодия погладила его по руке.

— Не могу. У нас нет другого способа получить для Акмеда кровь ф’дора, чтобы он наконец нашел человека, в котором прячется демон.

— Ну и пущай сам все делает, — проворчал великан. — Тебе зачем идти, герцогиня? Все равно у него лучше получается, когда его величество сам по себе. Мы ведь уже потеряли Джо. Ой не хочет терять еще и тебя.

Слезы навернулись Рапсодии на глаза, она тяжело переживала смерть уличной девчонки, которую назвала своей сестрой. Несколько дней назад она спела погребальную песнь для Джо и тех, кто погиб вместе с ней. Рапсодия заставила себя промолчать, хотя горькие слова были готовы сорваться с ее языка — она знала, что Грунтор любил Джо не меньше, чем она.

— Джо была совсем ребенком. А я воительница, прошедшая обучение у лучших мастеров — у тебя и Элендры. Я в состоянии постоять за себя. Кроме того, поскольку ты теперь являешься «Могучей Силой, Которой Следует Подчиняться Любой Ценой», ты можешь приказать мне остаться в живых и я буду вынуждена выполнить твою волю. Иначе придется расплачиваться за непослушание.

Грунтор неохотно улыбнулся.

— Ладно, считай, что получила приказ, мисси. — Он нежно обнял ее своими могучими лапами. — Береги себя, миледи.

— Обязательно. — Рапсодия посмотрела на Акмеда, который закреплял седельные сумки на спинах лошадей, добытых для них Грунтором. — Ты готов, Акмед?

— Прежде чем мы отправимся в путь, я хочу тебе кое-что показать, — сообщил король, проверяя, хорошо ли затянуты веревки.

— Что? Мне казалось, ты хотел выехать до того, как встанет солнце.

— Это займет всего пару минут, но ты не пожалеешь. Я хочу показать тебе вид, открывающийся из обсерватории на восходе солнца.

Лицо Рапсодии засияло восторгом, точно солнце, которое должно было вот-вот появиться на горизонте.

— Обсерваторию? Значит, ремонт лестницы закончен?

— Да. И если ты поспешишь, мы увидим Внутренние Зубы и Кревенсфилдскую равнину, прежде чем отправимся в путь.

Он повернулся и жестом указал на вход в Котелок, темную сеть туннелей и комнат, резиденцию королей Илорка.

Рапсодия в последний раз сжала руку Грунтора, осторожно высвободилась из его объятий и зашагала вслед за Акмедом по мрачным коридорам без окон, мимо древних статуй, которые совсем недавно вычистили и отреставрировали мастера-болги. Теперь изваяния сияли — молчаливое свидетельство величия Намерьенского века — совсем как тринадцать столетий назад, когда началось строительство Илорка, называвшегося в те времена Канриф.

Они вошли в Большой зал через огромные двойные двери, украшенные золотом и сложными узорами, миновали громадный тронный зал, где каменщики-болги осторожно соскребали вековую грязь с сине-черного мрамора двадцати четырех колонн, каждая из которых символизировала определенный час суток.

— А они много успели сделать, — удивилась Рапсодия, когда они с Акмедом быстрым шагом пересекали мрачное помещение, наполненное предрассветными сумерками, проникавшими сквозь пыльные стеклянные блоки, вставленные в круглый потолок. — Когда я заходила сюда в прошлый раз, тут ничего, кроме мусора, не было.

Акмед обошел огромное мозаичное панно, выложенное в виде звезды в самом центре огромного зала, — еще одно изображение неба, сделанное из разноцветного мрамора и еще не очищенное от грязи.

— Будь поосторожнее. Если я не ошибаюсь, в прошлый раз именно здесь тебя посетило одно из твоих видений.

Рапсодия вздрогнула и пошла быстрее. Сколько она себя помнила, она обладала даром предвидения. Однако всякий раз, попадая в Прошлое или, что еще хуже, получая предупреждение о событиях Будущего, она оказывалась к этому не готова, в особенности если приходилось пережить яркие, сильные чувства, пришедшие из далеких времен и задержавшиеся в каком-нибудь месте, словно дым давно погасшего лесного пожара.

Теперь, когда Эши ушел и не мог больше защищать ее от кошмаров, они вернулись. Стоило Рапсодии вспомнить о своем любимом, как сердце у нее мучительно сжалось, и она из последних сил ускорила шаг. Время, отпущенное им, истекло; он должен был выполнить определенные обязательства, и главное из них — отыскать женщину-намерьенку из Первого поколения и жениться на ней. Она станет Королевой, они объединят ныне разобщенные земли и будут править вместе, как и было предсказано. И Рапсодия, и Эши с самого начала знали, что их роман будет недолгим, но от этого боль не становилась менее острой.

Акмед вошел в открытую дверь, находившуюся за возвышением, на котором стоял трон Короля и Королевы намерьенов, чудом уцелевший после того, как болги разгромили Канриф в конце Намерьенской войны.

— Поторопись. — Голос Акмеда гулким эхом отразился от стен.

— Я не могу быстрее, — сердито заявила Рапсодия. — Ты на целую голову меня выше. И шаги у тебя длиннее.

Она замолчала, потрясенная красотой восстановленной лестницы, которая вела в обсерваторию, расположенную на вершине одного из пиков Зубов.

Вдоль стен спиралью поднималась вверх лестница из гладко отполированного дерева геспера, темного с синими прожилками, а посередине располагалась какая-то странная конструкция, что-то наподобие маленькой шестиугольной комнатки со стеклянными стенами — диковинное сооружение, похоже, еще не до конца восстановленное.

