– Я только что обнаружил, что женщина, которую я люблю, – колосс на глиняных ногах.
— Что с вами? — спросил Босворт.
— Нам надо идти, — ответил я.
Он потянулся к ней, взял за руки и попытался привлечь к себе, но она все не двигалась с места. Некоторое время они так и сидели. По улице проехала машина. Шумела батарея отопления. За окном гавкнула собака, мужской голос попросил прощения, а женский ответил, что ничего страшного, она любит собак.
– Ладно тебе, Чарли, не заставляй меня умолять.
Босворт попытался встать и остановить меня, но слабые ноги и парализованная рука не позволили ему сделать этого.
Она встала, сделала шаг и села к нему на колени.
— Вы знаете! — взмолился он. — Вы знаете, где! Скажите же мне!
Он обнял ее.
Он еще раз попытался подняться, но мы уже двинулись к двери.
– Как будто вернулись домой, верно?
Именно об этом она сейчас и думала. Она обвила рукой его шею, но просто так оставить эту тему она не могла.
— Скажите же мне! — кричал Босворт, заставляя себя удерживать равновесие. Я видел, как он, спотыкаясь, попытался задержать меня, видел его искаженное лицо, но к тому времени двери лифта уже закрывались. Я бросил последний взгляд на него, и лифт поехал вниз. В холле двое мужчин в униформе появились в дверном проеме направо от лифта. В помещении, откуда они выскочили, я сумел разглядеть телевизоры и телефоны. Охранники остановились, как только увидели Луиса. Если быть точнее, они остановились, как только увидели пистолет Луиса.
– Тебе известно французское выражение для той, кем я была?
– Известно.
— Лежать, — приказал он.
– Collabo horizontale, – продолжала она, будто он ничего не говорил.
Они упали на пол.
– А ты знаешь, какие на этот счет есть английские слова? Одинокая. Уязвимая. И еще одно. Влюбленная. Хотя держу пари, что это последнее ты отказывалась признавать.
Я обошел Луиса и открыл дверь: он вышел спиной. Оказавшись на улице, мы припустили бегом, растворяясь в толпе. Отсчитывались последние минуты, прежде чем приверженцы приступят к резне своих врагов.
Она повернула голову, чтобы посмотреть ему в лицо.
– Откуда ты знаешь?
– Потому что знаю тебя.
Глава 22
– Я тебя не заслуживаю.
Сначала появились лишь смутные тени на стене, дрейфующие с ночными облаками вслед за лунным светом. Потом тени приобрели телесную форму облаченных во все черное налетчиков с выпуклыми пузырями стекол очков ночного видения, под которыми укрывались не только глаза, но и лица. Когда они облепили стены, эти очки делали их больше похожими на каких-то гигантских насекомых, нежели на людей. Впечатление усиливалось висящим за спиной оружием с тонкими черными стволами, напоминающими жала.
– Это можно понимать двояко. Либо я слишком хорош, либо слишком отвратителен.
– Отвратителен?
На некотором расстоянии от берега неподвижно застыла лодка, готовая, если потребуется, приблизиться по первому же сигналу тревоги, за рощицей ждал синий «мерседес» с единственным пассажиром в нем, бледным и тучным. Зеленым глазам Брайтуэлла не требовалось никаких искусственных ухищрений, он давным-давно приспособился видеть в темноте. Налетчики спустились в сад и затем рассыпались в разные стороны. Двое направились к дому, кто-то двинулся к воротам, но по заранее оговоренному сигналу все остановились и стали осматривать дом. Так прошло несколько секунд, но они не двигались с места. Четыре черные неподвижные фигуры, напоминающие обожженные остовы мертвых деревьев, с завистью ожидающих медленного наступления весны.
– Послушай, Чарли, мы уже признались друг другу в наших грехах, чего уж теперь скромничать. Я прекрасно сознаю, что не слишком подхожу на роль героя-любовника. Но так, на всякий случай, в отличие от Клиффорда Чаттерлея
[63], я не hors de combat
[64]. Не то чтобы ты меня об этом спрашивала. Это просто на всякий случай.
– О, Хорас.
Внутри дома Мурнос сидел перед включенными экранами мониторов. Он читал книгу, и те, кто уже окружил усадьбу, могли бы с удивлением обнаружить, что читал он пояснения к «Книге Еноха». Содержание книги подпитывало веру тех, кто угрожал его хозяину, и Мурнос чувствовал себя обязанным узнать о них больше, чтобы понять своего врага.
– «О, Хорас»?
«И назовутся они земным злым духом, и на Земле должно быть их обиталище».
Она погладила его по щеке.
– Дело вовсе не в твоем физическом состоянии. Дело в том, что ты женат.
Мурносу все больше становилось не по себе, когда он думал о великой навязчивой идее Стаклера, а недавние события не сделали ничего, чтобы унять его беспокойство. Приобретение последнего фрагмента на аукционе было ошибкой, поскольку привлекло внимание ко всему, чем уже владел Стаклер. Мурнос совершенно не разделял уверенность своего хозяина, будто можно прийти к согласию с теми, другими, которые также искали серебряную статую.
– Ханне все равно. Любви между нами больше нет.
– Меня ты, может, и знаешь, но свою жену – нет. Ей вовсе не все равно. – «Может, и в силу не особенно уважительных причин», – подумала она, но не сказала. Если Ханне что-то больше не было нужно, это не значило, что она могла стерпеть, если это что-то доставалось кому-то еще.
«Злыми духами станут они для Земли, и духами греха будут они называться».
– Она будет несколько раздосадована. Но в целом испытает облегчение.
– Сомневаюсь.
– Сможет перестать чувствовать себя виноватой.
