Та историческая передача случилась спустя двадцать лет после поездки в Ниццу, но мне кажется, что я до сих пор ощущаю на лице приятное дуновение средиземноморского бриза, а на губах соленый, чуть горьковатый вкус маслин.

Ну а в следующем после той олимпиады – семьдесят пятом году, когда я стал чемпионом мира, приглашения на турниры и выступления посыпались из самых разных стран. Не стала исключением и Франция. И снова Париж. Но уже совсем другой: чинный, роскошный, богатый. Прием на Эйфелевой башне, куда впервые был допущен шахматный мир, и я получаю золотую медаль Парижа из рук Жака Ширака, который был тогда мэром города. Это было настолько давно, что когда пару лет назад в парижской мэрии мне вручали очередную медаль, а я показал ту, почти пятидесятилетней давности, действующая мэр города сказала, что никогда даже не видела такой. О том, как быстро бежит время, напоминают призы, медали и кубки, а память восстанавливает картины прошлого так четко, словно все было только вчера.

В Париже семьдесят пятого я познакомился с графом Мо – одним из владельцев известной компании по производству шампанских вин «Moet et Chandont». Интересно, что до войны это были две разные фирмы, две семьи, которые выпускали шампанское, а объединило их участие во французском Сопротивлении. В своих подвалах и погребах укрывали они партизан и борцов с фашистами, что в корне изменило отношение семей друг к другу и превратило из конкурентов в союзников.

Граф Мо был кандидатом в мастера спорта по шахматам, поэтому в Париж он приехал специально для знакомства со мной и сразу же стал уговаривать:

– Анатолий, ты обязательно должен поехать в Шампань. Представь – выступление и сеанс игры в моем родовом поместье! Как же будут счастливы и благодарны мне соседи! И потом, ты просто обязан увидеть производство нашего шампанского. Поверь, это того стоит!

– Я бы с радостью, но это совершенно невозможно. У меня жесткий график. Я должен выступить в Ла-Рошель и в Гавре, потом прием в Париже на Эйфелевой башне, а на следующий день домой. Сроки командировки уже не сдвинуть. – Я отвечал с сожалением. Что говорить, конечно, мне хотелось поехать. До этого мой список производств, которые удалось посетить, конечно, не ограничивался машино- и станкостроительными заводами Челябинской области, но тем не менее предложение посмотреть на то, как делают вина, казалось изыском.

– А сколько тебе дают на переезд из Гавра в Париж? – Как любой руководитель, граф был настойчивым и пытался решить проблему.

– Всего день. – Я понимал абсолютную бесперспективность его предложения, но лицо моего собеседника неожиданно просияло:

– Отлично! Мы все успеем. Я прилечу за тобой.

На несколько секунд я потерял дар речи, потом переспросил:

– Извини, я не ослышался – прилетишь?

– Ну да! – Граф весело хохотнул, чрезвычайно обрадованный и гордый тем, что смог найти решение. – Я не только играю в шахматы, но еще и пилотирую самолеты. Так что доставлю тебя со всеми удобствами сначала в свою родную Шампань, а потом хоть в Париж, хоть куда скажешь.

И вот на небольшом спортивном самолете я пролетаю над замками Луары, над Орлеаном. Охватившего восторга не портят даже испуг и возносимые небу молитвы нашей спутницы – пожилой набожной женщины, сопровождающей меня по линии Общества дружбы. Она проклинает себя за то, что согласилась на перелет, графа, все это затеявшего, самолет, который ввиду своих размеров никак не может лететь спокойно и плавно, как большой пассажирский лайнер, и, конечно, меня – «дурака, которому не сидится на месте».

Вопреки ее ожиданиям, а возможно, и благодаря молитвам приземляемся в Шампани. Я выступаю и провожу сеанс в залах роскошного дворца, а следующим утром спускаюсь в погреба. Каждый встреченный человек здоровается с графом и улыбается ему самой радушной улыбкой, что сразу же поднимает и без того симпатичного человека в моих глазах. Выходит, он не просто рантье, не просто владелец бизнеса, пожинающий плоды с саженцев, что удобряли предки. Вовсе нет. Он рачительный хозяин, ведущий дела самостоятельно и полностью погруженный в свое дело, в котором определенно знает толк. Конечно, его производство меня впечатлило, естественно, что погреба поразили своим изобилием, но больше всего меня удивила работа, которую невозможно автоматизировать: работа по повороту бутылок. Каждый день люди занимаются тем, что в течение 7 часов ходят и поворачивают бутылки ровно на один градус. Работа, требующая огромной концентрации и четкости исполнения. И оплачивался этот труд, надо сказать, весьма неплохо, ведь имел очень неприятный побочный эффект в виде больных суставов кистей рук.

В общем, я нисколько не пожалел о том, что согласился на авантюру, тем более что граф доставил меня в Париж вовремя, как и обещал. Интересно, что впоследствии Мо каким-то образом и совершенно без моего участия познакомился и подружился с Сенокосовым. Вместе приезжали они потом и на турниры в Москву, и на мой матч с Каспаровым в восемьдесят шестом году в Ленинграде. А праздничный вечер и роскошный обед на Эйфелевой башне в семьдесят пятом запомнились мне еще и тем, что вместе с медалью мне вручили переведенную на французский язык книгу Ботвинника «Три матча Анатолия Карпова» о моей борьбе с тремя претендентами – Корчным, Спасским и Полугаевским. Вернувшись в Москву, первым делом звоню автору:

– Михаил Моисеевич, у меня есть сюрприз для вас.

– Какой?

– «Три матча…» на французском. Вы представляете!

– Очень интересно! – оборвал он меня, не дослушав. – У меня на завтра назначено подписание договора в ВААП [8].

– Действительно интересно. А я вам уже книгу привез.

Впоследствии столкнуться с нечистоплотностью издателей, кстати, пришлось и мне самому. Владелец британского издательства «Pergamon Press» Роберт Максвелл приехал в Москву на очередные переговоры, и генеральный директор ТАСС пригласил меня на совместный обед. Максвелл приезжал в Союз закупать книги советских авторов в большом количестве. Причем среди авторов были и авторы самого высокого ранга: Брежнев, Тихонов и другие видные деятели Коммунистической партии. Вполне естественно, что, познакомившись с чемпионом мира по шахматам, издатель проявил интерес и сказал, что теперь все мои книги переводить и издавать на английском языке будет его компания. На следующий день мы подписали договор на четыре книги, и Максвелл улетел домой. Вернувшись через несколько месяцев, сам позвонил мне и пригласил в Большой театр на «Лебединое». Тогда единственный раз мне посчастливилось смотреть спектакль Большого из так называемой королевской ложи, так как билетами Максвелла обеспечил Владимир Алексеевич Кириллин – заместитель Председателя Совета Министров СССР. Всех, кто должен был сопровождать Роберта в театр, неожиданно вызвали на совещание, и он, точно не могу сказать почему, решил пригласить меня. Сидим в ложе, тихо переговариваемся, задаю давно интересующий меня вопрос:

– Роберт, вы объявляете Леониду Ильичу тираж «Малой земли» в миллион экземпляров. Неужели вы действительно можете продать такое количество этой книги на Западе?

– Вы абсолютно правы, – спокойно соглашается он. – Конечно же нет.

– А в чем же тогда, если не секрет, ваша выгода? Получается, вы терпите колоссальные убытки!

– А кто вам сказал, что я печатаю этот миллион? Я печатаю пару тысяч. Мне всего лишь надо поставить в каждом своем магазине книгу Брежнева, обеспечить книгами презентации, подарить экземпляры почетным гостям, и, возможно, сотню книг я все-таки продам.

– Подождите! – Я окончательно запутался и даже забыл о трагедии белого лебедя на сцене. – Но если вы объявляете автору и подписываете договор на миллионный тираж, вы ведь должны за него заплатить?

– А я плачу, – невозмутимо подтвердил Максвелл, – сразу за миллион. Конечно, я несу убытки, но зато какая реклама по всему миру моему бизнесу.

Так объяснил мне свою политику владелец «Pergamon Press», но кое-что он все же от меня утаил: то, о чем я узнал немного позднее. Прошло полгода, затем и год пролетел, а о переводе и издании моих книг ничего не слышно. Я обратился к Евгении Андреевне Сивовой, которая была тогда начальником Управления по спорту и еще каким-то комитетам, с просьбой отправить официальный запрос. Через два месяца одна книга вышла, а три другие так и не появились. Можно было бы ждать, если бы речь шла о художественной прозе или, например, об автобиографии. Но мои книги были посвящены конкретным турнирам и перестали бы быть актуальными с течением времени. Так что повод беспокоиться действительно был. Я снова отправился к Сивовой.

– Евгения Андреевна, я передал права, книг нет, а еще хуже то, что нет и возможности издавать мои книги на английском языке. Надо ведь что-то делать!

– Анатолий Евгеньевич, – женщина смотрела на меня очень внимательно, – неужели вы полагаете, что я найду у кого-то поддержку, если выйду с претензиями к этому издателю? Меня просто засмеют.

– Почему же? – Я сразу не понял.

– Понимаете, вы находитесь во второй группе авторов по отношению и уважению. Думаю, не надо говорить о том, кого мы относим к первой группе.

Разумеется, объяснения мне были не нужны.

– Этой первой группе, – продолжала Сивова, – все авторские платят сразу целиком и полностью. Второй – вашей группе – платят аванс перед выпуском книги, а потом и какие-то дивиденды в зависимости от тиража. Вы же что-то получили?

– Да, получаю авторские за первую книгу, а аванс получил за все четыре.

– Прекрасно. Есть еще третья группа авторов, которой Максвелл платит аванс, издает книги, а потом не платит ни копейки, утверждая, что продаж нет.

– Ах, вот как?! – Теперь я начал понимать бизнес англичанина.

– Это еще не все, – Сивова улыбнулась, – есть еще и четвертая – самая многочисленная группа, с которой подписывают договоры, книги выпускают, а денег не переводят. Совсем.