— Эта штука вроде подъемника, которые мы используем в шахтах, — пояснил Акмед, словно прочитав мысли Рапсодии. — Ее придумал Гвиллиам и оставил подробные записи относительно того, как она работает. Очевидно, он поднимал вверх придворных, не желавших пользоваться лестницей. Здорово, правда?

— Интересно. Впрочем, я бы предпочла лестницу, даже если бы эта штуковина работала. Меня совсем не вдохновляет перспектива висеть в стеклянной коробке над каменным полом.

— Как пожелаешь, — с трудом скрыв улыбку, ответил Акмед.

Они начали подниматься по отполированной до блеска лестнице, все выше и выше, на самую вершину горного пика. Когда они почти добрались до цели, Акмед засунул руку в сапог и достал большой медный ключ, воспользовавшись передышкой, Рапсодия глянула через перила на пол, оставшийся далеко внизу, и ей стало не по себе.

— Я, разумеется, восхищена твоими достижениями, Акмед, но мы вполне могли сходить сюда после возвращения. Кревенсфилдская равнина прекрасно смотрится с Пустоши, как, впрочем, и с любой башни на посту Гриввен. Ты же знаешь, нам нельзя терять ни минуты.

Король фирболгов вставил ключ в замочную скважину и повернул его с громким щелчком.

— Отсюда ты увидишь то, что никогда не откроется тебе с Пустоши или с поста Гриввен.

Тяжелая дверь, обитая давно проржавевшим железом, легко распахнулась — видимо, недавно кто-то смазал петли маслом, — и глазам Рапсодии предстала сравнительно небольшая комната с куполообразным потолком. Обсерваторию еще не привели в порядок, мебель и всевозможные приборы закрывала некогда белая ткань, покрытая толстым слоем пыли. В рассеянном свете наступающего утра они казались призраками, выступающими из мрака.

Акмед ухватил ее за руку, втянул в комнату и закрыл дверь.

Помещение, служившее обсерваторией, вырубили в скале, а стены тщательно отполировали, и они стали такими же гладкими, как мраморные плиты в тронном зале. В каждой стене имелось огромное окно, возле каждого из них стояли древние, необычного вида телескопы с широким объективом. Магия и история наполняли комнату, куда многие века никто не заходил. Все здесь было пропитано горьким запахом пыли, безраздельно царящей в гробнице давно утерянной надежды.

Рапсодия быстро оглядела комнату: полки с древними картами и журналами, изысканные фрески на разделенном на четыре квадрата потолке, на каждой изображение одной из стихий — воды, воздуха, огня и земли, которые указывали направление сторон света, а пятую стихию — эфир — символизировал глобус, висящий в центре. Рапсодия с удовольствием изучила бы обсерваторию, но Акмед, нетерпеливо размахивая руками, подозвал ее к западному окну.

— Вот, — сказал он и показал вниз. — Посмотри.

Рапсодия подошла к окну и посмотрела на пробуждающуюся землю. Ничего подобного ей видеть не приходилось; здесь, в комнате, находящейся на вершине самого высокого пика Зубов, у нее возникло ощущение, будто она парит в воздухе, над тихонько перешептывающимися облаками, и весь мир раскинулся у нее под ногами. «Неудивительно, что намерьены считали себя богами, — с благоговением подумала она. — Они взирали с небес на Землю благодаря творению своих рук. Как же, наверное, им было страшно падать».

Когда-то из обсерватории можно было увидеть весь Канриф, чудо минувшей эпохи, королевство, где жили самые разные народы, отвоеванное у суровых гор силой воли короля намерьенов, Гвиллиама, которого иногда называли Провидцем, а порой награждали гораздо менее лестными эпитетами. Теперь же, спустя много веков после войны, принесшей гибель самим намерьенам и опустошившей их владения по всему континенту, их города в горах, обсерватории и библиотеки, усыпальницы и хранилища мудрости, дворцы и дороги оказались в руках болгов, потомков племен, разграбивших Канриф в конце кровавой Намерьенской войны.

Серый предрассветный сумрак окутывал Зубы, наполняя окружающий пейзаж темными пятнами теней. Скоро взойдет солнце и зальет все вокруг своим ослепительным сиянием. Захватывающие дух картины: лощины и каньоны, поросшие лесами, крутые склоны скал и утесов и развалины древнего города Канриф, памятника ушедшей цивилизации, построенного в горах, — расцветятся самыми невероятными оттенками всевозможных красок. Однако сейчас, когда ночь еще властвовала над землей, рваные линии хребтов казались какими-то плоскими и неприветливыми, словно хранили мрачное молчание смерти.

Рапсодия наблюдала за тем, как робкие лучи солнца прорезают черный бархат ночи, заливая чистым светом покрытые снегом горные пики, которые, словно в ответ на их ласку, вспыхивали ослепительным блеском.

Жители приграничных государств считали болгов чудовищами, имевшими лишь отдаленное сходство с людьми, стадом хищных каннибалов, нападающих на все живое. Когда-то Рапсодия тоже верила в эти глупые выдумки, давно, прежде чем встретила Грунтора и Акмеда, которые были наполовину болгами.

Но только теперь она узнала болгов по-настоящему. Боялись их не зря: они отличались злобным и воинственным нравом и без руководства сильного вожака использовали все доступные им способы, чтобы выжить, включая и каннибализм. Сейчас у них появился король, и Рапсодия полюбила этих примитивных людей, истинных сыновей Природы, которые бережно хранили свои легенды и традиции даже в самые трудные времена.