Рядом с ним другой охранник наблюдал за экранами, его пристальный взгляд тщательно обследовал каждый монитор, один за другим. В комнате было окно, выходящее в сад. Мурнос много раз предупреждал Стаклера, что расположение комнаты совсем не отвечает ее основной цели. По мнению Мурноса, помещению службы безопасности следовало быть по-настоящему неприступным, чтобы в случае необходимости иметь возможность отсидеться там до приезда полиции и даже обороняться оттуда, но Стаклер, сотканный из противоречий, хотел, чтобы его окружали охранники. Он желал чувствовать себя под их бдительной охраной, но Мурнос понимал, что на самом деле Стаклер не видел ни в чем опасности для себя. Он был сыном своей матери, во всем продуктом ее воспитания. Вера в силу отца и природу его жертвы была привита ему с раннего возраста настолько, что для Стаклера дать волю своим естественным опасениям или сомнениям, даже если их порождали действия других, граничило с осквернением памяти отца. Мурнос ненавидел редкие и носящие случайный характер посещения старухи. Стаклер посылал за ней лимузин, и она приезжала со своей личной сиделкой. Ее обертывали в одеяла даже в самый разгар лета, глаза она круглый год зашторивала солнцезащитными очками. Старая карга в инвалидном кресле упорно цеплялась за жизнь, не получая никакой радости ни от чего в окружающем ее мире. Даже собственный сын не радовал старуху. Мурнос знал ее презрение к Стаклеру, мог слышать это презрение в каждом произнесенном ею слове, когда она разглядывала этого жеманного маленького человечка. Презрение, смягченное снисхождением к его слабости, которую он в ее глазах искуплял лишь своей готовностью ублажать мать, потакая ее прихотям, и своим поклонением перед отцом-героем. Культ отца был настолько сильным, что иногда ненависть и зависть, подпитывавшие этот культ, вдруг раздувались, наполняя его гневом и полностью меняя его облик.
– Что ты имеешь в виду?
– Федермана, юное дарование на ниве психоанализа с романтическими кудрями. Она думает, я не знаю. Я знаю. Просто мне все равно. Черт, да я за нее счастлив. Это же идеальные отношения. Она старше, предположительно мудрее и полностью контролирует ситуацию. Как, тебе стало полегче?
«Не будут они есть, и станет мучить их жажда; и они должны скрываться и должны подняться против сыновей людских...»
– Не особенно.
Шарлотт попыталась встать, но он ее не отпустил; она сдалась и снова устроилась у него на коленях. И в этот момент ей вспомнилась одна фраза из детства. Из двух плохих поступков одного хорошего не сложишь – предупреждали ее няньки и учителя. Поведение Ханны отношения к делу не имело. Прелюбодеяния они не совершали. У этого конкретного греха было довольно четкое определение. А вот неверность была более расплывчатым понятием. Оно касалось не только их поступков, но и чувств. И, сидя вот так, вместе, в его коляске, они были воплощением неверности.
Он взглянул на Куина, охранника. Куин подходил для такой работы. Стаклер сначала артачился, не желая платить ему столько, сколько тот стоил, но Мурнос упорно настаивал. Всех остальных также подбирал Мурнос, хотя по своим качествам они уступали Куину.
И все же Мурнос полагал, что охраны недостаточно.
Шестнадцать
На панеле на стене ритмично замигал свет, одновременно зазвучал настойчивый звуковой сигнал.
Когда на следующий вечер Шарлотт вернулась домой с работы, то первым же делом позвонила Ханне и спросила, не может ли она зайти к ним на пару минут. Хорас, конечно, сказал, что она не обязана давать им какие-либо объяснения, но Шарлотт знала, что это не так. Еще она знала, что Ханна будет судить ее строже, чем Хорас или даже Виви. И все же этого разговора она боялась гораздо меньше, чем предыдущих двух. Она была в ужасе от того, что Виви может ее возненавидеть. Она боялась, что Хорас в ней разочаруется. Но ей было, в общем-то, все равно, что подумает о ней Ханна. Или, скорее, она уже знала, что Ханна о ней думает. Ханна находила, что она недостаточно заботливая мать, недостаточно душевная подруга и в целом недостаточно благодарна. И это было еще до того, как Хорас стал частью уравнения.
— Ворота! — воскликнул Куин. — Кто-то открывает ворота.
Невероятно! Ворота открывались только изнутри или из машин специальным пультом, но все машины стояли на месте. Мурнос проверил мониторы, и на мгновение ему показалось, что он видел фигуру около ворот и еще одну, вынырнувшую из рощи.
Ханна провела ее через маленькую приемную прямо к себе в кабинет. Шарлотт не думала, что это была случайность. Дом Ханна делила с Хорасом, но кабинет был ее личной территорией. Занавески были задернуты. Две лампы – одна на столе, другая позади обитого кожей клубного кресла – пронизывали, но не разгоняли полутьму. Почти все пространство занимали письменный стол и два кресла. Лишь у одной стены стояла кушетка, тоже обитая кожей, еще три стены были сплошь заставлены книжными полками. Среди книг тут и там виднелись статуэтки доколумбовой эпохи. Для Ханны эта комната явно была уютным логовом. Для пациента с клаустрофобией она стала бы кошмаром.
«...поскольку они зайдут совсем далеко в дни резни и разрушения».
На пороге Шарлотт замешкалась. Ей не хотелось садиться в кресло напротив Ханниного стола, но и кушетка тоже была не по душе.
Потом экраны потухли.
Ханна заняла большое кожаное кресло, за которым стояла лампа. Шарлотт еще раз огляделась, потом подошла к кушетке и уселась на самый краешек. Теперь свет лампы бил ей прямо в глаза. Ханна заметила это и поправила абажур. Шарлотт сказала себе, что, наверное, все будет не так уж плохо. Может, сострадание и не было чувством, свойственным Ханне от природы, – но оно было избранной ею профессией.
Мурнос уже вскочил на ноги, когда окно около них взорвалось. Куин принял на себя основной удар первого залпа, прикрывая Мурноса в спасительные секунды, позволившие ему добраться до двери. Он пробирался сквозь свист пуль, которые проносились мимо, отскакивали от металла и дырявили штукатурку. Стаклер был наверху в своей комнате, но шум разбудил его. Мурнос уже слышал, как он кричит из основного коридора. Где-то в доме рассыпалось вдребезги другое окно. Невысокого роста вооруженный мужчина появился из кухни, и Мурнос выстрелил в него, заставив отпрянуть назад. Продолжая стрелять, он направился к лестнице. На площадке между пролетами было окно в готическим стиле, и Мурнос видел, как тень прошла по нему, поднимаясь по внешней стене на второй этаж. Он хотел было закричать, предупредить, но услышал еще выстрелы, потом споткнулся о ступеньку, и от шока слова так и замерли на губах. Мурнос схватился за перила, чтобы приподняться, но его руки заскользили по древесине. Кровь стекала по пальцам. Он посмотрел вниз на рубашку и увидел, как кровавое пятно расползается по ткани, и одновременно с этим пришла боль. Он поднял пистолет, поискал цель и почувствовал новый удар в бедро. Спина выгнулась от боли, голова сильно ударилась о ступени, он крепко зажмурился, пытаясь справиться с мучительной болью. Когда он снова открыл глаза, над ним возвышалась женщина, формы ее тела не смог скрыть уродливый маскировочный костюм. Она смотрела на него сверху, ее зеленые глаза переполняла ненависть. В руке она держала пистолет. Мурнос инстинктивно закрыл глаза, когда пришла смерть.