Теперь все стало окончательно понятно: заработок на основной массе обманутых авторов в разы перекрывал Максвеллу убытки, которые он терпел на оплате Брежневу огромных тиражей. А поскольку платил он первому лицу Советского государства исправно, ни у кого не было возможности предъявить претензии и свернуть на территории Советского Союза кипучую деятельность «Pergamon Press». Тут стоит добавить, что впоследствии Максвелл оказался во многом нечист на руку: его обвиняли в финансовых махинациях, в каких-то аферах с пенсионными отчислениями сотрудникам издательства. Да и история смерти медиамагната оказалась весьма загадочной. Однажды утром команда заметила его исчезновение с собственной яхты. Тело Максвелла обнаружили в открытом море, общественности объявили, что он скончался от сердечного приступа, в результате которого и упал за борт, но так ли это было на самом деле – неизвестно.

Но вернемся во Францию, которая подарила мне встречи, приправленные добрыми отношениями с хорошими людьми, а не желанием аферистов нажиться за чужой счет. В восемьдесят восьмом году на турнире в Бельфоре я познакомился с Жан-Полем Тузе. Он был большим поклонником Каспарова, и в момент знакомства мы с ним, честно говоря, никакой симпатии друг к другу не испытали. Тузе был организатором шахматных турниров и международным арбитром, он привел в свой родной Бельфор кубок мира, и, конечно, ему очень хотелось поднять престиж события матчем Карпов – Каспаров. Его начинания всячески поддерживал мэр города, который в то время занимал еще и пост министра обороны Франции. Мэр приехал на открытие турнира, а затем выбрал еще один день для званого обеда, на который пригласил Каспарова и меня. Но Гарри Кимович счел возможным для себя сначала опоздать на прием на сорок минут, а затем, не пробыв и получаса, удалиться. Конечно, французы посчитали такое поведение оскорбительным и совершенно недопустимым, а Жан-Поль с тех пор если и произносил фамилию Каспарова, то исключительно в ироническом ключе.

Зато мы с Тузе крепко подружились. Многим обязан я этому кудрявому рыжеватому великану, весившему все сто сорок килограммов. Был он при этом необычайно подвижным, активным, даже в чем-то агрессивным и ничуть не обладал плавностью и неторопливостью, обычно свойственной людям с крупным весом. Благодаря его усилиям после проведения турнира в восемьдесят восьмом шахматы в Бельфоре начали набирать популярность. Несколько сезонов я даже играл за команду этого города на чемпионате Франции, а в одном сезоне ко мне присоединился и Борис Васильевич Спасский. Поистине пути и дороги в спорте неисповедимы, как и в жизни. Кто бы мог предположить, что три последних года своей шахматной жизни за мою бывшую уральскую команду будет играть Корчной.

Что касается Жан-Поля, он стал моим менеджером – представителем во Франции и директором моей шахматной школы в Бельфоре. В ней до сих пор дела идут достаточно неплохо. Это отдельно стоящее, специально построенное для школы здание с красивыми большими окнами и богатейшей библиотекой. Я всегда с удовольствием там бываю, хотя с именем Тузе связано у меня много французских мест. Сколько дорог мы вместе проехали, сколько интересных путешествий совершили. Одно из особо памятных путешествий Париж – Онфлёр в Нормандии и бретанский Брест. Онфлёр полностью оправдывал свое название [9] – чудесный городок. Он действительно летом просто утопает в самых разных дивных цветах. Однако впечатления о нем могли стать моими последними впечатлениями в жизни. Ехали мы без особого плана. Хотели посмотреть Сен-Мало, Мон-Сен Мишель, но всё без конкретной цели. Надо было добраться до Бреста за пару дней, а останавливаться решили там, где понравится. Едем вдоль побережья, асфальтированная дорога превращается в грунтовую, освещение пропадает, кругом непроглядная темень. Спрашиваю у Тузе:

– А ты знаешь, где мы?

– Понятия не имею, – пожимает мой друг плечами, сохраняя олимпийское спокойствие.

– Давай посмотрим по карте. – Я почему-то волнуюсь, хотя мы никуда не опаздываем и можем позволить себе заблудиться.

– Да ладно, зачем нам карта? Едем и едем, куда-нибудь приедем. – И он продолжает путь по темной глуши. Во мне нарастает необъяснимое беспокойство. Я не подвластен панике и никоим образом не боюсь незнакомых мест, но в тот момент какая-то внезапная интуиция никак не давала мне покоя и заставила через несколько минут попросить:

– Слушай, давай остановимся!

Жан-Поль закатил глаза к небу: «Ох уж эти мне нервные шахматисты», – но выполнил мою просьбу. Выхожу из машины и сразу слышу громкий звук прибоя. Ни одного дорожного знака, ни одного предупреждения о грозном и смертельном тупике. А ведь стоим мы буквально в тридцати метрах от обрыва, где дорога заканчивается высоченным атлантическим валом, устремляясь с горы прямиком в океан. К счастью, провидение уберегло нас от падения и позволило насладиться еще многими красотами Франции: мощными башнями и фортом Сен-Мало, его совершенно поразительным кафедральным собором Святого Викентия, видами на острова Гран-Бе и Пти-Бе с могилой Шатобриана, всемирно известными отливами в Мон-Сен-Мишель и поездкой с востока Франции на самый запад к Бордо, рядом с которым раскинулся совершенно фантастический городок Подирак с собором, встроенным в скалу, и пещера Ласко в провинции Фуа, где были обнаружены уникальные для Европы наскальные рисунки. Мы могли бы их не увидеть, если бы не характер Тузе. Его девизом по жизни были известные строки, придуманные Кавериным: «Бороться и искать. Найти и не сдаваться». Подъехав к пещере и обнаружив объявление о том, что доступ посетителям сегодня закрыт, он не стал разворачиваться, а нашел служителя и так красочно и убедительно представил меня как великого чемпиона, которого уже лет десять обуревает желание увидеть рисунки в этой пещере, что сторож открыл вход для нас двоих.

– Ну, ты даешь! – восхитился я красноречием друга.

– Я еще и не такое могу, – отмахнулся Жан-Поль.

И не соврал. Он действительно мог многое. Например, выиграть суд у компании «Эйр Франс» и заставить гиганта платить по счетам. Летом девяносто девятого года Тузе пригласили поработать помощником арбитра в матче на звание чемпионки мира между Алисой Галяммовой и китаянкой Се Цзюнь. Он вылетал на вторую часть матча в Пекин, как обычно с французской стороны аэропорта в Базеле с пересадкой в Париже. Потом он утверждал, что во время регистрации ему, как мне когда-то в глуши в Бретани, явилось провидение, и внутренний голос начал настойчиво шептать, что зарегистрировали его с какой-то неохотой и так недоверчиво, что наверняка в Париже возникнут неприятности. Причем звучал этот внутренний голос настолько громко, что заставил его позвонить помощнику министра обороны и попросить прислать в парижский аэропорт журналистов. Почему так бывает? Как срабатывает это так называемое шестое чувство, мне неведомо, но знаю, что, как только Тузе подошел к стойке регистрации в Париже, ему объявили следующее:

– Вы не можете лететь по одному билету, месье!

– Что вы имеете в виду?

– Понимаете, – молодой работник авиакомпании смутился, – ваш вес…

– А что с ним не так?

– Вы, вы… довольно корпулентны, и мы не можем посадить вас на одно место.

– Ах, не можете! – Природная агрессивность и напористость Жан-Поля тут же вышли из-под контроля, и разразился грандиозный скандал, заснятый телевизионщиками, заранее приглашенными Тузе. Моего друга заставили купить второй билет, и пока он с комфортом добирался до Пекина, сюжет об этой вынужденной покупке показали телеканалы всего мира с подтекстом безоговорочного осуждения в адрес «Эйр Франс». В аэропорту Пекина его встречали с камерами как героя, устроили пресс-конференцию буквально на выходе из самолета, и в прямом эфире Жан-Поль пообещал заставить авиакомпанию признать свою непростительную ошибку. Надо заметить, что бросать своих слов на ветер мой друг не собирался. Во время полета он заснял на камеру полупустой самолет, в котором было такое количество свободных кресел, что немало пассажиров позволили себе с комфортом растянуться на рядах. Жан-Полю было что предъявить авиакомпании, и он подал в суд с требованием предоставить ему одному личный самолет рейсом Париж – Пекин и обратно. Причем это должен был быть не маленький частный джет, а огромный пассажирский лайнер.

Скандал вышел настолько грандиозным, получил такой большой резонанс, что «Эйр Франс» решила потушить его и не доводить дело до скандального процесса, интерес к которому обещал уничтожить репутацию авиакомпании, которую Тузе уже изрядно пошатнул. В итоге Жан-Поль подписал мировое соглашение, по условиям которого вся его семья (он, жена, дочь с мужем и внук) совершают за счет «Эйр Франс» кругосветное путешествие, останавливаясь там, где пожелают. А пожелало семейство Тузе посетить Америку, Гавайские острова и Японию. Удивительно, что, получив такие бонусы от своего немаленького веса, добившись равноправия, показав всему миру, что людей нельзя разделять по особенностям внешности, Жан-Поль в один отнюдь не прекрасный день решил всерьез заняться похуданием, и его настойчивое желание довести себя до совершенства оказалось таким стрессом для организма, что друг мой вскоре после этой решительной борьбы с лишним весом серьезно заболел и очень быстро умер. К счастью, он продолжается в своей дочери Стефании, которая блестяще вела его дела, была личным помощником и секретарем, подарила ему трех внуков. Жан-Поль живет в открытой нами шахматной школе Бельфора и будет жить в моей памяти столько, сколько мне отпущено свыше.

Я буду помнить и с удовольствием рассказывать занимательные истории о наших путешествиях. О том, как однажды мы оказались где-то в центре Франции в абсолютной глухомани без капли бензина в баке. Или о том, как у него украли восемь тысяч евро во время моего выступления в одном из самых фешенебельных отелей Парижа «Георг V» и отказали в какой-либо компенсации. Сколько удивительных моментов, сколько жизненных красок подарил мне Жан-Поль, и, конечно, именно он подарил мне ту Францию, которую я знаю и люблю.