Фирболги оказались простым, прекрасным народом, не знавшим, что такое жалость к себе, и в первую очередь заботившимся о сохранении своего общества. Истекающие кровью воины лежали на поле боя и умирали от не слишком опасных ран, в то время как целители отдавали все свое внимание роженицам: болги считали детей своим Будущим, а солдат — всего лишь Настоящим. Все, что осталось в Прошлом, не имело значения, кроме, пожалуй, нескольких легенд и всепоглощающего желания выжить.

Первые лучи солнца выскользнули из-за горизонта, и тонкое снежное покрывало Кревенсфилдской равнины усыпали крошечные, словно сверкающие бриллианты, искорки. Взору Рапсодии открылись горы во всей их ослепительной красоте. Серебряные потоки воды мерцающими каскадами обрушивались со склонов и исчезали внизу, в каньоне. Рассвет в горах всегда производил на Рапсодию ошеломляющее впечатление.

Она начала тихонько напевать приветственный гимн встающему солнцу, которым лирингласы на протяжении многих веков, с начала Времен, встречали новый день. Мелодия коснулась оконного стекла, повисла в морозном воздухе и унеслась на крыльях ветра, чтобы рассыпаться, будто легкими снежинками, над полями внизу.

Когда песнь закончилась, Акмед положил руку на плечо Рапсодии.

— Закрой глаза, — едва слышно попросил он.

Рапсодия подчинилась, вслушиваясь в тишину гор и песнь ветра, резвящегося среди скалистых отрогов. Акмед убрал руку. Рапсодия ждала, что он снова заговорит, но он молчал.

— Ну? — спросила она, не открывая глаз. Не дождавшись ответа, немного раздраженно позвала: — Акмед?

Устинова Татьяна, Мартова Людмила, Бачинская Инна

Король болгов молчал. Рапсодия открыла глаза и взглянула вниз, на долину. И раздражение, которое она испытала несколько мгновений назад, уступило место ужасу.

Анна и Сергей Литвиновы, Евгения Михайлова

Вся Кревенсфилдская равнина, уходящая от Зубов на запад, через провинцию Бет-Корбэр и дальше к Бетани, превратилась в море крови. Алый прилив неуклонно наступал, бунтующие волны накатывали на склоны гор, скрывая под собой скалы и холмы, находящиеся у подножья Зубов.

Детектив в день рождения

Рапсодия вскрикнула и перевела взгляд на горы. И вот уже вместо сияющих серебряных водопадов по склонам текут кровавые реки, заливающие Пустошь и каньон внизу. Дрожащими руками она ухватилась за подоконник и снова закрыла глаза.



Рапсодия знала, что ее посетило видение, она обладала даром проникать сквозь завесу Времени еще до того, как вместе с болгами покинула старый мир и пришла в это новое и таинственное место, в котором история начиналась как хвалебная песнь великим устремлениям, брошенным затем на алтарь бессмысленной глупости.



Вот только она не могла знать, разворачиваются ли перед ней картины Прошлого или, что еще страшнее, Будущего.

Очень медленно, с опаской она открыла глаза. Из алой равнина стала серой, словно над ней пронесся всепоглощающий злобный огонь. Впрочем, сейчас перед Рапсодией расстилалась холмистая страна, расположенная на другом конце света, Широкие луга Серендаира, где она родилась. Место, которое Рапсодия называла Лоскутным Одеялом.

Поля и деревни ее детства пожрал огонь, дымились луга, а дома превратились в обгоревшие головешки. Земля, покрытая пеплом, тянулась от самых Зубов до горизонта. Эти картины она видела много раз во сне; кошмары стали ее проклятьем. Рапсодию начало трясти, по прошлому опыту она знала, что будет дальше.

Она оказалась в самом центре безжалостного пожара, слышала, как трещит пламя — не теплая, чистая стихия, через которую она провела своих спутников, когда они шли сюда во чреве земли по Корню Сагии. Ее окружил темный, голодный огонь, знак ф’дора, демона, стремившегося уничтожить весь мир и, вне всякого сомнения, охотившегося за ними. На охоту за ним Акмед и Рапсодия отправлялись этим утром.

Стены и окна обсерватории исчезли. Рапсодия стояла посреди небольшой деревеньки, которую пожирал черный огонь, а солдаты с топотом носились по улицам, убивая всех подряд. Рапсодия слышала душераздирающие вопли и вдруг вдалеке, на горизонте, увидела глаза, обведенные красными ободками, глаза, которые безмолвно смеялись над ней, стоящей посреди оглушающего хора смерти.

Бачинская Инна

Рапсодия услышала топот копыт и обернулась, как и всегда в своем часто повторяющемся сне. Залитый кровью своих жертв воин с безжизненными глазами мчался прямо на нее, могучий конь от нетерпения потряхивал головой.

День рождения художника

Рапсодия подняла голову к окутанному дымом небу. Во сне в этот момент появлялся огромный медный дракон, который подхватывал ее и уносил к черным тучам, спасая от смерти.



Но сейчас в небе не было ничего, кроме туч и ослепительных искр, пронизывающих дымный воздух.

Топот копыт становился все громче. Рапсодия повернулась.

День выдался прекрасный! Солнечный, жаркий... но не изнуряющий, а приятно-расслабляющий, к тому же полный сладкого запаха цветущих лип, разноцветных клумб и сверкающих струй фонтанов. Полдень. Народ в центральном парке прибывает. Детишки резвятся на игровых площадках; слышен визг, крики, смех; всюду мороженое, попкорн, розовые и голубые облака ваты на палочке и сверкающие разноцветные воздушные шары в виде сердечек, медвежат и рыбок. Пахнет жареным мясом; дальний угол, где мангалы, заволокло сизым дымком. С верхней точки колеса обозрения люди внизу кажутся ничтожными мельтешащими букашками, а если посмотреть в другую сторону, то видна зеленая роща, а за ней сверкающая темно-синяя лента реки.