Признание, сделанное ею Ханне, было чем-то средним между подвергнутым внутренней цензуре рассказом для Виви и исполненной самобичевания историей, которую она рассказала Хорасу. И реакция Ханны тоже была другой.
– Так что я здесь под фальшивым предлогом, – завершила Шарлотт свой рассказ. – И я должна перед тобой за это извиниться.
* * *
– Я подожду в очереди за Виви и шестью миллионами остальных.
Брайтуэлл подъехал к парадному входу и вошел внутрь. Он последовал за мисс Захн до подвала, прошел через винные стеллажи и оказался в хранилище, которое заранее уже открыли перед его появлением. Перед ним на возвышении неясно вырисовывались очертания большой черной статуи из кости. На коленях перед ней стоял Стаклер в одной синей шелковой пижаме. На волосах запеклось немного крови, других повреждений на нем не было заметно.
Шарлотт постаралась стойко принять этот удар.
Вытащив из разбитой витрины все три фрагмента пергаментной карты, налетчики вручили их Брайтуэллу. Он передал их мисс Захн, не отводя пристального взгляда от статуи. Голова Брайтуэлла оказалась почти на уровне грудной клетки изображенной фигуры, там, где мастер использовал в качестве материала человеческие лопатки, сцепляя их с грудиной спереди, и, прижимая друг другу сзади, воссоздал воинские латы. Брайтуэлл размахнулся и со всей силы ударил кулаком. Грудина треснула.
– Полагаю, я это заслужила.
– Полагаешь?
— Нет! — закричал Стаклер. — Что вы делаете?!
– Я это заслужила.
Брайтуэлл ударил снова. Стаклер попытался вскочить, но мисс Захн вынудила его остаться в прежней позе.
– Прости, Шарлотт, но если бы тебе пришлось слушать истории этих страданий, как приходится это делать мне – день за днем, час за часом, – если бы тебе пришлось бороться с многолетними последствиями всего этого ужаса, этих истязаний, этой бесчеловечности, у тебя бы тоже не нашлось в данном случае ни сочувствия, ни даже понимания. На моем месте ты бы приберегла их для тех, кто действительно их заслуживает.
— Вы же разобьете ее, — пробормотал Стаклер. — Такую красоту. Остановитесь же!
– Я и не ожидала сочувствия или понимания. Я просто подумала, что должна быть честной.
Под тяжестью ударов Брайтуэлла грудина раскололась. Острые осколки кости разорвали кожу суставов, но Брайтуэлл, казалось, не обращал на это никакого внимания. Он засунул руку в образовавшуюся от его удара дыру и стал шарить внутри. Рука ушла в статую почти по локоть, на лице отразилось напряжение от предпринимаемых усилий. Но вот черты лица Брайтуэлла неожиданно смягчились, и он вытащил руку. В кулаке он сжимал маленькую серебряную коробочку, ничем не украшенную. Он разжал кулак и показал коробку Стаклеру, потом осторожно снял крышку. Внутри оказался только кусок пергамента, великолепно сохранившегося. Брайтуэлл вручил его мисс Захн, чтобы та развернула и посмотрела пергамент.
– Честность я ценю. Просто не могу предложить тебе в ответ отпущения грехов.
— Цифры, карты, — сказал он Стаклеру. — В какой-то мере все оказалось несущественным. Значение имела только эта статуя из кости и то, что в ней хранилось.
– Я так понимаю, ты бы хотела, чтобы я съехала.
Стаклер плакал. Он дотянулся до отколовшегося обломка черной кости и сжал его в ладони.
– Будь ты одна – да, но у Виви и так достаточно в жизни беспорядка.
— Вы не понимали того, чем владеете, господин Стаклер, — упрекнул его Брайтуэлл. — «Quantum in те est». Детали отображали фрагменты, но истина пряталась здесь.
Шарлотт встала:
Он бросил пустую коробку Стаклеру. Тот недоверчиво ощупал ее изнутри.
– Спасибо.
— Все это время, — проговорил он, — тайна хранилась у меня под рукой.
– Я делаю это не ради тебя. Я делаю это для Виви, – повторила Ханна еще раз, на тот случай, если Шарлотт не поняла.
Брайтуэлл взял у мисс Захн пергамент и стал рассматривать рисунок и буквы над рисунком. Это был архитектурный план церкви и лабиринта галерей в ее основании. Сначала он сдвинул брови, потом удивленно рассмеялся.
– И все же я благодарна.
— Он никогда не покидал своего места, — сказал Брайтуэлл, прекратив смеяться.
Ханна тоже встала.
— Покажите же мне, — попросил Стаклер. — Пожалуйста, позвольте мне хоть эту малость.
– Но, так или иначе, я не представляю, как ты могла это сделать.
Брайтуэлл присел на корточки и показал Стаклеру рисунок, затем встал и кивнул мисс Захн. Стаклер не посмотрел наверх даже тогда, когда дуло пистолета коснулось его затылка.
Шарлотт продолжала молча смотреть на нее. Нет, думала она, ты не представляешь. Потому что, несмотря на все эти часы и дни, которые ты провела, слушая чужие рассказы, тебя там не было.
— Все это время, — повторял он, — Все это время.
* * *
Потом настал миг, когда все, что происходило и что так и не наступило, подошло к концу и новый мир был рожден для него.
Шарлотт оказалась права насчет того, как быстро распространились новости. Виви рассказала двум своим лучшим подругам. К концу недели в курсе была вся школа.
– Самое странное, – сказала Виви, когда они с Шарлотт стояли у светофора, ожидая, пока загорится зеленый, – они были на Пятой авеню, направляясь в Метрополитен-музей, – с каким облегчением они все это восприняли.
* * *
– Я не удивлена.
Двумя часами позже Рейд и Бартек возвращались к своей машине. Они только что поужинали в баре к югу от Хартфорда. Это была их последняя совместная трапеза, прежде чем они покинут эту страну, и Рейд напоследок по традиции потворствовал своему чревоугодию. Теперь потирал живот и жаловался, что бобы с соусом чили всегда вызывают у него газы.
– А мне противно.
— Никто не заставлял вас все это есть, — заметил его спутник.
Теперь Шарлотт была удивлена. Виви часто высказывала отвращение по поводу лимской фасоли, микстуры от кашля или плохой прически, но никогда раньше не использовала таких слов по отношению к своим ровесникам – даже тогда, когда Элис сжульничала на контрольной по латыни.
— Не могу устоять перед ними, — признался Рейд. — Такое необычное сочетание вкусов. Это совсем иное.