В Париже живет еще один мой хороший друг – македонец Жан Павлевский. Родители его до последних своих дней жили в Скопье, а он в начале шестидесятых годов перебрался во Францию, где создал издательство экономической, политической и военной литературы под названием «Экономика». Бизнес оказался очень успешным, сейчас «Экономика» – одно из самых известных издательств в Европе в своей области. В свое время газета «Фигаро» одним из трех заветных желаний французского студента называла выпуск книги в «Экономике». Меня познакомил с Павлевским руководитель ВААП Николай Четвериков, у которого было много деловых связей в Германии и во Франции. Он понимал, что издательство у Жана не совсем моей направленности, но знал, что Павлевский любит Россию намного больше иных россиян и может глубоко заинтересоваться моей персоной. Действительно, не так много встречал я иностранцев, да и не только их, с таким трепетным, нежным и уважительным отношением к России. Не могу точно сказать, что конкретно заставило Жана настолько проникнуться нашей страной, но очевидно, что чем-то она его крепко зацепила. Ожидания Четверикова оправдались: Павлевский загорелся идеей издания моих шахматных трудов, и здесь дело пошло гораздо дальше пустых разговоров и обещаний. Мы очень плотно сотрудничали: подписывали контракты, выпускали книги. Так я оказался среди авторов издательства, в котором выпускали свои мемуары и научные военные труды все самые известные генералы Франции и даже Генеральный директор ЦРУ.

Будучи профессором Сорбонны, Жан познакомил меня со своим коллегой, с которым мы в соавторстве написали книгу по философии социальных наук, и книга имела большой успех не только во Франции, но и в Китае, который сейчас, с моей точки зрения, занимает первое место в мире по интересу к чтению. Нигде в мире не видел я таких огромных книжных магазинов – размером с «Центральный Детский мир» – как в Китае. Думаю, одной из причин их теперешнего господства на мировом рынке и развитой экономики является высокий уровень развития населения, который достигается именно чтением.

Но вернемся к путешествиям по Европе. Рассказывая о них, не могу не упомянуть Италию с ее дивными даламитами и раскинувшемся на подступах к ним величественным озером Гарда; с бурлящим жизнью Неаполем, захваченным в плен застывшей на века лавой Везувия; с дивной, немного провинциальной Флоренцией, в умопомрачительных музеях которой, впрочем, нет ничего провинциального; с покачивающейся на волнах Венецией, которая, несмотря на толпы туристов, всегда самобытна и величава, и, конечно же, с многоликим, завораживающим Римом, где все: и щебетание скворцов, и ненавязчивое журчание Тибра, и запах пасты с трюфелем, и дивные виды на площадь Венеции, на Колизей, на Ватикан, на замок Ангела, на площадь Навоны, на каждый уголок, наполненный дыханием истории, кружат голову, притягивают, завораживают, проникают в твое нутро и не отпускают уже никогда, живут в воспоминаниях, манят и заставляют мечтать о возвращении. А какой в Италии варят кофе – крепкий, терпкий, с той самой горчинкой, что не только не портит вкус, а делает его уникальным, неповторимым и абсолютно итальянским! Куда бы вы ни зашли в поисках чашки эспрессо, будь то дорогой столичный ресторан или небольшая таверна в горной деревушке, можете быть уверены: напиток вас не разочарует. Каждый следующий глоток сваренного в Италии кофе кажется самым лучшим, от него невозможно отказаться, вкус его не может надоесть, а потому остается только удивляться, какой же неуловимый секрет приготовления или обжаривания кофейных зерен удалось постичь жителям Апеннин. А мороженое! За шарик восхитительного джелатто итальянцам можно простить многое: и чрезмерную эмоциональность, и некоторую безалаберность, и частую безответственность, и неуемную горделивость, которая, бесспорно, бьет через край, но, черт возьми, она абсолютно оправданна. Кто еще может похвастаться Сикстинской капеллой, кто подарил миру да Винчи и Рафаэля, которые бередят душу, и Гуччи, и Версачи, которые радуют глаз? И пицца, и кофе, и мороженое, и еще столько всяких «и», что невозможно не возгордиться.

В первый раз Италия встретила меня в Милане в семьдесят пятом году на международном турнире, специально организованном после моего несостоявшегося матча с Фишером. Стоит упомянуть, что председатель Шахматной ассоциации Италии Николо Паладино – очень душевный, добрый, достаточно мягкий человек, внешне при этом напоминающий свирепого итальянского мафиози, – выдвигал Италию как страну-претендента на проведение моей встречи с Фишером, поэтому отступить от желания заполучить к себе чемпиона не захотел, нашел двух шахматных энтузиастов, а по совместительству успешных бизнесменов, которые своими вложениями так увеличили призовые, что миланский турнир мгновенно из никому не известного перешел в разряд элитных. Конечно, и я, и другие большие гроссмейстеры с удовольствием согласились принять в нем участие.

Я летел в Милан с легким сердцем, зная, что меня ждут теплый прием, приятный турнир с обещанным впоследствии недельным путешествием по стране, отличные условия проживания в пятизвездочной гостинице. Но никак не ожидал, что в отеле ждет меня практически трагедия для любого шахматиста в виде крайне неудобной подушки, и тем более не мог предполагать, что спасение я обрету в лице австрийских коммунистов. Подушка в гостинице «Леонардо да Винчи» была узкой, жесткой, буквально резиновой и очень длинной, размером на всю двуспальную кровать. Стоит ли сомневаться в том, что любому человеку важно высыпаться, а перед важным делом или событием важно вдвойне. Спортсмен без хорошего сна – не спортсмен, игрок – не игрок, а великий гроссмейстер, когда голова гудит, веки слипаются, а мысли путаются, запросто рискует превратиться в заурядного шахматиста. Настроение у меня было хуже некуда. Когда ты играешь в ранге чемпиона мира на турнире, где собрался весь цвет сильнейших игроков, тебя устроит только победа. И если понимаешь, что важнейшего условия для победы нет и не будет, естественно, впадаешь в уныние. На мое счастье, турнир был устроен по принципу отбора четырех сильнейших игроков, которые должны были играть между собой заключительные матчи. Я прошел в финальную часть, но за две предшествующие этому недели был совершенно вымотан отсутствием сна. И так случилось, что в этот момент из ЦК партии мне пришло указание в перерыве перед последними матчами слетать на пару дней на турнир в Австрию, организованный австрийской прокоммунистической газетой «Volkstimme», в издании которой Советский Союз принимал большое участие. Мне ничто не мешало выполнить «просьбу» из Москвы, однако организаторы итальянского турнира чрезвычайно обеспокоились моим намерением временно покинуть Милан, почему-то боялись, что я могу подвести их и не вернуться. Предположу, что подобные страхи были вызваны их собственным национальным характером, который по большей части ответственностью в соблюдении сроков и регламента не отличается.

Больше всех волновался Николо Паладино собственной персоной, который, не сдерживая темперамента, вопрошал не меня, а скорее Вселенную:

– Что будет, если ты не вернешься?! Спонсоры меня четвертуют!

– Николо, что за мысли?! Конечно, вернусь. У меня уже обратный билет на руках. Я не из тех людей, кто подводит, тем более в последний момент. Да и сам подумай: у вас такой важный турнир, здесь лучшие из лучших, я на первом месте перед финальными матчами. Разве я допущу, чтобы СМИ говорили о том, что Карпов сбежал.

– А если форс-мажор? Мамма миа! Мадонна! Санта Лючия! Нет, я должен быть уверен, что все будет хорошо. Я здесь с ума сойду. А если на границе проблема? Что я скажу мэру? Ты же знаешь, что он курирует турнир. Полечу с тобой, и точка. В конце концов, чем может быть плох уик-энд в Вене?

– Ты прав. Выходные в Вене упускать нельзя. Полетели.

Приезжаем в аэропорт: я, Николо и его жена Бруна, и на пограничном контроле выясняется, что у Паладино несколько дней назад закончился заграничный паспорт. Суббота. Ни один итальянец ни за какие уговоры не пойдет на работу в нерабочее время даже для того, чтобы срочно выдать новый паспорт президенту Шахматной ассоциации страны. Я, конечно, сочувствую Николо, который остается без уик-энда в австрийской столице, зато с волнениями по поводу моего возможного невозвращения, но говорю:

– Извини, Николо. Я должен лететь. Не думаю, что в субботу у тебя получится уладить формальности. А мне надо сесть в самолет. Если не прилечу, скандал в Австрии получится не менее грандиозным, чем если бы я не вернулся в Милан.

– Иди! – Мой любезный итальянский друг в бешенстве. Я удаляюсь, но слышу, как он продолжает громко и настойчиво что-то выговаривать пограничнику. Я не вижу, но точно знаю, что в ход идут и угрозы, и мольбы, и упреки, и, конечно же, жесты, уйма жестов руками, головой, даже ногами. Я готов поспорить, что Николо и топал ногами, и стучал кулаками по стойке, и чуть ли не тряс своего визави за грудки, но его прощальный окрик мне в спину: «Я тебя догоню!» – заставил меня улыбнуться, и только.

Каково же было мое изумление, когда уже через несколько минут они с женой меня действительно догнали. Не скрывая удивления, спрашиваю:

– Как тебе удалось?

– Проще простого, Анатолий, – Николо преисполнен горделивого итальянского самодовольства, – я убедил их.

– Но как?!

– Сказал, что если советский чемпион мира улетит в Вену без сопровождения, то не вернется на миланский турнир. Поэтому либо они выпускают меня, либо выделяют другого сопровождающего, либо самолично отправляются на ковер к мэру, а я умываю руки. – В его глазах пляшут веселые искорки. – Эти олухи выбрали меньшее из зол, так что мы здесь с тобой.

Не могу понять, что меня поражает больше: дар убеждения моего приятеля или лояльность итальянских пограничников. Не сдерживаюсь и спрашиваю:

– А что же ты будешь делать на австрийской границе?

Выслушиваю непереводимую игру слов и вижу жест, призванный означать: «Я лечу, а потом хоть потоп».