Всадник был уже совсем рядом.

На центральной аллее расположился стихийный вернисаж местных художников - картины на подставках и прямо на траве, - можно полюбоваться или купить за недорого пейзаж или натюрморт; причем торг уместен. Художники сидят на раскладных стульчиках, демонстративно не замечая друг друга, серьезные, даже суровые, незаинтересованные; глядят мимо толпы. Кто-то установил этюдник и рисует, позади таращится пара-тройка любопытствующих зевак.

В руке воин держал перепачканный кровью обломок меча, который он угрожающе поднял над головой.

Вспомнив уроки Элендры, Рапсодия выхватила Звездный Горн, меч, рожденный стихиями огня и эфира, принадлежавший ей как илиаченва’ар. Подняв его над головой, она сделала глубокий вдох и ударила воина своим сияющим оружием в грудь. Он упал с коня, а его дымящаяся, словно кислота, кровь брызнула ей на лоб и попала в глаза.

Мужчина с трудом поднялся на ноги и поудобнее перехватил рукоятку меча. Время замедлило свой бег, он навис над Рапсодией и шагнул к ней, не обращая внимания на страшную рану в груди. В его глазницах застыл мрак — и больше ничего.

Тут же «моменталисты-портретисты» - их двое: приятная молодая женщина с длинными волосами, в розовой блузочке с рюшами и белых брючках, а также расхристанный молодой человек в красной бейсбольной шапочке и растянутой футболке, на ногах вьетнамки. Сидят они по разные стороны аллеи друг против дружки. Художница набрасывает карандашом ангелоподобного малыша, рядом стоит мама, поминутно поправляет сынишке вихры на макушке и одергивает рубашку с Микки-Маусом. Еще одна мама с девочкой дожидаются своей очереди. Около молодого человека в бейсболке вакуум. Он скептически смотрит на конкурентку и делает вид, что ему плевать. Подумаешь, написано на его лице, видали мы таких, сделайте нам красиво, ни уха ни рыла в живописи, один китч. Ну вот что эта, например, понимает в живописи? Окончила двухнедельные курсы в Интернете и туда же - художник! Коллега, с позволения сказать, набила руку на портретах и штампует, причем все одинаковые... Насобачилась! И клиенты в масть. Он смотрит на хлопотливую мамашу, и на его лице играет ироническая гримаса. Разве этим нужно искусство? Бантики-шмантики, глазки-губки... Вон еще подвалила, спрашивает, кто последний. И хоть бы одна посмотрела в его сторону! Ау, я здесь! В упор не видят. Курицы! Надежда сшибить пару монет накрывалась медным тазом. А ведь сначала все складывалось вроде тип-топ: подошли двое, по виду провинциалы, воскресные туристы, и попросили портретик на память. У них в провинции такой радости нет. Средних лет, не красавцы из себя; женщина воткнула в волосы цветочек. Ну он и выдал - в стиле крутого реализма, без прикрас. Цветочек особенно выразительно получился. Клиенты рассмотрели портрет, переглянулись. Лицо у женщины вытянулось, а мужчина сказал: «Морду бы тебе начистить за такое художество!» - и швырнул рисунок на землю. «Неча на зеркало пенять, коли рожа крива!» - крикнул он вслед клиентам. Подобрал портрет, рассмотрел критически и спрятал в папку. Ну, может, нос великоват, щеки у мадам из-за спины видать, рот кривоватый... так ведь правда! Правда же!

Рапсодия снова сделала глубокий вдох и заставила себя успокоиться. Она прикинула, откуда последует атака страшного воина, и, когда он, медленно, с трудом подняв руку, сделал выпад, успела уйти от его удара. Ей вдруг показалось, что конечности у нее превратились в мрамор, усилием воли она подняла Звездный Горн и обрушила его на шею воина, постаравшись попасть в щель в доспехах. Последовала вспышка света, яркого, точно звездный дождь.

Молодого человека зовут Дима Щука, и сегодня у него день рождения. Тридцать пять, возраст вершины. Значит, должно повезти, но пока никак. Дима, как читатель уже понял, художник. Неплохой, между прочим, даже можно сказать, известный, так как время от времени выставляется в местной художественной галерее. Картины его покупают - не сказать что вприпрыжку бегут, но забирают почти все. Однажды даже японцы клюнули на два пейзажа: река и желтый песок и цветущие кусты сирени. Интерес японцев вроде знака качества - они люди понимающие, природа для них святое. А еще Дима Щука оформитель, сработал, например, интерьер кафе «Чайная роза» и торговый зал нового филиала супермаркета «Магнолия». В итоге получилось замечательно, но в ходе работ заказчик три раза клялся прибить Диму за простои, прогулы и распитие спиртных напитков в рабочее время. Если бы не вмешался друг Димы Артур Головатый, владелец антикварного магазина «Старая лампа», очень достойный человек, то, возможно, ему и вовсе не заплатили бы.

В небо ударил фонтан дымящейся крови, залившей Рапсодию с ног до головы, кровь обожгла Певицу, причинив ей страшную боль. Голова воина покатилась к ее ногам. Слепые глаза уставились на нее, а в глубине глазниц на секунду вспыхнул черный огонь, который вскоре погас.

- Я художник! - кричал Дима. - Мне тесно в рамках! А этот придурок каждый день лезет в душу и требует то одно переделать, то другое! А сам ни уха ни рыла не отбивает, одна радость - бабла нахапать! Дилетант! Он меня будет учить! Ха!