– Такое ощущение, будто им всем вдруг не надо больше меня жалеть, или ходить вокруг меня на цыпочках, или еще что. Всем, кроме тети Ханны. Теперь это ей меня жаль.
– Из-за того, что ты не еврейка?
«Шеви» Бартека был припаркован на дороге, под еще не покрывшимся листвой деревом, которое, отбрасывая тень на машину, создавало на ней причудливый филигранный рисунок. Эта была опушка небольшого леса, отделявшего зеленые поля от строящихся вдали новых многоквартирных домов.
– Из-за кризиса идентичности. Она говорит, в моем возрасте и так сложно понять, кто ты есть, а когда у тебя выбивают почву из-под ног, пока ты пытаешься это сделать, это не особенно помогает. Она говорит, что ни в чем тебя не винит, но что тебе надо было подумать и обо мне.
— Я имею в виду, — продолжал Рейд, — ни в одном благопристойном обществе даже...
– Винит, и еще как, но у нее есть на это право.
Тень отлепилась от одного из деревьев, и в ту долю секунды, которая отделяет момент, когда отдаешь себе отчет в происходящем вокруг и ответной реакцией, Рейд мог поклясться, что тень спускалась по стволу дерева головой вниз, совсем как ящерица, цепляясь за кору.
Загорелся зеленый, и они двинулись вперед.
— Беги! — приказал он, резко подтолкнув Бартека к лесу, затем повернулся лицом к приближающемуся врагу. Он слышал, как Бартек позвал его по имени, и крикнул в ответ:
– Нет, она не права. Я рада, что мне некоторое время удалось побыть еврейкой. То есть, конечно, сначала я дико на тебя разозлилась. За все эти тайны. А потом это было так странно – узнать, что я вовсе не та, кто я думала.
— Беги, говорю я. Беги же, тебе говорят, нахаленок ты этакий!
– Я же тебе говорю, ты – тот же самый человек.
Перед ним уже стоял невысокого росточка мужчина с лицом пирогом, в черной куртке и поношенных джинсах. Рейд вспомнил, что заметил его еще в баре, и задумался, с какого времени их выслеживал противник. Рейд не заметил у него никакого оружия.
– Ну ты понимаешь, что я имею в виду. Но, мне кажется, я поняла кое-что важное, что бы там ни говорила тетя Ханна.
— Ну, мы еще посмотрим, — крикнул он. — Сейчас я с тобой разделаюсь.
– Потому что ты думала, будто ты еврейка?
Он поднял кулаки и стал передвигаться боком на случай, если этот низкорослый тип попытается обогнуть его и последовать за Бартеком, но тут же резко остановился, распознав зловоние рядом с собой.
– Потому что я была некоторое время еврейкой, а потом перестала. Мне кажется, через такое нужно пройти каждому. Например, стать на какое-то время негром. Хотя это, наверное, будет сложнее. Но если бы все так сделали, то с предубеждениями в мире было бы точно покончено. Никаких фашистов, никакого ку-клукс-клана, никакой Элинориной бабушки.
— Священник, — произнес вкрадчивый голос, и Рейд почувствовал, как силы стали покидать его. Он обернулся. Брайтуэлл находился всего в дюйме от его лица. Рейд открыл было рот, чтобы произнести какие-то слова, но лезвие вошло в его горло столь стремительно, что он сумел только прохрипеть от боли. Он слышал, как карлик двинулся в подлесок, за Бартеком. Вторая фигура направилась туда же, то была женщина с длинными темными волосами.
– Просто одна большая счастливая семья.
— Ты проиграл, — сказал Брайтуэлл.
– И нечего надо мной смеяться.
Он притянул Рейда к себе левой рукой, хотя нож продолжал пробивать себе путь наверх. Его губы коснулись рта Рейда, который попытался укусить Брайтуэлла. Но тот не ослабил хватки и успел поцеловать его. Рейд вздрогнул и умер в объятиях Брайтуэлла.
Они уже были у подножия широкой лестницы, ведущей к музею. Шарлотт остановилась и обняла дочь за плечи.
Мисс Захн и низкорослый мужчина вернулись спустя полчаса. Тело Рейда уже лежало в подлеске.
– Это последнее, что я собиралась делать. Может, мне просто хотелось тебя подразнить, потому что иначе я бы лопнула от гордости. Нет, гордость – неправильное слово. Оно означает, что я имею к этому какое-то отношение. Глубокое восхищение – вот le mot juste
[65]. Я в глубоком восхищении от твоей способности сострадать, от твоей порядочности и разумности.
— Мы потеряли его, — сердито проговорила мисс Захн.
– То есть ты хочешь сказать, у меня есть моральный компас, как у моего папы?
— Не имеет значения, — успокоил ее Брайтуэлл. — У нас есть рыбка побольше, и нам пора ее поджарить.
– Именно так.
Он смотрел в темноту. Несмотря на свои слова, он, видно, все же надеялся, что у него еще есть шанс на того, кто был помоложе. Затем, когда надежда иссякла, он пошел с остальными назад к машине, и они направились на юг. Им предстояло нанести еще один визит.
Они зашагали вверх по лестнице. На последних ступеньках Виви снова заговорила:
Через некоторое время худощавая фигура появилась из леса. Бартек двигался вдоль линии деревьев до тех пор, пока не нашел истерзанное тело, брошенное среди камней и гнилых стволов. Он прижал его к своей груди и вознес молитвы по ушедшему другу.
– Ты можешь гордиться. Ты имеешь к этому отношение.
* * *
– Спасибо. Я надеюсь. Но я и в подметки не гожусь тебе или твоему отцу.
Неддо сидел в небольшом кабинете в задней части своего магазина. Уже почти рассвело. Ветер за стеной с грохотом сотрясал пожарные лестницы. Ссутулившись над столом, Неддо крохотной щеточкой тщательно и бережно чистил костяную брошку.
Теперь уже Виви обняла за плечи мать. Такого она была теперь роста.
Дверь в магазин открылась, но он не заметил этого за завыванием ветра. Он был настолько поглощен своей тонкой работой, что не сумел расслышать даже звук тихих шагов по его магазину. Он поднял глаза только тогда, когда отодвинулся занавес и тень упала на его работу.
– Может быть, но ты – это все, что у меня есть. Кстати, – продолжила Виви, пока они пересекали просторный вестибюль, – я сказала мистеру Розенблюму, что я не еврейка. Знаю, ты говорила не делать публичных объявлений, но я подумала, что ему нужно сказать. Ну, после всей этой истории с менорой и так далее.