Потопа, к счастью, не случилось. Австрийские пограничники были озабочены наличием визы (она, к счастью, у Николо была), а не сроком действия паспорта, который они проглядели. Так что в Вену мы прибыли без дальнейших приключений. Возможно, это прозвучит смешно, но знающие люди меня поймут: самым приятным впечатлением от того турнира стали подушки в отеле, которые мне позволили за два дня, проведенных тогда в Австрии, выспаться и полностью восстановить силы. Я вернулся в Милан, выиграл турнир и снова обрел способность видеть прекрасное. А прекрасного организаторы предложили целый букет: Флоренцию, Рим, Тоскану. И все это по живописнейшим дорогам Италии с их пленительными природными пейзажами: яркая синь горных озер и белая пена на темных водах Адриатики, густая зелень лугов и теплая желтизна скал, усеянных уютными домиками. И, конечно, завораживающая архитектура каждого города, пленяющее искусство Галереи Уфицци, пугающее отсутствие ограждений на покатом спуске Пизанской башни. А потом снова Милан. И крыша Дуомо, и абсолютное восхищение белым мрамором пламенеющей готики. Изящные шпили, остроконечные башенки и множество скульптур устремлены в небо, а ты смотришь на все это великолепие и сам не можешь ответить себе на вопрос, что же тебя восхищает больше: созданные природой пейзажи или вылепленные человеческой рукой шедевры архитектуры. Сказать, что от той первой поездки в Италию я получил фантастические впечатления, – не сказать ничего. Любой эпитет кажется пресным и не соответствующим этой чудесной стране, в которую я впоследствии не раз возвращался.

Так, в восемьдесят первом году я играл с Корчным матч на первенство мира в Мерано. Организаторы турнира хотели привлечь к городу внимание общественности и вернуть курорту утраченную славу. Ведь в былые времена Мерано, расположенный в глубокой альпийской долине, был очень популярен у знати благодаря мягкому средиземноморскому климату и здоровому воздуху. Кроме того, Мерано из-за своего географического положения был и до сих пор остается яблочным центром всей Европы. Бывала в этой долине и Елизавета Баварская, известная миру под именем Сисси, и российские императоры. Надо отметить, что задуманное организаторам вполне удалось. Несколько лет назад мне довелось присутствовать на торжественном открытии нового железнодорожного пути Москва – Ницца, и дорога эта проходит с обязательной остановкой в Мерано. Приятно осознавать, что в некоторой степени мое участие в матче сорокалетней давности стало отправной точкой к этому событию.

А десять лет назад, в две тысячи одиннадцатом году, главным событием года в Мерано стало празднование тройного юбилея: тридцатилетие памятного матча, мое шестидесятилетие и семидесятилетие главного организатора того первенства, выдающегося архитектора, который отстроил современный Лейпциг, – Зигфрида Утенбергера.

В восемьдесят первом же на территории Италии все еще действовали так называемые «Красные бригады» – подпольная леворадикальная организация, которая наряду с агитацией и пропагандой использовала в своей деятельности и боевые ресурсы, и партизанские методы борьбы [10]. В связи с этим к делегациям на турнире была приставлена охрана, и не просто полиция, а карабинеры, которые обычно охраняли государственные организации и банки и у которых, в отличие от полицейских, было право стрелять без предупреждения. Признаюсь честно, зная об этом, каждый раз, когда приезжаю в Италию и вижу карабинера, стараюсь на всякий случай держаться от него подальше. Но тогда выхода не было: приходилось не просто соседствовать с ним, а соседствовать очень близко. Жили мы над Мерано на вилле в горах. Витиеватый серпантин с крутыми поворотами – при желании места лучше просто не придумать для внезапного нападения. Поэтому в моей машине рядом с водителем всегда путешествовал вооруженный карабинер. Присутствие в автомобиле человека с взведенным курком, конечно, спокойствия мне не прибавляло, особенно если учесть, что нервы мои и без этого находились в напряжении из-за важнейшего матча. Но следует признать, что осторожность организаторов не была чрезмерной. Примерно через год в Мерано все же произошел теракт – «Красные бригады» совершили вооруженное ограбление банка. Ну а мне пребывание в этом городе подарило следующий неожиданный жизненный опыт: я понял, что для хорошего сна мне необходимы не только мягкая и небольшая подушка, но и определенная влажность воздуха. Мучился я отсутствием сна несколько суток, не понимая причины. Надо было слышать возмущение членов делегации, когда я предположил, что дело во влажности, и попросил слить воду из имеющегося в доме бассейна. Милое ведь дело после рабочего дня попариться в сауне, не выходя из дома, а после сауны окунуться в бассейн. Но я почему-то интуитивно понимал, что дело именно во влажности, и был непреклонен:

– Проиграю – так и доложу, что это из-за ваших купаний. Сливаем воду, я спать не могу.

И слили, и сон вернулся, а я обнаружил, что никогда не смогу иметь дом с бассейном внутри. А еще подумал о том, что победы в крупных турнирах очень часто достаются мне не только благодаря собственным умениям и стечению обстоятельств, но и вопреки каким-то другим обстоятельствам, нередко приходится обходить углы, преодолевать препоны. И не важно, какие именно: миланские подушки, ранний крик петухов в Багио, препятствия со стороны партийных чиновников или иных «доброжелателей» – каждая мелочь может помешать в достижении наивысшего результата. Но, возможно, все это доказывает одно: в шахматах, как и в любом спорте, чтобы стать чемпионом, надо иметь не только талант и усердие, но и чемпионский характер – видеть цель, идти к ней и всегда уметь настоять на своем.

Кто знает, получилось бы у меня взять верх над Корчным, если бы я уступил желанию товарищей из делегации купаться в бассейне? Но победа состоялась. А после победы мне поступило приглашение от мэра Турина приехать с официальным визитом в этот город, где произошла забавная история, которая, наверное, нигде, кроме Италии, случиться не могла бы (разве что в Чикаго тридцатых годов). Официальный визит – это отнюдь не дружеская встреча в приватной обстановке. Это кортеж сопровождения, вручение медали почетного гражданина города, несколько сотен журналистов, присутствие работников посольства и, конечно, серьезная и внимательная охрана. И вот официальный обед со всеми вытекающими: сидим, неспешно беседуем, пытаясь не обращать внимания на постоянные вспышки фотокамер, разговариваем о возможности проведения турнира в Турине в будущем восемьдесят втором году, который, кстати, действительно состоялся, но, к сожалению, не стал постоянным событием. В это время в зал, тяжело дыша, буквально врывается полицейский и, срывая с себя фуражку, чуть не плача, спрашивает:

– Сеньоры, простите, чья машина… – называет марку и номерной знак.

– Моя, – откликается советский консул.

Полицейский белеет и, запинаясь, блеет:

– Понимаете, там! Бог мой, не знаю, как так получилось. Простите, сеньор! Не знаю, что теперь будет… – Бедняга чуть на колени не падает. Все начинают подозревать нечто ужасное и почти хором кричат:

– Что случилось?!

– Вскрыли багажник и вытащили запаску, – объявляет полицейский с таким видом, будто случилась по меньшей мере ядерная катастрофа, и добавляет сокрушенно (ведь для итальянца признание своей никчемности – худшее из зол): – И мы не смогли догнать воришек.

Беспокойство в зале быстро сменилось весельем, а я почувствовал, что именно в этот момент нахожусь в самом настоящем сердце Италии, где возможны такие на самом деле совершенно невозможные истории.

Не знаю, как можно остановиться и перестать рассказывать о Европе. Столько ее дорог пройдено, столько людей встречено, столько городов и весей изучено. Если бы я начал подробно описывать все свои путешествия, наверняка получилось бы собрание сочинений не меньше, чем у Ленина. Испания, Франция, Италия – моя безусловная любовь, но совершенно очарователен Амстердам, прекрасен Антверпен, сказочен Стокгольм, безупречно красив Мюнхен и совершенно очаровательна Вена. Возможность путешествовать и узнавать новое, на мой взгляд, одна из самых чудесных радостей современной жизни. И, к счастью, жизнь позволила мне сполна этой радостью насладиться.

Огромное количество поездок случилось, конечно, в семьдесят пятом году. Как только я стал чемпионом мира, меня пожелали видеть практически в каждом уголке планеты, но первыми такими уголками стали, конечно, родные места. За всю жизнь потом я не видел столько конвейеров, станков и цехов, сколько за те две недели, проведенные на Урале: Челябинский тракторный завод, Челябинский трубопрокатный, металлургический комбинат, автомобильный завод. Новосибирск, Красноярск и даже Якутск, и только потом Милан, Вена и Амстердам.

Не Европой единой

Позже познакомился я и с арабским миром. Первой страной, которую я посетил в конце восьмидесятых годов, стала Сирия. Было и удивительно, и приятно узнать, что в Дамаске с семьдесят пятого года действовал и продолжает действовать шахматный клуб моего имени и шахматная школа. И все ведущие шахматисты Сирии эту школу, что находится в центре Россотрудничества, прошли. Пример Сирии, очевидно, вдохновил и другие арабские страны. Свою школу я открыл в столице Египта, были планы на открытие двух школ в Александрии, причем одна из них должна была размещаться в одной из самых лучших в современном мире библиотек, построенной по проекту ЮНЕСКО в память об утраченной в пожаре печально известной Александрийской библиотеке. Жаль, что этим планам не суждено было сбыться. Буквально через несколько месяцев после моего визита в Александрию скоропостижно скончался президент Шахматной федерации Египта, который был основной движущей силой этого проекта. Невозможно выстроить процесс без заинтересованных в результате людей. Подозреваю, что и открытая в Каире школа перестала существовать.

Честно говоря, жаль, что не удалось в Египте добраться до Луксора, где прекрасно сохранились древние памятники различных эпох и цивилизаций. Луксор – действительно кладезь достопримечательностей: некрополи, гробницы фараонов, простоявшие многие тысячи лет, храмы, мечети, сфинксы. Об этом древнем чуде с восторгом рассказывал мне Никита Михалков, с которым мы совершенно случайно оказались вместе в Каире и по приглашению посла девятого декабря девяносто второго года присутствовали при знаковом историческом моменте: смене флага на здании посольства с советского на российский. Помню, как Никита Сергеевич говорил о том, что я обязательно должен добраться до Луксора, который разделен на две части – древнюю и современную – величественным Нилом. Я на самом деле загорелся и проникся желанием, но пока осуществить задуманное не удалось: слишком сложен и неблизок путь в верховья Нила. А что касается самого Нила, чья речная система считается одной из самых протяженных в мире, то, честно говоря, наблюдая за его течением в Каире, назвать его великим довольно сложно. А ведь от Каира до устья реки всего каких-то триста километров. Тогда, глядя на реку, я вспомнил свое путешествие в семьдесят пятом году в колхоз напротив Якутска, где работала Герой Социалистического Труда Новгородова, которой удалось вырастить в той местности огурцы и помидоры. За обедом на берегу Лены колхозники рассказали мне, что во время половодья река разливается в ширину на тридцать километров, а от Якутска до Северного Ледовитого океана виться реке еще километров восемьсот. Вот и думай теперь, какие реки великие.