Рапсодия стояла, опираясь руками на колени и пытаясь отдышаться. В свете Звездного Горна она видела, как обезглавленное тело наклонилось вбок и вот-вот должно было упасть, но неожиданно воин выпрямился и снова повернулся к ней. Перехватив поудобнее оружие, он пошел на нее, замахнулся, приготовившись к атаке, — и тут Рапсодия услышала едва различимый голос Акмеда, повторявшего ее имя. Ей показалось, будто он находится по ту сторону Времени.

Рапсодия.

- Есть работа для души, а есть для денег, - наставлял друга опытный Артур. - Любой каприз заказчика - его право. Это же торговая точка, тут талант не нужен. Если этот жлоб хочет розовый зал в горошек, скажи «есть!» и дай ему розовый в горошек, пусть подавится. Ты, Димыч, должен научиться отделять важное от ерунды, талант от ремесла! Мы с тобой это обсуждали. Ты все понял?

Она обернулась и увидела Акмеда, стоящего позади нее в башне обсерватории и наблюдающего за ней, затем бросила короткий взгляд через плечо.

- Понял, - ворчал Дима. - Художники не продаются!

Воин без головы исчез. Видение растаяло, как дым.

- Но хотят кушать, - справедливо заметил Артур и укоризненно покачал головой...

Рапсодия вздохнула и потерла рукой лоб.

У Димы замечательная цветопередача, все согласны. Его пейзажи словно живые, и всякий, кто смотрит на них, чувствует, как сжимается сердце, будто кто-то в него тихонько постучал; что-то чудится знакомое, родное и давно забытое: это за рекой, это на диком пляже, а это березовая роща в Еловице... «Как же, помню», - думает зритель и смотрит повлажневшими глазами. Помню! И сразу хочется ему побежать туда, убедиться, что все на месте, ничего не изменилось, все как раньше: и пляж, и роща, и березы... И каждая травинка, каждая веточка трогает до слез! Как возвращение домой после долгого путешествия. Пустяк, а проникает в глубины, и чувствуется в картинке печальная извечная мудрость, пронзительное знание и осознание смыслов, которые художник передал через травинку, куст, полуразвалившийся деревянный дом или старое кривое дерево.

— Что ты видела? — резко спросил Акмед.

— Все в порядке, — рассеянно пробормотала она, слишком измученная, чтобы обидеться на его вопрос.

Все это тем более удивительно и ни на что не похоже, Дима Щука начисто лишен каких бы то ни было глубинных смыслов, и смыслов вообще! Обычный парень в бейсбольной шапочке, выгоревшей футболке и потрепанных джинсах, не за что глазу зацепиться. Прост и незатейлив как грабли. Правда, очень хорош собой - чего не отнять, того не отнять. Как же ему удается так глубоко влезть в душу своими картинами - взять тех же японцев? А черт его знает как. Истинный талант, похоже, или ангел водит рукой. Дар - дело темное, непонятно, кто дал, за какие заслуги и каков промысел. Дан, и все. Точка. Причем никаких условий, типа дадено тебе, смертный, так и служи людям, народу, буди вечное и светлое, не растрать втуне, не пей, не волочись, не хапай чужое, не лжесвидетельствуй, не жри в три горла.

Акмед схватил ее за плечи и хорошенько встряхнул.

Так нет же, что обидно! В жизни за все надо платить, а тут взяло и обломилось на халяву.

— Ради всех святых, скажи мне, — прошипел он. — Что ты видела?

Не забыть добавить к ништякам внешность, даже лик, если высоким штилем - уж до чего Дима хорош собой, не передать! Девушки и дамы так и вьются, а он к ним со всей душой. Художнику нужны впечатления, восторг и новизна. Смотрит, бывало, очередная претендентка - физиономия простецкая, даром что красавчик, рот открыт, глаза круглые и общий вид «дебиловатый», как в досаде воскликнула одна из пролетевших соискательниц, - и думает: «А от я его сейчас пристрою в хозяйство», - и слышит уже звон свадебных колоколов. А вот фиг вам и облом! Диму Щуку голыми руками не ухватишь.

— Ты специально это устроил, ведь верно? — прищурившись, спросила она. — Привел меня в обсерваторию, где сильны магия и древние воспоминания, в надежде, что меня посетит видение. Ты самый настоящий ублюдок.

Он был почти женат однажды, но так и не приспособился к семейной жизни, не привык ночевать дома, а уж как она старалась! До драки доходило бывало. А уж битья посуды и криков - этого добра было немерено. Расстались, правда, по-хорошему: она осталась в Диминой двушке в центре, а он съехал в развалюху ее бабушки в Еловице, причем рядом лес, а через одичавший сад бежит ручей. Она и мечтать не могла о такой удаче, а Дима не думал ни минуты: как увидел заросли крапивы и богородицыной травки в человеческий рост, да кривые яблони и ручей, да заросли ландышей, так и поплыл. Стоял как вкопанный, слушал плеск ручья - рот открыт, глаза круглые, дыхание перехватило - и смотрел, смотрел...

— Мне необходимо знать, что ты увидела, — нетерпеливо повторил Акмед. — Это самое высокое место в Зубах, отсюда лучше всего видно приближение врага. Нам с тобой обоим известно, что он и в самом деле наступает, правда, Рапсодия? Откуда он придет? — Сильные руки сжали плечи Рапсодии.

Она сбросила их и отошла на шаг.