Перед ним стоял Брайтуэлл, а за ним черноволосая женщина с расстегнутой до груди рубашкой, под которой шевелились в изобилии вытатуированные глаза.
– И что же он сказал?
— Вы все сплетни про нас распускали, мистер Неддо. Слишком долго мы попустительствовали вам, — сказал Брайтуэлл и печально покачал головой. Большая индюшачья борода на его шее заколебалась и слегка запульсировала.
– Что никто не совершенен.
Неддо положил щеточку на стол. Его очки имели вторую пару линз, приложенных к ним маленькой металлической рамкой. Это позволяло ему лучше видеть вещицу, над которой он работал. Линзы исказили лицо Брайтуэлла, заставляя глаза казаться еще крупнее, губы пухлее и ярче, а фиолетовую массу над его воротником более раздутой, чем когда-либо. Казалось, она вот-вот лопнет, выплеснет из себя всю кровь и гной, которые поднимутся из глубин внутренностей Брайтуэлла, сжигая, будто кислота, на своем пути все, с чем соприкоснется.
Шарлотт улыбнулась и покачала головой:
— Я сделал все правильно, — сказал Неддо. — Наверное, впервые.
– Мне всегда казалось, что он старый зануда. Но ты пробудила в нем юмориста.
— На что вы надеялись? На прощение?
– С людьми просто надо уметь разговаривать, мам.
– Я буду иметь это в виду.
— Возможно.
* * *
— \"На земле они никогда не обретут мир и отпущение грехов, — процитировал Брайтуэлл. — И не порадуются они своей поросли; и увидят убиение своих любимых; станут оплакивать, глубоко переживать тлен своих сыновей; и молить будут вечно; но не обретут ни милости, ни мира\".
Неделю спустя Шарлотт зашла в скобяную лавку купить лампочки. Она раздумывала, не пойти ли вместо этого на Лексингтон-авеню. Виви, конечно, пробудила в мистере Розенблюме юмориста, но ей казалось, что вряд ли он найдет такой уж забавной ее, Шарлотт. Однако рано или поздно ей все равно пришлось бы с ним встретиться. И все же она довольно долго поджидала за полками, пока он не отошел, чтобы заняться другим покупателем, и только тогда прошла к кассе. Но это не помогло. Он нагнал ее по пути к выходу. Был первый по-настоящему теплый весенний день, но рукава его рубашки оставались туго застегнуты.
– Ну и новости рассказала мне мисс Вивьен.
— Я знаю Еноха так же, как и вы, но я не такой, как вы. Я верю в Святое причастие и милость к грешникам...
– Простите меня, мистер Розенблюм.
Брайтуэлл отступил в сторону, пропуская женщину. Неддо слышал о ней, но никогда не видел ее. Если бы не предубеждение, она могла бы показаться ему красивой. Теперь же, оказавшись лицом к лицу с ней, он испытывал только страх и ужасную усталость, которая помешала ему даже попытаться спастись.
– За что вам просить прощения? За то, что заняли в лагере место, на которое претендовал кто-то еще?
— ...и воскрешение, — продолжал Неддо, ускоряя речь, — и вечную жизнь. Аминь.
– Это была ошибка. Мы не имели права там быть.
— Вам следовало бы сохранять верность, — не выдержал Брайтуэлл.
– А кто имел?
— Верность? Кому, вам? Но я-то знаю, каков вы. Я обратился к вам в гневе, в горе и печали. Я ошибался. — Неддо начал новую молитву: — О мой Бог, я искренне сожалею о всех моих грехах, потому что они оскорбили тебя...
– Я имею в виду, это была ошибка, и я этим воспользовалась, чтобы нам спастись.
Женщина исследовала инструменты Неддо: скальпели, маленькие лезвия. Неддо мог слышать, как она перебирала их, но он не смотрел на нее. Вместо этого он упорно пытался довершить свою покаянную молитву, но тут Брайтуэлл заговорил, и слова замерли на губах Неддо.
Его усталое лицо пошло морщинками вокруг этой его страшноватой, чересчур белозубой улыбки.
— Мы нашли все.
– Для шести миллионов человек быть евреем означало проклятие. Чего же такого ужасного в том, что для миссис Форэ и ее дочери это стало благословением?
Неддо прекратил молиться. Даже теперь, перед лицом приближающейся смерти, полный раскаяния, он не смог сдержать интереса.
– Спасибо вам, мистер Розенблюм.
— Неужели? — изумленно проговорил он.
– За что же вы меня благодарите? Эти лампочки вы нашли совершенно самостоятельно. Но скажу вам одну вещь. Хорошую вы растите дочку.
— Да.
– Спасибо.
— Где? Я хотел бы знать.
— Седлец. Никогда не покидал пределов склепа.
– Заметьте, я не сказал, что у вас есть хорошая дочка. Я сказал – вы ее растите.
— Сколько поисков, а статуя никуда не двигалась. — Неддо снял очки и, грустно-грустно улыбаясь, посетовал: — Как бы мне хотелось увидеть ее, взглянуть после всего, что слышал, и всего, что читал.
– Если я простою здесь еще минуту, я расплачусь.
Женщина нашла тряпку. Она пропитала ее водой из кувшина, затем встала за Неддо и воткнула кляп ему в рот. Он попытался сопротивляться, цепляясь за ее руки и волосы, но она оказалась слишком сильной.
– Так чего же вы тут стоите? Бегите домой. Вам еще ужин готовить. А меня ждет работа.
Брайтуэлл присоединился к ней, прижав руки Неддо к стулу, и всем своим весом силой удерживал тело старика. Холод скальпеля коснулся лба Неддо, и женщина начала резать.
Она и сама от себя этого не ожидала. Уже потом она будет смущаться по этому поводу. Она наклонилась и поцеловала его в щеку.
Когда она выпрямилась, он прикоснулся пальцами к тому месту, где ее губы коснулись его щеки, и сказал:
Глава 23
– Яблочко от яблони недалеко падает.
Мы летели в Прагу через Лондон. Самолет приземлился далеко за полдень.
Стаклер был мертв. Сразу же после нашей встречи с Босвортом в Нью-Йорке мы взяли напрокат машину и направились на север к дому Стаклера. Но к тому времени, как мы добрались туда, все уже кончилось. Полиция была на месте, и у нас не заняло много времени узнать, что коллекционер и все его люди убиты, а в груди большой статуи из костей в его хранилище зияет отверстие.
Семнадцать
Вскоре уже в Бостоне к нам присоединился Эйнджел, и мы отправились в Европу вечером того же дня.