В арабских странах, к сожалению, ничего не получилось, и с открытием моих шахматных школ в Марокко тоже. Хотя все шло к тому, что там могла быть организована фундаментальная, очень качественная и серьезная сеть шахматных клубов. В девяностом году я готовился к матчу с Каспаровым в Агадире, посол России попросил меня приехать в Рабат и познакомиться с наследным принцем, который был председателем Олимпийского комитета Марокко. Сейчас Мухаммед Шестой уже король, и он не просто правит, а работает в полную силу, как когда-то его отец, демонстрируя всему миру, что королевская власть в стране вовсе не номинальна, а по-настоящему правомерна. После знакомства с принцем я стал бывать в Марокко, несколько раз проходили различные выставки, во время одной из которых я познакомился с необыкновенной женщиной – министром спорта и олимпийской чемпионкой в легкой атлетике. Я никак не ожидал, что в ответ на мое предложение открыть в Марокко несколько шахматных школ она окликнет своего помощника и скажет ему:

– Принесите макеты!

Через минуту стол передо мной был устлан чертежами, а министр увлеченно рассказывала:

– Мы планируем построить в двадцати городах страны вот такие спортивные центры: футбольный стадион, бассейн и семь павильонов. Сейчас я как раз размышляю, чем же заполнить эти здания. Почему бы не сделать один из павильонов шахматным? Что скажете?

Что я мог сказать в ответ на такое потрясающее предложение? Однако сдержал восторг и сказал осторожно:

– Надеюсь, вы понимаете, что Шахматная федерация в Марокко пока не слишком сильна. Вряд ли у нее хватит средств на такую масштабную деятельность. Как обеспечить работу павильонов? Нужны тренеры и бюджет на их содержание.

– Не беспокойтесь! Государство готово взять на себя расходы по оплате двух тренеров в каждом из двадцати павильонов.

Это было совершенно фантастическое предложение не только для Марокко, но и для любой другой страны. Воодушевленный, я позвонил президенту Шахматной федерации Марокко и рассказал о программе, которую готово спонсировать Министерство спорта. Тот, разумеется, выразил бурную радость, обещал любую поддержку и отсыпал кучу лестных, но, скорее всего, отнюдь не искренних комплиментов. Почему не искренних? Да потому что происходило все это в разгар моей борьбы с Кирсаном Илюмжиновым за кресло президента ФИДЕ, и буквально через несколько недель этот «милый человек» продал моему сопернику голос Марокко за пять тысяч долларов. Подлость и крайняя глупость. Ведь если бы программа шахматных клубов состоялась, он легко мог бы зарабатывать на них эти деньги. Но зачем смотреть вперед, зачем поступать порядочно, когда прямо сейчас можно сорвать куш одним всего лишь нажатием нужной кнопки. Впрочем, мой обидчик не ожидал, что его поступок так сильно заденет меня, потому что, отдав свой голос против, подошел и, чуть ли не кланяясь, спросил как ни в чем не бывало:

– Так что там с программой клубов? Когда начинаем?

Едва удостоив его пренебрежительным взглядом, я процедил, не стесняясь в выражениях:

– С гнидами не работаю. Пошел вон!

Конечно, мое разочарование в одном марокканце не испортило моих впечатлений от богатства культуры его страны, от запаха пряностей, от силуэтов обожженных солнцем священных мечетей и роскошных дворцов.

Произвел на меня впечатление и Багдад, где за год до начала войны я открывал шахматный клуб. Сквозные айваны во всю высоту здания Золотой мечети, развалины Вавилона, где даже пыль кажется чем-то особенным, монумент «Мечи Кадиссии», который впоследствии неоднократно, но безуспешно пытались уничтожить американские солдаты, и шикарный отель, в котором на полу при входе по приказу Саддама Хусейна мозаикой был выложен портрет Джорджа Буша, и удушающая жара, спастись от которой некоторые постояльцы гостиницы пытались в бассейне, не задумываясь о том, что выйти по горячей лестнице, держась за раскаленные солнцем поручни, у них не получится.

Совершенно незабываемые ощущения подарила мне главная достопримечательность Иордании – Петра – город, целиком вытесанный из камня и объявленный ЮНЕСКО одним из новых семи чудес света. Идешь к городу сквозь узкое ущелье и представляешь, как в древние времена жители Петры, подобно спартанцам, отражали атаки неприятелей. И удивляешься тому, какими серьезными инженерными знаниями обладали древние набатейцы, чтобы построить город в столь труднодоступном месте и снабдить его разумными системами канализации и водопровода с применением дамб, цистерн и акведуков. В какой-то момент возникает чувство, что идти по горному ущелью придется вечно, но неожиданно оно резко заканчивается, и твоим глазам открывается знаменитая «Сокровищница фараона». И ты стоишь сраженный, и все внутри тебя буквально трепещет от вопроса: как, ну как вообще возможно выдолбить из камня сооружение такой высоты, когда кругом на сотни километров нет хоть сколько-нибудь пригодного материала для возведения строительных лесов.

Особые воспоминания подарило мне и купание в Мертвом море. Я знал, конечно, что в его жутко соленую воду ни в коем случае нельзя нырять, но ни о каких других тонкостях меня никто не предупреждал. Обрадованный возможностью окунуться в знаменитое море, я лег на живот и тут же почувствовал, что попал в плен: ни опустить ноги и встать, ни перевернуться на спину просто не могу. Еле-еле в таком положении подплыл к берегу и попросил меня вытащить. Я, конечно, верю ученым, которые считают грязи Мертвого моря лечебными, но думаю, что постигать их эффект намного проще все-таки вне самого моря. Тем более что в каждой гостинице есть бассейны с водой из Мертвого моря, где концентрация соли и плотность жидкости намного меньше.

Арабский мир не может не поразить любого человека другой культуры. Он завораживает и притягивает, он интересен и манящ, но при этом до конца не постигаем. Он остается чужим. Как до конца непонятными остаются и люди. Другая манера общения, другие договоренности, другие ценности. Но, несмотря на это, в Иордании, например, всегда с большим почтением относятся к выставкам российской промышленности, науки и образования, они никогда не остаются без внимания высших лиц государства. Бывает, что выставку посещает сам король. В Сирии существует Ассоциация выпускников советских вузов, с которыми мне довелось встречаться. Я был поражен, когда на встречу пришло несколько сотен человек, эта цифра казалась мне огромной, но на самом деле членов Ассоциации несколько тысяч. Да и в Марокко два заместителя мэра Рабата когда-то учились инженерному делу в Советском Союзе.

Довольно тесные связи сейчас существуют у меня с Тунисом. В октябре двадцатого года там должен был пройти детско-юношеский шахматный кубок среди арабских стран, но, к сожалению, из-за пандемии мероприятие пришлось перенести. Однако сотрудничество с франко-марокканской туристической компанией Tui продолжается. Все идет к тому, что очень скоро в Тунисе откроются летние детские шахматные спортивные лагеря для российских ребят. Интересно, что президент компании когда-то не имел никакого отношения к туристическому бизнесу, работал наемным служащим на довольно высокой должности в банке, получал очень достойную зарплату и мог бы спокойно заниматься до пенсии банковскими операциями. Но такая жизнь казалась ему пресной и скучной. И однажды он сделал решительный шаг: уволился с работы и, взяв сбережения, отправился путешествовать по миру. И во время странствий обнаружил, что его призвание – отнюдь не финансы, а туризм. Вернувшись на родину, он благодаря связям в финансовом мире взял кредит на хороших условиях и открыл свою туристическую компанию, которая процветает и успешно развивается. Любопытно, что женился этот человек на девушке из Белоруссии, а дети его говорят по-русски.

Хэллоу, Америка!

Жизнь постоянно сталкивает с интересными людьми. Поездки дарят новые впечатления. А бывает так, что в захватывающие путешествия тебя как раз приглашают интересные люди, с которыми едва познакомился. Так, в семьдесят девятом году в Москву приехал довольно странный человек – законченный авантюрист с фантастическими связями – американец Шайло Квин, проживавший в Монреале. Не знаю точно, кем он был по национальности, но по последовавшим за этим знакомством событиям предполагаю, что без еврейской предпринимательской жилки дело в его генах не обошлось. Сам он называл себя американцем. Интерес его к моей персоне был вызван горячим желанием устроить все-таки мой матч с Фишером. Пробивной характер и возможности Квина стали очевидны уже во время первой встречи, когда ему удалось без всяких сложностей проехать ко мне на тренировочную базу в Новогорске, где в одной из частей располагались Высшие курсы гражданской обороны, которые считались режимным объектом. Я, впрочем, этого не знал, когда предложил Шайло приехать, но об этом уже через пять минут, после того как Квин появился у меня на пороге, нам объявил директор базы, чрезвычайно взволнованный появлением канадца на режимном объекте.

– Что вы делаете, товарищи?! Нарушаете же!

– Почему нарушаем? Просто сидим разговариваем

– Так нельзя здесь! Иностранец в закрытой зоне. Меня же уволят.

Мы с Шайло понимающе переглянулись, и я посоветовал директору:

– Не кричите – и никто не узнает. Целее будете.

Как только инцидент был улажен, Квин принялся демонстрировать мне значимость своей персоны, показывая свои фотографии с премьер-министром Канады и другими сильными и известными личностями. Он говорил о моем будущем матче с Фишером так, будто ему осталось согласовать исключительно мелкие незначительные детали и встреча состоится буквально завтра.

– Погоди, Шайло, – остановил я этот фейерверк соблазнительных красок. – Поверь моему опыту, с Бобби так просто не получится, но мы, конечно, можем строить планы и обсуждать, пытаться что-то сделать. Тем более что я совсем скоро лечу на турнир в Монреаль. Там и встретимся, еще раз поговорим.

– В Монреаль? – Квин расплылся в улыбке. – Это шикарно! А что скажешь, если потом прокатимся по Америке? Или лучше пролетим: Вегас, Лос-Анджелес и Нью-Йорк, а? Что скажешь? Как идея?