Артур Головатый, у которого антикварный магазин «Старая лампа», учит Диму жить, потому что они друзья. Не может отказать себе в удовольствии с высоты своего положения и жизненного опыта: деньжата водятся, связи имеются, одет как денди лондонский, шикарная вилла в престижном районе и красавица-супруга. Не чужд плотских утех, но все тихо, благопристойно, без скандалов. Умеет же человек! Между прочим, историк по образованию, а в душе еще и археолог, даже металлоискатель имеется. Они дружат с детства, выросли в одном дворе, а теперь еще и партнеры в каком-то смысле. Дима пишет, Артур сбывает по знакомым, делает ему имя. По-дружески, но при этом берет комиссионные.

— Я не твой личный провидец. В следующий раз сначала спроси моего согласия. Ты не представляешь, чего мне эти видения стоят.

- Этот козел загнал моего «Лешего» за приличные бабки, а мне какие-то копейки! - пожаловался Дима однажды своей знакомой Эле, которая питала к Артуру слабость. - Не сволочь, скажешь? Ну и получил по сусалам!

— Я знаю, что без них тебе, возможно, грозит смерть, в лучшем случае, — прорычал Акмед. — Это если повезет. Впрочем, другие варианты гораздо более вероятны и намного страшнее. И случаются чаще. А теперь прекрати вести себя как взбалмошная дура и скажи, откуда на нас нападет враг?

У Димы выразительная лексика и очень неприятный голос - сиплый и громкий, аж мороз по коже. И бурные жесты, руки так и мельтешат.

Рапсодия взглянула в окно и увидела сверкающую в лучах солнца долину и залитые розовым утренним светом горы. Она несколько мгновений молчала, вдыхая морозный воздух и слушая тишину, которую время от времени нарушали жалобные стоны ветра.

- Некрасиво, - согласилась Эля. - Он тебе тоже по сусалам?

— Отовсюду, — ответила она. — Мне кажется, враг будет наступать отовсюду.

- Ну! Но у него удар слабый и нос сразу течет. Костюм закапал и чуть не заревел, пижон!



- Ну так продавай сам.

Меридион в своей стеклянной обсерватории, висящей между тонкими нитями Времени и затерянной в будущем, грустно смотрел на людей, чью жизнь он изменил в надежде, что они остановят огненную смерть, которая на его глазах поглощала то, что еще осталось от Земли.

- На базаре торговать? - фыркнул Дима.



- Тогда назови свою цену и не уступай, - сказала Эля. - Дави на него!

- Все равно нажухает, барыга!

Яркое солнце заливало Кревенсфилдскую равнину, когда Акмед с Рапсодией тронулись в путь. Накинув капюшоны теплых плащей, они скакали на лошадях, которых раздобыл для них Грунтор, а вокруг резвились легкие снежинки, принесенные утренним ветром.

- Это же твой друг!

- Ну друг, и что? И друг, и барыга. Историю классно знает. Между прочим, в живописи дупля не отбивает, одни понты...

Тропа, спускающаяся с предгорий на равнину, была каменистой и требовала осторожности. Рапсодия задумчиво поглядывала на небо, в голове у нее бродили мрачные мысли. Акмед не мог не заметить ее настроения и наконец нарушил молчание:

— Что тебя беспокоит?

- Ты не разбрасывайся, - поучает Артур, - у тебя неплохая техника, но нужно работать и побольше экспрессии, целеустремленности... Ярости, если хочешь! А ты за все хватаешься и только время теряешь. Археология, уфология, марки, монеты... Шляешься по свалкам, теперь вот пуговицы... Вот скажи, на хрен тебе пуговицы? - Вопрос риторический и ответа не требует.

- А ты знаешь, почему пуговица называется пуговицей? - спрашивает тем не менее Дима, понимающий все буквально.

Рапсодия посмотрела на него своими изумрудными глазами. Пройдя сквозь огонь, пылающий в самом сердце земли, она стала ослепительно прекрасной, словно сама стихия наградила ее гипнотической силой. Когда волновалась, она становилась неотразимой. А если ее что-то беспокоило, от нее было невозможно отвести взгляд. Акмед вздохнул. Пришло время проверить его теорию относительно ее красоты.

- Пугало, что ли?

— Как ты думаешь, Дитя Земли будет в безопасности в наше отсутствие? — спросила Рапсодия.

- Тут несколько версий, - веско говорит Дима. - «Пугъвъ» на старославянском значит «кругляш», «блямба». Ее цепляли на одежду как оберег, чтобы отпугивать нечистую силу. Типа пугало. Чем страшнее, тем больше она испугается, потому шипы, рожки, семена внутри, чтобы звенело. Знаешь, какие попадаются фантастические штукенции! Перламутр, олово, дерево...

Акмед посмотрел на ее взволнованное лицо и задумался.

- А где ты их берешь?

— Да, — ответил он через несколько мгновений. — Туннель в Лориториум достроен, а все остальные входы запечатаны. Пока меня нет, Грунтор переберется из бараков и будет спать в моей комнате, чтобы быть к ней поближе.

- На свалках или у старичков.

— Хорошо, — кивнула Рапсодия.

«Старички» - совместный проект Димы и Артура. Дима в силу коммуникабельности и любопытства не вылазит из полуразвалившегося частного сектора и дружит с его насельцами, часто одинокими и неприкаянными. Забегает на чай, приносит что-нибудь вкусненькое, заодно покупает у них какой-никакой антиквариат: посуду, бронзу, фарфор, книги. Для Артура в основном. Причем торгуется с приятелем самым серьезным образом, отстаивая финансовые права старичков. Он и с Элей так познакомился - дружил с ее прабабушкой, Еленой Станиславовной, почившей в апреле сего года. Гонял с ней чаи и беседовал на разные темы. Однажды пришел с ее любимыми плюшками, а она умерла, и правнучка все вывезла. А Дима, между прочим, давно нацелился на парочку интересных вещичек. Так они и познакомились...