В этот раз письмо пришло на ее домашний адрес, а не на работу. И в этот раз она не стала выбрасывать его в корзину для бумаг. Но и открывать сразу тоже не стала. Подождала, пока не заснет Виви. Свою историю она дочери рассказала, но добавлять туда новые главы ей что-то не хотелось. По крайней мере, пока.
Мы устояли перед соблазном сразу же поехать в Седлец, расположенный приблизительно в сорока милях к востоку от Праги, так как следовало сначала сделать некоторые приготовления. Кроме того, мы усталые и голодные. Мы зарегистрировались в маленькой, удобной гостинице в части города, известной как Мала страна. Как поведала нам молодая женщина у стойки регистрации, в переводе это означало «Малый город». Совсем рядом от нас, с улицы под названием Уджезд на Петрин холм поднимался небольшой фуникулер. По улице Уджезд грохотали старые трамваи, их дуги иногда искрились, соприкасаясь с проводами, наполняя воздух запахом свежей гари. Улицы были мощены булыжником, а на некоторых стенах оставили свои художества любители граффити. Лед на Влтаве еще не сошел, и в укромных уголках лежали остатки снега.
Она сидела на диване в гостиной и смотрела на конверт, который держала в руках – дольше, чем следовало бы. Ей нечего бояться. Здесь, в Америке, они в безопасности. Виви уже знала правду. Так почему ей было так страшно вскрывать это письмо? Она перевернула конверт, посмотреть на обратную сторону. Он все еще был в Боготе. Значит, тоже в безопасности. Больше она ничего не могла для него сделать. Больше он ни о чем не мог у нее просить.
Пока Луис что-то выяснял и куда-то ходил, я позвонил Рейчел и сообщил, где я. Было уже поздно, и я волновался, что разбужу ее, но мне не хотелось вот так просто уехать из страны, не дав ей об этом знать. Похоже, ее больше беспокоил наш пес, но он преспокойно остался у соседа. Сэм чувствовала себя превосходно, и они все планировали навестить сестру Рейчел на следующий день. Рейчел была какая-то мягкая и тихая сегодня и больше походила на себя прежнюю.
Она вскрыла конверт, достала единственный лист бумаги и осторожно развернула. Почерк у него был мелкий, ровный и аккуратный. Она подумала о тех рецептах, которые получала от докторов, и улыбнулась. Это был хороший знак. Теперь она могла думать о нем и улыбаться.
— Мне всегда хотелось увидеть Прагу, — призналась Рейчел через некоторое время.
— Я знаю. Возможно, в другой раз.
— Как долго ты пробудешь там?
Дорогая Шарлотт,
Сколько раз я писал это письмо у себя в голове, но теперь настало время доверить его бумаге. То, что я тебе пишу, уже не может как-то на тебя повлиять, но для меня это важно. Прошу, прости мне мой неуклюжий английский. Он еще хуже моего французского, но ты теперь американка, так что я пишу со словарем в руке. Еще прошу простить меня за то, что пишу тебе вот уже в третий раз. Быть может, мое первое письмо из Германии или второе, из Боготы, до тебя не дошли. Или, может, ты предпочла на них не отвечать, но я не могу в это поверить. Но ты ответила рабби де Сильве. Я благодарен. В тех первых двух письмах я просил тебя об одолжении. Мне нужно было, чтобы за меня кто-то поручился, и я благодарен, что ты поручилась за меня перед рабби де Сильвой. Ну вот я и облегчил душу.
После войны не все были настолько великодушны, как ты, к еврею, который притворялся офицером вермахта. Тот рабби в Берлине, которого я попросил помочь мне эмигрировать, назвал меня убийцей. Дядя, которому я написал в Палестину, выразил в ответ сожаление, что я не умер в концентрационном лагере. Кто может их винить? Как я мог ожидать от них прощения, если не мог простить себя сам?
С тех парижских дней у меня сохранился один образ. На самом деле у меня в голове осталось много образов. И некоторые из них – счастливые или, по крайней мере, не пронизанные болью. Тот первый раз, когда я вошел в книжный и увидел тебя, сидящую над книгой, залитую светом, точно девушка с картины какого-нибудь малого голландца. Солнце садилось у меня за спиной и било тебе прямо в глаза. Ты собиралась сказать bon soir. Но тут я сделал еще один шаг, и ты увидела мою форму. То отвращение, с которым ты проглотила готовое сорваться с губ приветствие, пронзило меня, точно пуля. Есть и другие образы. Ты стоишь в дверях магазина в предрассветной полутьме, волосы у тебя растрепаны, а лицо светится любовью. Да, любовью, как бы упорно ты это ни отрицала. И Виви – конечно же, Виви. Вот она глядит на меня своими огромными доверчивыми глазами. Помню, как она забиралась ко мне на колени, чтобы свернуться там клубочком, пока я читал. Эти образы я ношу с собой повсюду, как талисманы, защищающие меня от стыда. Но есть и другой образ, не менее четкий, и для моего стыда это не талисман, а причина. Я вижу, как жандармы тащат из магазина того профессора, а я стою на месте и говорю тебе, что ничего не могу поделать. Другие образы – это ты и Виви, но этот – автопортрет. Как говорится, без прикрас. Красота на этом портрете отсутствует.
Но у этой уродливой картины есть и другая сторона, и поэтому-то я тебе и пишу. В самые мои худшие моменты – а их было немало – я думаю о тебе и о Виви, и не только об этих образах любви, но и о том, что, быть может, мне все же удалось спасти вас тогда от самого худшего. Это, как говорится, совсем не то что спасти мир, но все же лучше, чем стоять и смотреть, как невинного человека тащат в тюрьму. Вы – единственное, что охраняет меня от сознания того, что я сделал.
Спасибо тебе за то, что ты дала мне в то ужасное время, и за те воспоминания, которые до сих пор служили мне утешением. Без них я бы не смог продержаться так долго.
Со всей моей любовью,Джулиан
— Пару дней.
Долгое время она просто сидела неподвижно с письмом на коленях. У нее тоже сохранились в памяти образы. Многие годы она старалась избавиться от них, и вот теперь они потоком хлынули обратно. Она снова испытывала муки совести, но на этот раз не за свой «коллаборационизм», а за то, что она так до конца и не раскрылась Джулиану; вместо этого она столь многого его лишила – его и себя. Она отказывалась признавать правду из-за той лжи, которую ей приходилось рассказывать миру.
— А Эйнджел с Луисом с тобой?
Наконец она встала, отнесла письмо в спальню и положила в ящик столика у кровати. Ей хотелось, чтобы оно было под рукой, хотя она и сама не совсем понимала почему.