– Идея хорошая. – Надо признаться, что до этого в Америке я был только на турнире в Сан-Антонио, где помимо игры были у меня еще два выступления. Но страну я не видел, поэтому, конечно, мне было любопытно. – Давай попробуем. Если мне разрешат увеличить срок командировки и из Канады лететь в Америку, то я только за.

– Я пришлю тебе официальную программу. Должны выпустить без проблем. Тем более что Лос-Анджелес будет принимать Олимпиаду. Вашим должна понравиться твоя встреча с мэром Города ангелов.

– А ты и с ним знаком? – Я удивился, не предполагая, сколько еще удивительных доказательств своего огромного круга общения предоставит мне новый знакомый.

– Обижаешь! – широко улыбнулся Шайло.

Как он и предполагал, отпустили меня без всяких препон, и вскоре он уже встречал меня в Монреале. Турнир должен был пройти в одном из павильонов, построенных к Промышленной выставке шестьдесят седьмого года. Кстати, стоит заметить, что Монреаль отличился самым невыгодным использованием объектов, построенных к таким событиям, как выставка или Олимпиада семьдесят шестого года. Так, например, в Москве и во многих других городах Олимпийские деревни строили с планами впоследствии сделать из них жилые районы, а в спортивных объектах открывались профильные спортивные кружки и школы. Но в Канаде почему-то об этом не подумали. И выставочные павильоны, построенные на живописном острове в центре Монреаля, бо2льшую часть времени пустовали. Чтобы хоть как-то оправдать содержание построек, решили, в частности, провести там наш шахматный турнир. Место действительно было очень красивым, одно удовольствие предаваться любимой игре там, где все радует душу и глаз. Единственный недостаток острова – располагался он довольно далеко от гостиницы, в которой мы остановились. Мы с приставленным ко мне офицером госбезопасности рассчитывали добираться на автобусе минут за пятнадцать-двадцать, о чем я и сообщил Шайло в ответ на его вопрос о том, как мы собираемся передвигаться по городу.

– На автобусе? – Его юркие глаза стали похожи на блюдца. – Какой автобус? Это же жутко неудобно! Я не понял, ты чемпион мира или где?

– Шайло, да ничего страшного. И при чем здесь чемпионство. Поверь, я прекрасно езжу на городском транспорте. Что тут такого? – Я пожал плечами, считая разговор исчерпанным. Но к тому времени я еще мало знал Квина. Он сдаваться не собирался:

– Все! Все здесь такого! Никуда это не годится, и точка. У тебя есть права?

– У меня есть, – откликнулся офицер.

– И прекрасно. Будете ездить на своей машине без всяких остановок.

На следующей неделе он отвез нас к своему приятелю – владельцу компании по аренде автомобилей – и гневно докладывал тому о бессовестной и непростительной оплошности организаторов турнира, которые заставляют чемпиона мира передвигаться на автобусе.

– Мы должны это исправить, ты понимаешь? Что подумает мистер Карпов о нашей стране?

Видимо, владелец прокатного агентства был патриотом и очень хотел представить Канаду в выгодном свете, потому что уже через пять минут нам совершенно бесплатно был предоставлен личный автомобиль на все время турнира.

Монреальский турнир проходил весной семьдесят девятого года, оставалось несколько месяцев до вступления Советских войск в Афганистан и до объявления бойкота московской Олимпиаде‐80. А тогда весь мир еще готовился к будущим играм в Союзе. И американский миллиардер Арманд Хаммер предложил нашему Олимпийскому комитету две программы (нумизматическую и филателистическую) по наращиванию средств на проведение Олимпиады. Тогда по его плану начали выпускать малым тиражом олимпийские марки в малых листах, что было огромной редкостью – всего двадцать марок в листе с особым оформлением. Назывались листы «Золотое кольцо Москвы», а номинал каждой марки был полтора рубля, из которых пятьдесят копеек отправлялись в пользу Олимпийского комитета. Продавались эти марки, разумеется, и за валюту по совершенно фантастическим ценам. Так я по специальному разрешению министра связи купил в свою коллекцию лист таких марок за, как сейчас помню, восемьсот шестьдесят восемь рублей – сумасшедшие деньги по тем временам, но что поделать – каждый серьезный коллекционер немного сумасшедший. Кроме марок наладили выпуск золотых и платиновых монет с номиналом сто и сто пятьдесят рублей соответственно. Выпускали и серебряные монеты, которые, в отличие от золотых и платиновых, все-таки можно было купить, но только лишь по специальным разнарядкам центрального банка. И вот я вижу набор таких серебряных монет в витрине небольшого магазинчика в Монреале. Конечно, не удержавшись, останавливаюсь и начинаю рассматривать.

– Что тебя заинтересовало? – тут же интересуется Квин.

– Видишь, – показываю на набор за стеклом, – серебряные монеты будущей московской Олимпиады. У нас их невозможно купить.

– И здесь покупать не вздумай! – решительно обрывает он.

– Почему?

– Не покупай, говорю! Идем! – И тянет меня внутрь лавочки. Там живо просит продавца позвать владельца и, как только владелец появляется перед нами, бросается в атаку, не дав человеку ни открыть рта, ни подумать хотя бы на две секунды вперед:

– Знаете ли вы, что в Монреале завтра открывается наиважнейший Международный шахматный турнир, на который съехался весь цвет мировых шахмат? Чемпион мира Анатолий Карпов к вашим услугам, – представляет он меня, и пока мы с владельцем магазина жмем друг другу руки, Шайло продолжает воплощать в жизнь свой план: – Только представьте: открытие турнира освещают все мировые СМИ, присутствуют мэр Монреаля и другие официальные лица. И вот на глазах у всех под прицелом телекамер ведущих информационных агентств вы выходите на сцену и дарите участникам турнира памятные призы – наборы серебряных монет московской Олимпиады. Это фурор! Лучшей рекламы вашему бизнесу нельзя и придумать.

Речь Квина настолько вдохновенна, что сомневаться в ее правдивости не приходится. Владелец магазина, зачарованный нарисованным виде2нием, все же переспрашивает:

– Я лично смогу выйти на сцену и вручить?

– Конечно! Я обо всем договорюсь с организаторами, вам не о чем волноваться. – На мгновение мне показалось, что в доказательство Квин сейчас достанет свое фото с премьер-министром, но этого не случилось. Зато случилось так, что все участники турнира, и я в том числе, на следующий день стали счастливыми обладателями драгоценных наборов.

В Канаде Квин познакомил меня с владельцами хоккейного клуба «Monreal Canadians», который в те годы был необычайно силен и выигрывал Кубок Стэнли если не в каждом сезоне, то через сезон точно. Перед встречей на стадионе я знал об этих людях только то, что рассказал мне Шайло: солидные пожилые ирландцы по фамилии Молсон. Он – сенатор, она – достойная жена своего мужа: строгость, сдержанность, невозмутимость. Познакомились в ложе, обменялись любезностями, стали смотреть матч, и в какой-то момент защитник их команды ошибся и пропустил шайбу в свои ворота. И что же делает сдержанная почтенная старушка? Вставляет два пальца в рот, оглушительно свистит и еще более громко кричит все, что она думает о нерадивом игроке. Барьеры сняты. Оказалось, что нет в этих милых людях ни строгости, ни напыщенности. Впоследствии, всякий раз бывая в Канаде, я обязательно приходил на матч и был объявлен счастливой звездой для команды. Ведь мое присутствие на трибуне означало обязательный выигрыш. Однажды команду постигла серия неудач в виде пяти проигрышей подряд. Наверное, был какой-то внутренний, а возможно, и внешний кризис. И вот на шестую игру приехал я, и «Canadians» наконец выиграли, а владельцы после этого решительно заявили, что я просто обязан все бросить, поселиться в Канаде и не пропускать больше ни одного матча их команды. Наверное, это счастливое совпадение тоже сыграло свою роль в том, что у меня с семьей Молсонов сложились добрые отношения. Такими же простыми и «близкими к народу» оказались и двое сыновей пожилой четы. Старший сын пошел по стопам отца и занимался политикой, младший был бизнесменом и регулярно приводил на матчи уже своих мальчишек. Однажды, не увидев на трибуне молодое поколение, я поинтересовался причиной отсутствия детей.

– Наказаны, – спокойно ответил их отец. – Будут хорошо учиться – будут ходить на хоккей.

Помню и ответ его жены, когда я предположил, что встретиться за обедом им, наверное, будет удобно в субботу.

– Нет-нет, – торопливо сказала она. – Только не в выходные. В выходные прислуга отдыхает, и я сама занимаюсь хозяйством. – Занимается хозяйством женщина, семье которой принадлежит несколько успешных бизнесов (хоккейный клуб, стадион, пивной завод и завод по производству ирландского виски и еще какие-то более мелкие предприятия, приносящие, однако, стабильный доход). И она не просто работает, а делает это с удовольствием и с удовольствием об этом говорит.

Полагаю, многим нашим олигархам есть чему поучиться у канадских миллиардеров и по части воспитания детей, и в стиле общения с подчиненными.

Я очень благодарен Квину и за это чудесное знакомство, и за волшебные прогулки по Монреалю, за это наполнение французскими традициями с американским акцентом. В Монреале удивительно чувствуется европейский дух, но в то же время отчетливо ощущается атмосфера западного континента. С одной стороны, совершенно не свойственная Соединенным Штатам изысканная кухня с обязательным вином в ресторанах, с другой – индейские тотемные столбы в Ботаническом саду. Католические церкви старого города вступают в полемику с современными деловыми кварталами. В Монреале возникает очень приятное ощущение, что это город, построенный для людей. В нем чувствуется радость, в его воздухе ловишь ароматы жизни, в нем хочется дышать полной грудью и никуда не спешить.

Всегда возвращаюсь в Монреаль с удовольствием, а тогда, в семьдесят девятом, меня ожидало знакомство с Лос-Анджелесом. Прибыли мы туда аккурат в те дни, когда Соединенные Штаты единственный раз в истории накрыл настоящий нефтяной кризис. Найти такси – да любую машину с полным баком – было совершенно нереальным. Нереальным для кого угодно, но только не для Шайло Квина, который нашел такой автомобиль, не выходя из аэропорта, всего за час. Два дня, которые мы провели в Лос-Анджелесе, ездили как короли: буквально единственные на широченных дорогах огромного мегаполиса. Жили тоже по-царски в шикарной гостинице, номера в которой Шайло заполучил бесплатно, переговорив о чем-то за закрытыми дверями в кабинете менеджера отеля по связям с общественностью. Скорее всего, опять же рассказал тому, как престижно принимать у себя в гостях чемпиона мира по шахматам.