В предрассветный час она спела песнь у входа в покои Спящего Дитя, поразительной красоты существа, рожденного из Живого Камня и спящего вечным сном в склепе, расположенном глубоко под землей, под комнатами Акмеда.

Дима хмыкнул, вспомнив, что Артура за занудство в детстве называли Арик-Комарик! Зудит и зудит.

«Пусть ничто не побеспокоит сон той, что спит в недрах Земли, — сказала мудрая дракианка. — Ее пробуждение будет означать наступление вечной ночи». За время, проведенное в новом мире, Рапсодия успела узнать, что такие пророчества часто имеют не одно значение, и это пугало ее больше всего.



***

«Ярим, — грустно подумала она. — Ну почему первый ребенок демона должен был обязательно оказаться в Яриме?» Провинция лежала на северо-западе, в продуваемой ветрами долине на северной границе Зубов. Рапсодия побывала в грязном, печальном городе вместе с Эши, когда они пытались отыскать ответы на мучавшие их вопросы в полуразрушенном храме Мэнвин, Провидицы Будущего. Именно ее слова и заставили Рапсодию предпринять это путешествие. Она покачала головой, пытаясь прогнать воспоминания о безумном смехе сумасшедшей женщины.



— Ты готова? — Голос Акмеда ворвался в ее мысли. Рапсодия огляделась по сторонам: они выехали в степь, простиравшуюся перед ними на многие десятки миль. Она сжала коленями бока своей лошади.

Около четырех Дима плюнул, так и не дождавшись желающих получить свой портрет, свернул барахло и пошел восвояси. Ладно, не везет в картах, повезет в любви... в смысле, если закрывается дверь, то где-то открывается окно. «Пробьемся», - сказал себе Дима. У конкурентки толпилась очередь, что было обидно. Домой не хотелось, вопрос с деньгами не решился и стоял ребром, и было непонятно, как теперь выкручиваться. Ничего путного не лезло в голову, кроме как подзанять у богатенького Артура. Дима сговорился на завтра с утречка с кровельщиком, еле уговорил, а денег не достал. Думал немного поднять на уличных портретах, хоть на аванс, но не срослось.

— Да, — сказала она. — Давай покончим с этим побыстрее.

Зачем кровельщик? А затем. Четыре дня назад на крышу студии, пристроенной к развалюхе, рухнуло дерево, которое давно надо было спилить, но все руки не доходили. Или не поднимались. К счастью, центр, который из стекла, не пострадал, но угол отбит конкретно и дыра такая, что если пойдет дождь, то затопит к чертям собачьим. Куб студии чуть не полностью стеклянный, красоты неописуемой, работать в нем одно удовольствие - свет сверху и с боков. Предмет гордости, можно сказать, правда, сожрал все сбережения. Сцепка этого стеклянного великолепия с развалюхой - сплошной сюр, так и хочется протереть глаза. В развалюхе Дима живет, в студии творит.

Они пришпорили своих лошадей и поскакали, не оглядываясь на переливающиеся всеми цветами радуги пики гор, ставших для них домом.

Мастеровой придет завтра утром, а денег нет. Его зовут Вениамин. Они давно знакомы, и Вениамин сказал: «Деньги наперед, а то знаю я тебя». Дима пообещал - думал, сумеет достать, - но промахнулся. Вениамин как придет, так развернется - и большой привет. Он мужик крутой, с ним не сговоришься. А по прогнозу послепослезавтра прилетит циклон и польет как из ведра. И что теперь? К кому бросаться? К Артуру. Больше не к кому.

Прячась в тени Гриввена, одного из самых высоких пиков Зубов и самого западного военного аванпоста, за ними наблюдали четыре болга, они выбрались из пещеры и следили за всадниками, пока те не скрылись на плато Орландан.

Дима тянул, прекрасно понимая, что Артур потребует испанца в кружевном воротнике. Он давно к нему подбирается. Испанец в кружевном воротнике - автопортрет, Дима им очень дорожит. Он и правда получился на диво удачным: красавец гранд в черном бархате и кружевном воротнике, с пронзительными глазами и длинными локонами, изящно опирается на парапет. И что прикажете делать? Продать? Спустить на крышу? А разве есть выход? Может, удастся вымутить хотя бы на аванс, а испанца не трогать?

Едва король болгов исчез из виду, они переглянулись, кивнули друг другу и быстро скрылись в горах, отправившись в четыре разные стороны.

Дима достал айфон и набрал Артура. Тот днюет и ночует в «Старой лампе», включая выходные. Артур был на месте, и Дима сказал небрежно, что он тут рядом и собирается заскочить на минутку. «Кофий есть?» - спросил он, хотя, если честно, сейчас бы в самый раз здоровый кусок мяса - оголодал на свежем воздухе. «Давай, - сказал Артур, - постучишь три раза, а потом еще два. А то лезет кто попало, нервов не хватает. Понял?» Суббота, вспомнил Дима, выходной. Конспиратор хренов, левые схемы крутит, не иначе.



Меридион, изо всех сил стараясь сдержать рвущееся наружу отчаяние, видел, как они ушли.

В городе давно ходили невнятные слухи о том, что Артур путается с черными археологами, но Дима не верил. А с другой стороны, на хрен ему металлоискатель? Может, правда? А чего, вокруг города полно древних поселений, курганов, да и река вымывает на берег... взять те же пуговицы! Дима лично подобрал две от вицмундира, с двуглавым орлом. Что это такое, Дима узнал из Интернета: оказывается - это мундир гражданских чиновников. Кстати, собирание пуговиц называется филобутонистика, вот! Целая наука, это вам не кот начихал.