— Да.
— Забавно, не правда ли, ты сейчас где-то в Праге и они с тобой вместо меня? — Ее голос выдал ее. Она вовсе не находила ничего забавного в этом.
— Ничего личного, — грустно пошутил я. — И номера у нас разные.
Эта мысль настойчиво преследовала ее следующие несколько дней. Ответа на письмо он у нее не попросил. Тон письма вообще был проникнут элегическим чувством. Я тебе благодарен. Будто эта страница для него закрыта. Но чем больше она размышляла о том ушедшем времени, тем живее и ярче становились ее воспоминания. Она увидела его – как он стоит в лавке, держа книгу в одной руке, а другой завязывая воображаемые хирургические узлы. Услышала, как он поет Виви своим печальным голосом, чуточку при этом фальшивя. Почувствовала его руки на своей коже и его тело – под своими пальцами, их безумие, вызванное этой жаждой, этим одиночеством и отчаянием. Или она просто пыталась оживить эти воспоминания, надеясь оградить себя от Хораса? Аморальная она женщина, которая мечется между коллаборационизмом и адюльтером. В любом случае, отвечать на письмо она не собиралась. Но почему тогда никак не могла прекратить об этом думать?
— Это звучит убедительно. Может, когда ты вернешься, ты приедешь сюда и мы сможем поговорить.
Неделю спустя из Боготы пришло еще одно письмо. В этот раз – снова от рабби де Сильвы. Он с сожалением извещал Шарлотт о смерти доктора Джулиана Бауэра.
Я заметил, что она не сказала: «когда» или «если» она приедет домой, но я не стал уточнять. Я съезжу в Вермонт по возвращении, и мы поговорим, и, возможно, я вернусь назад в Скарборо уже один.
Она стояла посреди комнаты, неподвижным взглядом уставившись в бумагу. Ну конечно же. Как она могла быть настолько глупа? Этот элегический тон. Эта фраза, что он часто писал письмо у себя в голове, но теперь настало время доверить его бумаге. Последняя строка, где говорилось о том утешении, которое она дала ему и которое позволило ему так долго продержаться. Она прочла любовное письмо. Он писал предсмертную записку.
— Наверное, это неплохая мысль.
И все же она должна была убедиться. Она написала рабби де Сильве. Доктор Бауэр был болен? Или, может быть, несчастный случай? Не мог бы он рассказать ей об этом подробнее? Нет, этого он сделать не может – таков был ответ. Теперь у нее имелось подтверждение.
— Ты не говоришь, что ты хотел бы этого.
Почему-то ей обязательно надо было знать, как именно он это сделал. Рабби писал ей на бланке синагоги, с заранее отпечатанным обратным адресом и телефоном. Однажды утром, когда Виви уже была в школе, Шарлотт подошла к столику в гостиной, на котором стоял телефон, и набрала номер международной связи. Соединение установилось не сразу, но через какое-то время она услышала гудки на том конце линии. Как долго она их слушала, трудно сказать, но потом до нее дошло, что сегодня суббота. Как видно, Виви научила ее большему, чем сама Шарлотт считала. Никто в синагоге не станет отвечать на телефонный звонок в субботу.
— У меня никогда не случалось так, чтобы кто-то предлагал мне поговорить, и после нашего разговора мне становилось лучше, чем до этого.
Она позвонила еще раз, в воскресенье, когда Виви не было дома, и с тем же результатом. В понедельник она ушла с работы пораньше. Время Боготы отставало от нью-йоркского на час. У Виви была репетиция весеннего спектакля – они ставили «Наш городок»
[66], – и она не должна была вернуться раньше пяти. Времени достаточно. Шарлотт снова вызвала международную.
— Но так не должно случиться на этот раз?
— Надеюсь, нет. Я должен идти. Я увижусь с тобой, когда вернусь.
Когда ей наконец удалось дозвониться до кабинета рабби, поговорить с ним оказалось не так-то просто. Как пояснила его секретарь, рабби был очень занятой человек. На своем неуклюжем испанском Шарлотт принялась объяснять, что она это понимает, но очень просит сказать рабби, что это звонит знакомая доктора Джулиана Бауэра. Секретарь попросила ее подождать минуту. По тому, как изменился ее тон, Шарлотт стало ясно: интуиция ее не обманула. Для человека, который работает в синагоге, в смерти не может быть ничего непривычного. Для человека с религиозными принципами, не говоря уж о носителе традиционного образа мыслей, суицид был более щекотливой темой.
— Ладно.
Рабби подошел к телефону. Его английский оказался лучше, чем ее испанский.
— До свидания, Рейчел.
Она спросила, был ли доктор Бауэр болен.
— Пока.
Он не был.
Мы заказали столик в ресторанчике под названием «У Модре Качники», или «Синий утенок», расположенном на неприметной улочке в сторону от Уджезд. Ресторанчик был обильно задекорирован портьерами, коврами и старыми печатными изданиями, а зеркала зрительно увеличивали пространство в этом небольшом помещении с низкими потолками. Меню содержало много дичи, на которой специализировался ресторан, так что мы ели утиные грудки и оленину, различное мясо под всевозможными соусами из черники, можжевельника и рома с Мадейры. Мы разлили по бокалам бутылку красного вина «Франковка» и ели в относительной тишине.
Она спросила, был ли это несчастный случай.
Мы еще не успели доесть жаркое, как в ресторан вошел мужчина, и хозяйка показала ему наш стол. Вошедший незнакомец походил на малого, сбывавшего краденые сотовые телефоны на Бродвее. Кожаный пиджак, джинсы, отвратительной расцветки рубашка и заросший подбородок, что-то среднее между «забыл побриться» и «совсем не бреюсь, бродяжничаю». Впрочем, комментировать его внешний вид вовсе не входило в мои планы. В его пиджак легко поместились бы два меня, если бы кто-то сумел найти способ раздеть его нынешнего владельца, не разорвав на части пиджак в процессе раздевания, потому как кожа, казалось, растянулась на нем до предела своих возможностей.
Не был.
Я задумался, не состоял ли этот тип в каком-нибудь родстве с Фулчи или его предками, по крайней мере того периода, когда они вместе учились добывать огонь.
– Так в чем же тогда причина смерти?
– Все, что я могу сказать вам, миссис Форэ, это что доктор Бауэр ушел мирно. Он не был сторонником насилия, несмотря на свою службу в немецкой армии.