Заселились в номера, спрашиваю у Шайло:

– Какая у нас программа? – Помню о том, что он грозился прислать подробный план поездки, чтобы мне разрешили удлинить командировку. Квин же пожимает плечами и как ни в чем не бывало сообщает, что пока не знает, но сейчас все организует. И действительно организовал: и встречу с мэром города, и поездку в Санта-Монику, которая была мне очень интересна с исторической точки зрения. Там в шестьдесят третьем и в шестьдесят пятом годах проходили очень крупные шахматные турниры, которые назывались «Кубок Пятигорского». Пятигорский был очень известным музыкантом с русскими корнями, а его русская жена была большой поклонницей шахмат. Она и уговорила мужа и общественность Санта-Моники провести турниры, в которых играли сильнейшие гроссмейстеры: Спасский, Петросян, Фишер. Конечно, мне хотелось взглянуть на это знаковое место. Город оказался симпатичным, отлично благоустроенным, приятно освежающим океанским воздухом после Лос-Анджелеса, показавшегося мне душным и каким-то разбросанным и несуразным.

Но простить Лос-Анджелесу его недостатки можно хотя бы за то, что в нем расположен Голливуд. Вряд ли найдется на земле человек, который станет утверждать, что поездка на «фабрику грез» его нисколько не впечатлила. Мне, во всяком случае, этот вояж показался весьма интересным. Впечатляющие аттракционы, возможность повторить реальные трюки из кино, знакомства с актерами – все это возвращает в детство, дарит приятные минуты и доставляет удовольствие.

После Лос-Анджелеса мы отправились в Лас-Вегас. Тогда игровая инфраструктура города еще не была развита настолько сильно, как сейчас. Но предпосылки, конечно, были, существовало понимание, что город в скором времени станет мировой столицей игорного бизнеса. Свой трюк с бесплатным получением номеров Шайло проделал в одном из лучших и на сегодняшний день отелей Лас-Вегаса «Ceaser`s Palace». Мой совершенно шикарный номер был полностью обит красным бархатом, а на одной из бархатных стен значилось, что цена его составляет девяносто долларов. Вечером за ужином интересуюсь у менеджера отеля:

– Скажите, чем объясняется столь демократичная ценовая политика отеля? Я – путешественник со стажем и могу себе представить, что средняя цена подобного номера в любой гостинице будет триста-четыреста долларов за ночь, никак не меньше.

– Вы в Лас-Вегасе, сэр. Сюда приезжают не отдыхать в номерах, а играть в казино. Отель переживет, если постояльцы будут получать номера практически даром, лишь бы они оставляли свои деньги в казино. Чем больше народа приедет, тем больше мы заработаем. И цена номеров – не единственный рекламный трюк. Каждый отель пытается придумать что-то свое.

– А что придумали вы?

– Несколько раз в сутки все посетители нашего казино получают бокал бесплатного шампанского, и, поверьте, неплохого. Можете проверить, если хотите.

Проверять я не стал. В отличие от многих людей мне атмосфера казино не кажется возбуждающей. Саму систему отъема денег у людей я считаю глубоко несимпатичной и неправильной. Да, я очень люблю играть в карты. Делаю это профессионально, выигрываю соревнования, но очень редко играю на деньги. Двадцать лет подряд я проводил три недели в Монте-Карло, играя в ежегодном турнире. От здания, где проходили соревнования, до всемирно известного казино метров двадцать пять – тридцать, которые за двадцать лет я преодолел всего один раз для того, чтобы сесть за стол и сыграть партию в блек-джек. В остальном ходил только наблюдать за игрой. Составить компанию друзьям я никогда не отказывался. Почему бы и нет, если они этого хотят. Помню, что очень любил наведываться в казино Флоренсио Кампоманес, у которого была своя система игры. И надо признать, что система эта работала, он выигрывал, и, бывало, выигрывал довольно много. Человеком Кампоманес был довольно резким, а потому и систему построил жесткую, о которой говорил так:

– Казино – система приливов и отливов. Если чувствуешь, что не поймал волну – уходи, сколько бы ни проиграл. Не пытайся отыграться – не выйдет. А если ощущаешь себя на гребне – плыви, но будь очень внимателен, упустишь момент отлива – захлебнешься.

Полагаю, что при желании я тоже мог бы выработать некую схему и, возможно, сорвать куш. Если у человека хорошо работают логика и аналитика, фортуна в блек-джеке обязательно ему улыбнется. Но такого желания я никогда не испытывал.

Гораздо интереснее игорных страстей мне показалось предложение провести шахматный матч с чемпионом Соединенных Штатов Уолтером Брауном, который одновременно с нами приехал в Лас-Вегас. Управляющие нашей гостиницы загорелись идеей, тут же объявили, что казино «Ceaser`s Palace» выступит спонсором этой встречи. По-моему, глаза менеджера от вдохновения будущими дивидендами стали похожи на табло однорукого бандита, в окошках которого загорелся джекпот.

– Мы сейчас же договоримся с Уолтером. Несколько дней рекламной кампании – и можно играть. Что скажете?

Даже Шайло, который легко ввязывался в любую авантюру, понимал, что с места в карьер, учитывая советские порядки, эту затею не осуществить. Он молчал, а я вежливо, но настойчиво принялся остужать пыл управляющего:

– Раньше чем через два месяца ничего не получится. Да и это – самый ранний срок.

– Да почему же?

– Нужна подготовка.

– Кому? Вам? Вы так долго готовитесь к каждому матчу?

– Нет, не мне, а вообще.

Мне сложно было объяснить американцу, что означает это советское «вообще». Он сделал вид, что вошел в положение, и обещал сообщить заранее о согласованной с Брауном дате. Я ответил, что буду ждать. На том и порешили. Впоследствии мне действительно звонили несколько раз в Москву и говорили, что матч может состояться через неделю. И каждый раз мне приходилось напоминать, что я должен быть предупрежден о предполагаемой дате минимум за два месяца. Возможно, американская сторона сочла это надуманным капризом, так как звонки прекратились. Но у меня не было возможности предложить им другой вариант. В то время Министерство спорта выпустило разнарядку сократить всем зарубежные поездки на десять процентов. С моей точки зрения в отношении шахмат это было совсем не разумно. В международных турнирах все расходы брали на себя организаторы, победители получали денежные призы, а советские шахматисты, которые часто становились победителями, часть своего приза в обязательном порядке отдавали государству. Так что, сокращая наши поездки, государство лишало себя источника дохода. Однако министерству было удобнее всех обеспечить равными правами, чтобы никто не выяснял отношения и не вступал в конфликт. Официальный план мероприятий должен был выглядеть одинаково для всех видов спорта, а включать в свой «неофициальный» план что-то дополнительное можно было не позже, чем за два месяца до события. Объяснять все эти тонкости американской стороне мне казалось лишним, хотя идея матча с Брауном была привлекательной. Тем более что Уолтер был очень симпатичным человеком с сильной жизненной позицией, от которой никогда не отступал. Так, он был рьяным противником войны во Вьетнаме и, как только США ввели туда свои войска, уехал в Австралию и выступал за эту страну до окончания войны. Я бы с удовольствием померился с ним силами за шахматной доской, но чего не случилось – того не случилось.

А случилась тогда в Лас-Вегасе другая удивительная встреча. На верхних этажах отеля были апартаменты человека, со, скажем так, сложной репутацией – миллиардера Говарда Хьюза. Не знаю, был ли он владельцем гостиницы и казино. Вполне возможно. Знаю, что ходили слухи о его участии в заговоре против Кеннеди, а кроме того, поговаривали, что к его делам имеет какое-то отношение Фрэнк Синатра. У меня нет ни доказательств этим слухам, ни опровержений, но концерты в «Ceaser`s Palace» Синатра давал регулярно, и очередное его выступление как раз совпало с моим пребыванием в отеле. Менеджер пригласил меня на концерт, и утром перед выступлением в одной из витрин я увидел совершенно замечательные шахматы, очень красивые и достаточно дорогие. Вспомнив об афере Квина с монетами в Монреале, тут же предлагаю ему:

– Может быть, купим эти шахматы и договоримся с менеджером, что я выйду на сцену после концерта и вручу Синатре памятный подарок?

– Договоримся, – тут же радуется Шайло, – но покупать не будем.

Естественно, он отправился к управляющему, в красках описал тому, как чудесно будут выглядеть вместе на сцене известный американский певец и советский чемпион мира, и вернулся за шахматами с чеком от отеля.

Слушать концерт довелось мне в специальной королевской ложе. Помню, что менеджер спросил меня:

– Вы знаете, какие люди здесь обычно сидят?

– Догадываюсь. Главы государств, официальные лица, известные личности.

– Верно. Но не только они. – Управляющий сделал загадочную паузу. – Чести сидеть в этой ложе мы удостаиваем клиентов, которые оставили в нашем казино более восьмисот тысяч долларов. До вас, например, здесь сидел арабский шейх, проигравший миллион двести.

Что я мог на это ответить? Что способность некоторых людей сорить деньгами меня удивляет? Да, это так. Но в тот момент меня больше удивлял, конечно, великолепный голос Синатры. Он пел, практически не делая пауз между композициями, при этом, в отличие от представителей советской эстрады, не использовал никакой фонограммы. А ведь был он уже к тому времени немолодым человеком, но не щадил себя, не делал никакой скидки на свой возраст и необыкновенную популярность. Зритель наверняка простил бы любимому артисту несколько песен под фанеру, но Синатра, очевидно, слишком уважал своего зрителя, чтобы предлагать ему пустышку вместо живого звука. То, что работал артист, не делая себе никаких поблажек, было и слышно по голосу, и видно по тому, каким уставшим и вымотанным выглядел он после концерта. Скорее всего, если бы не врученные шахматы, он бы ушел отдыхать, но подарок вылился в очень теплую встречу. Выяснилось, что шахматами певец интересуется, как и многими другими областями жизни, о которых говорил он просто, без всякой напыщенности и апломба. Не строил из себя звезду и ни в коем случае не делал вид, что общение с нами – одолжение с его стороны.