Свет Редактора Времени, стоявшей перед ним машины, которая погрузилась в сон, лился на стеклянные стены его сферической обители, парящей меж звезд. Мир внизу постепенно погружался во мрак, черный огонь, распространяясь, пожирал все на своем пути.

Скоро огонь поглотит и его тоже. Впрочем, учитывая разрушительную силу и опустошение, которое он с собой нес, это не имело особого значения.

Он с размаху грохнул кулаком в дверь магазина - три раза, потом еще два. Дверь приоткрылась, Артур выглянул и озабоченно повел взглядом туда-сюда вдоль улицы.

Вибрационное поле, возникшее благодаря его Именной песне, сейчас имело форму мягкого кресла. Меридион откинулся на спинку, сложил на груди руки и попытался успокоиться. Вокруг него сияли огни лаборатории, приборы ждали только приказа, чтобы начать работать.

Меридион вздохнул. Ему было нечего делать. Он потянулся к рычажку и выключил ослепительный свет источника питания Редактора. И все.

- Я без хвоста, - сказал Дима. - Все чисто. Лично проверил.

В наступившей темноте он видел на экране призрачное изображение обрывков пленки времени, которые пытался соединить, воспользовавшись нитями Прошлого. Он склеил их в надежде предотвратить приближающуюся катастрофу. До сих пор ему не приходило в голову, что его вмешательство может привести к еще худшим последствиям, нежели та проблема, которую он пытался решить, кошмар, который пытался отвести.

Артур посторонился, и Дима вошел. Хозяин тут же запер дверь.

«Откуда мне было знать?» — спрашивал он у самого себя. Гибель Земли в огне и крови казалась почти неотвратимой и заставляла сердце сжиматься от страха и боли. И он даже не подумал о том, что, пытаясь спасти, приговорил ее к еще более ужасной судьбе. К судьбе, когда даже смерть будет казаться избавлением, но она не наступит.

«Пожалуйста, — прошептал он. — Откройте глаза и прозрейте. Прошу вас».

- Привет, - сказал Дима. - Весь в трудах? Не думал, что застану. Ты что, клад выкопал?

У него на глазах нить Времени стала прозрачной, Прошлое превратилось в Настоящее. Скоро наступит Будущее. Что бы ни произошло, он уже больше не в силах вмешаться. Нить никогда не будет настолько надежной, чтобы ею можно было манипулировать.

- Все клады давно выкопаны, - сказал Артур и пошел вперед через торговый зал со всякой пыльной дребеденью вроде помятых самоваров, мельхиоровых шкатулок, кабаньих голов с клыками, мраморных женских головок, фарфоровых ваз и бронзовых подсвечников. Пахло здесь печально - пылью и тленом.

Меридион устроился поудобнее в тихо гудящем кресле и закрыл глаза. Он ждал.

Пожалуйста…

Кабинет Артура на задах магазина представлял собой маленькую комнатку, куда неизвестно каким чином он ухитрился впихнуть большой письменный стол, царское кресло с вензелями и крошечный диванчик с зеркальной полочкой. Над диванчиком висел шкафчик с чашками, рядом на тумбе стояла кофеварка. Артур поместился в кресло, Дима упал на диванчик и вытянул ноги на середину комнаты.

1

Ярим-Паар, провинция Ярим

- В парке гулянье, - сообщил он. - Полно народу, вечером концерт.



- Что новенького? - спросил Артур. - Ничего не нарыл? Пуговицы? Фарфор? Бронзу?

Зимой сухая красная земля, давшая Яриму имя, напоминала песок пустыни. Мелкие песчинки висели в воздухе, они разлетались во все стороны под порывами ветра, жалили лицо и руки, будто ледяные осы или демон ветра, решивший отомстить жителям за непослушание.

Дима дернул плечом, что значило «нет», и спросил:

- Кофейком угостишь?

Кроваво-красный песок, усеянный кристалликами льда, сверкал в лучах утреннего солнца. Мороз разрисовал покосившиеся каменные дома и грязные улицы, одел их в сияющий наряд, который столица Ярима давно разучилась носить, подарил изысканность, оставшуюся лишь в легендах, а встающее солнце на несколько скоротечных минут набросило на город легкое розовое покрывало.

- Самообслуживание, - сказал Артур. - Мне тоже. Покруче - ночь не спал, просто падаю...

Акмед остановил свою лошадь на вершине холма и посмотрел на умирающий город, раскинувшийся в долине. Вскоре к нему подъехала задумчивая Рапсодия. Когда Акмед смотрел на Ярим сверху, у него возникало чувство, диаметрально противоположное тому, что он испытывал, глядя на Канриф с Кревенсфилдской равнины. Болги пытались завоевать горы, тянулись вверх, к самым высоким пикам, а Ярим, жалкий, всеми забытый, вонючий, пристроился у подножия холма, точно высохшая грязь, оставшаяся там, где некогда сверкало хрустальными водами озеро. Величие сменилось разложением и неуверенностью в себе, будто сама Земля забыла о существовании Ярима. Очень жаль.

Дима понял, что Артур нарывается на вопрос, чтобы растечься во всех подробностях: почему не спал, где болело да что принимал, а оно не помогало, - но промолчал. Артур трепетно относится к своему здоровью, любит рассматривать в зеркало высунутый язык и десять раз на дню меряет давление. Кроме того, задалбливает всех подробностями своих ощущений.

Рапсодия первой соскочила с коня, подошла к краю холма и заглянула вниз.

- А тебе не вредно? - не удержался Дима от шпильки.

— В лучах восходящего солнца выглядит очень красиво, — медленно проговорила она, глядя вдаль, за городские стены.