Его звали Мост, если верить Луису, который, очевидно, имел дело с ним когда-то раньше. Мост был папкой, или папой, одной из преступной группировки в Праге, а через свою женитьбу еще и связан с вором в законе, под которым ходила вся местная организованная преступность. Преступные организации в Чешской Республике были главным образом структурированы вокруг этих группировок, или бригад, которых насчитывалось примерно десять по всей стране. Они имели дело с рэкетом, контрабандой проституток из стран бывшего Восточного блока, сводничеством, автомобильными кражами, поставками наркотиков и оружия, но границы между преступными бригадами с ростом иммиграции становились все более размытыми. Украинцы, русские и чеченцы претендовали теперь на роль основных участников организованной преступности в стране, и никто из них не останавливался перед насилием над своими жертвами или, и это становилось неизбежно, друг над другом. Каждая группа контролировала свои собственные сферы специализации. Русские больше вовлекались в финансовые махинации, в то время как агрессивные украинцы предпочитали серийные грабежи и ограбления банков. Болгары, которые сначала концентрировались в эротических клубах, теперь переключились на автомобильные кражи, торговлю наркотиками и поставку болгарских проституток в бордели. Итальянцы, самые многочисленные, сосредоточились на приобретении недвижимости; китайцам нравилось держать казино и незарегистрированные бордели, а также заниматься контрабандой людей и их похищением, хотя подобные действия имели тенденцию не выходить за пределы их собственной этнической группы; к албанцам отошла часть от всего — от поставки наркотиков до сбора долгов и торговли кожей и золотом. Отечественные мальчики теперь были вынуждены бороться за сферы влияния против новой породы преступников-иммигрантов, которые не придерживались никаких старых правил. В сравнении с вновь прибывшими Мост был старомодным спецом. Он любил пистолеты и женщин.
– То есть он не застрелился?
– Доктор Бауэр ушел мирно, – повторил рабби.
— Привет. Все хорошо? — спросил он, показывая на тарелку Эйнджела, где медальоны оленя в черничном соусе окружала груда листьев шпината.
— Да уж, — сказал Эйнджел. — Действительно хорошо.
– Он таблетки принял? Или заперся в ванной и вскрыл себе вены? – В этот момент она уже кричала. – Как он это сделал?
Указательный и большой пальцы Моста сомкнулись, схватив один из оставшихся медальонов с тарелки Эйнджела, и опустили его к себе в рот, как в голландский туннель.
– Доктор Бауэр обрел покой, к которому он стремился, – ответил рабби и повесил трубку.
— Эй, парень, — возмутился Эйнджел, — я же...
Ее преследовали неотвязные образы. Вот он сидит на краю кровати, совсем один, и отсчитывает таблетки, выкладывая их рядком на столике у кровати. Вот он уходит в ванную и возвращается со стаканом воды. Как он их принял – сразу, горстью, или по одной? По одной, решила она. Он – методичный человек. Поправка. Был методичным человеком. Вот он снимает ботинки, вытягивается – длинный, худой – на узкой кровати и ждет покоя, который, как утверждал рабби, он обрел.
Или, может, он выбрал более естественный способ? Он мог отправиться в другой город – в Картахену или в какое еще место на Карибском или Тихоокеанском побережье. Вот он регистрируется в отеле. Чтобы избежать подозрений, он взял с собой чемодан. А потом, на рассвете или на закате, смотря в какую сторону обращен берег, – у нее было чувство, что он захочет уйти в сторону солнца, – он спускается к морю. На нем халат поверх купального костюма. Он был человеком аккуратным и склонным к соблюдению приличий. Вот он снимает халат, тщательно складывает и оставляет на песке рядом с обувью. Его тело, должно быть, теперь выглядит старше, худощавее, чем то, которое она так хорошо знала. Вот он поворачивается и начинает идти навстречу лучам уходящего – или восходящего – солнца, как тогда, когда она увидела его в первый раз.
И она наконец заплакала. Слезы принесли ей облегчение – но не забвение. Ближе к пяти утра она зашла в ванную, поплескала себе водой в лицо и промыла глаза. Ей не хотелось, чтобы Виви начала спрашивать, что случилось. Свой запас объяснений она уже исчерпала.
* * *
Из Боготы прибыл еще один, довольно большой, конверт. Она открыла его очень осторожно и не без опасений. Внутри был какой-то документ на официального вида бумаге. Она извлекла документ из конверта и некоторое время смотрела на него, ничего не понимая. «Медицинский факультет университета Гейдельберга», – гласил заголовок. Ниже было написано: «Джулиан Ганс Бауэр». Она пробежала пальцами по затейливо выведенным буквам имени. То, что она до сих пор не знала его среднего имени, было нелепо – и в то же время каким-то образом логично.
В конверт был вложен листок писчей бумаги все той же синагоги.
Дорогая миссис Форэ,
Доктор Бауэр мало что после себя оставил. Свои книги он завещал синагоге. И он просил, чтобы я отослал Вам его медицинский диплом. Ему хотелось, чтобы Вы помнили его как человека, который прежде всего хотел не причинять вреда.
С уважением,рабби Сандор де Сильва
В этот раз она не плакала. Боль притупила все чувства.
* * *
Она думала, что со временем образы начнут тускнеть, но в самый неподходящий момент – когда она ехала, читая газету, в автобусе или когда сидела за ужином напротив Виви – она вдруг видела его, как он лежит на своей узкой кровати, ожидая смерти, или уходит в океан ей навстречу. И если раньше она гадала, как именно он это сделал, – хотя разницы не было, в общем-то, никакой, – то теперь с той же одержимостью пыталась разобраться в собственных чувствах. Печаль? Да, определенно. И чувство вины тоже? Злость на себя, за собственную черствость? Ведь это было несправедливо – что во время Оккупации он спас ее и Виви от самого худшего, но себя спасти не смог. Здравый смысл подсказывал ей, что она все равно ничего не смогла бы сделать. Совесть говорила совсем другое.
* * *
Она не должна была никого побеспокоить. Хорас уехал на машине в Коннектикут, провести выходные, помогая в работе над рукописью одному из своих авторов. Ханна была на конференции в Бостоне – с юным Федерманом, как хотелось верить Шарлотт. И когда они с Виви только въехали, то и Хорас, и Ханна заверили ее, что она может пользоваться садом когда ей заблагорассудится. Она делала это редко, но в ту пятницу, вечером, бродя из одной пустой комнаты в другую – Виви в очередной раз ночевала у подруги, – в каждой тени натыкаясь на призрак Джулиана, она почувствовала, что ей необходимо оттуда выбраться. Она натянула свитер, хотя стоял теплый майский вечер, налила себе бокал вина и, поскольку ей не хотелось его расплескать, поехала вниз на лифте.