А сувенирные шахматы после смерти Синатры были проданы с аукциона за приличную сумму в несколько тысяч долларов. Полагаю, что цену лоту прибавило и то, что вручил их великому «бархатному» тембру чемпион мира. Кстати, с шахматами, проданными с аукциона после смерти хозяина, была в моей жизни еще одна история. Когда-то я встречался в Румынии с Чаушеску. Приехал туда я внепланово из Болгарии по просьбе нашего посла Евгения Михайловича Тяжельникова, который и сказал, что Чаушеску надо обязательно что-то подарить.

– У меня ничего нет, Евгений Михайлович. Что было – все уже оставил в Болгарии.

– Ничего, что-нибудь придумаем.

Ничего лучше довольно простеньких и недорогих шахмат нам придумать не удалось. Но Чаушеску подарок оценил, так как к шахматам относился с некоторым пиететом, научившись в них играть в тюрьме. Возможно, не всем известно, что в тюрьме Николае сидел вовсе не за политические взгляды. Он отбывал наказание как вор-карманник. Но в соседней с ним камере находился лидер коммунистического движения Румынии Георгиу Деж, ставший впоследствии руководителем Румынии. Он-то и научил Чаушеску и политике, и шахматной игре.

Встреча с румынским лидером оказалась очень занимательной своим протоколом. В огромном зале в, наверное, сорок квадратных метров каждый в своем углу сидели четыре человека: Чаушеску, министр финансов Румынии, посол Тяжельников и я. Мы едва слышали и видели друг друга, и общение в этих условиях казалось необычайно странным. Позже я спросил у Тяжельникова, с чем связана эта удивительная рассадка.

– Ничего удивительного, – ответил Евгений Михайлович. – Чаушеску небольшого роста и всеми способами пытается сделать так, чтобы эта его особенность не бросалась в глаза.

Поразительно, что люди, столь многого добившиеся в жизни, продолжают изводить себя комплексами. Никогда бы не подумал, что лидер государства может оставаться настолько неуверенным в себе в сущих мелочах. Впрочем, сложно судить о человеке, с которым виделся всего один раз и совсем недолго. Знаю только, что шахматы мои он принял с удовольствием, а после случившейся трагедии [11] эти дешевые шахматы по сообщениям информагентств были проданы практически за те же деньги, что и красивые сувенирные шахматы, подаренные Синатре.

Встреча с великим певцом была неожиданным и очень приятным сюрпризом, который подарил мне Лас-Вегас. К сожалению, больше нам с Синатрой встретиться не довелось, хотя одно время, подгоняемый теплыми воспоминаниями о встрече, я даже пытался организовать его концерт на Красной площади, но, к сожалению, не получилось.

Простившись с игорной столицей, мы с Шайло и с приставленным ко мне офицером госбезопасности отправились в Нью-Йорк. Мои первые впечатления от встречи с городом радужными не назовешь. Прибыли мы туда после бессонной ночи рейсом, который так и назывался «красные глаза». Из-за большой разницы во времени между городами ночь съедалась в самолете и люди действительно спускались по трапу с покрасневшими веками. Усталость усугубили поиски багажа (чемоданы мы вылавливали в трех залах больше часа) и грубость миграционных служб, которые, очевидно, считают, что каждый прибывший в США турист должен априори считать, что выиграл в лотерею и снисходительно терпеть любое унижение от властей. Мне подобная политика крайне неприятна, я не готов пресмыкаться ни перед какой властью, а уж власть другого государства вовсе не воспринимаю как нечто, должное мне указывать. Так, в прошлом году у меня закончилась многократная виза в Штаты. Пользуясь принятым порядком, я отправил анкету и запрос по электронной почте. Обычно сразу давали визу, но в этот раз пригласили на собеседование. Почему надо собеседовать человека, который в течение полувека посещает страну, мне непонятно, но раз вызвали, я пришел. Надо признать, что консулом оказалась милая интеллигентная женщина. Я ответил на ее вопросы, после чего она предложила оставить паспорт до принятия решения. Сначала я согласился, но, едва выйдя за порог, вернулся. Спрашиваю:

– Извините, а когда будет принято решение?

– Наверное, дней десять, но возможно, и дольше.

– В таком случае верните, пожалуйста, паспорт. Я постоянно выезжаю и не могу остаться без документа.

Она возвращает паспорт и говорит:

– Но вам придется привезти его в случае положительного решения.

– Я привезу, – ответил я, нисколько не сомневаясь в том, что случай будет именно таким. Но я ошибся – в визе мне отказали. О чем они думали? Куда смотрели? Чьим указанием руководствовались, если лететь в США я должен был не по своим интересам, а по приглашению американской стороны давать уроки американским детям, которые должны были прилететь на эти курсы в Нью-Йорк со всей Америки? Думаю, что госдеп решил отыграться на мне как на депутате парламента, потому что, когда по просьбе американской стороны туда обратились сенаторы с просьбой решить вопрос в кратчайшие сроки, им в отнюдь не вежливой форме посоветовали не лезть не в свое дело. Скандал вышел нешуточный. Пресса волновалась по обе стороны океана. Мне звонили с предложениями посодействовать, но я отказывался. Зачем? Не я хотел Америку, а Америка хотела меня. В конце концов, свои летние уроки я провел онлайн, а в начале сентября мне позвонили и сообщили, что могу срочно приезжать за готовой визой. Надо было видеть их лица, когда я «срочно» явился в американское консульство через три недели, заявив, что раньше у меня не было времени приехать за их бумажкой. Весь этот бардак и испорченные отношения не прибавляют желания бывать в Соединенных Штатах, хотя у Нью-Йорка никак нельзя отнять его неповторимой яркости и того духа свободы, который начинаешь испытывать, едва в нем оказавшись. Нью-Йорк – это царство крайностей, в котором легко соседствуют сообщества из любой страны мира. Едем из аэропорта в отель, и вдруг я вижу на Манхэттене удивительное для Америки явление – очередь в кинотеатр. Оказалось, что показывают только что вышедший, но уже нашумевший фильм Милоша Формана «Волосы».

– Хочешь посмотреть? – спросил Шайло, поймав мой заинтересованный афишами взгляд.

– Было бы здорово.

– Нет проблем.

Размещаемся в «Шератоне» в трехкомнатном люксе, и, не откладывая дела в долгий ящик, Квин открывает «Желтые страницы» и набирает номер кинотеатра. Через мгновение сообщает администратору:

– В Нью-Йорке сейчас чемпион мира по шахматам Карпов. Он хотел бы посмотреть новый фильм Формана. С ним два сопровождающих. Вы могли бы отложить три билета?

– Да, конечно. Подходите в четвертую кассу – я зарезервирую.

Как и было обещано, в четвертой кассе нам выдали бронь, мы посмотрели фильм, и ни одна живая душа не вышла проверить, кто получил совершенно бесплатные билеты на премьеру. Удивительная история в духе Остапа Бендера (хотя мы никого и не обманывали), особенно удивительна она для Америки, где обычно без подписанной бумажки никто пальцем о палец не ударит.

Нью-Йорк произвел на меня впечатление взмывающими вверх небоскребами, шумной и манящей огнями Таймс-сквер, оазисом Центрального парка и встречей с Сальвадором Дали, которую через знакомых нам организовал все тот же неутомимый Квин, как только услышал, что великий художник в городе. На ужин Дали пришел в сопровождении двух дам лет сорока, которые, как сейчас помню, заказали «яйца по-русски» и минут двадцать возмущались тем, что на блюде, стоившем четырнадцать долларов, было всего семь или восемь икринок. Мы же с Дали обсуждали нефтяной кризис, шахматы и музеи. Я всегда интересовался искусством, так что, смею надеяться, оказался для гения интересным собеседником.

Отужинав, художник, которому тогда шел семьдесят пятый год, удалился, сказавшись усталым. Мы остались с двумя его дамами. Они тут же объявили, что не желают оставаться в клубе, где надувают клиентов, и предложили продолжить вечер у них за бутылкой шампанского. Время было раннее, апартаменты, куда нас пригласили, располагались рядом с «Шератоном» – мы поехали. Не прошло и получаса, как стало ясно, что дамы (одна вдова владельца огромной парфюмерной компании, другая – жена крупного бизнесмена) испытывают интерес исключительно друг к другу и хотят остаться в своих шикарных апартаментах с видом на Центральный парк наедине. Мы с готовностью выполнили их желание. Наслаждаться лучшим местом в Нью-Йорке приятнее не из окна квартиры, а на прогулке. Да, тогда улицы вокруг Центрального парка по праву считались самыми престижными. В две тысячи шестом на одной из них, не торгуясь, купил квартиру Гарри Каспаров. Я был однажды у него в гостях и не мог не признать очарования этого места. Но теперь, когда я вижу телевизионные кадры, где показывают, как в двух шагах от его дома в отеле размещают ковидных больных, а в Центральном парке строят временные морги, апартаменты в этом районе теряют свое очарование.

Я очень надеюсь, что когда-нибудь мир перестанет сходить с ума, люди снова будут улыбаться друг другу, пожимать руки и хлопать по плечу, мы снова обретем возможность путешествовать без ограничений, без оглядки и без страха. Ведь в мире столько всего интересного, что совершенно невозможно уместить в одной книге. Япония, Филиппины, Венесуэла, огромное количество стран подарили мне букеты встреч и впечатлений, которые если и не будут упомянуты на страницах этой книги, всегда будут бережно и нежно храниться в моей памяти.

Глава 4

Незабываемые встречи

Наш мир совсем не шахматная доска, поскольку каждая фигура здесь – гроссмейстер. (Павел Шарп)
У известности безусловно есть свои минусы. Сложно привыкнуть к узнаваемости, к тому, что практически в любом месте и в любое время ты обязан помнить о том, как выглядишь со стороны, держать марку, не позволить себе ни лишнего слова, ни косого взгляда. Внимание публики может льстить и приятно удивлять только тогда, когда не переходит границ и не становится докучливым, а иногда и опасным для жизни. Понимаю, что многие люди обижаются, когда во время соревнований я отказываюсь давать автографы. Возможно, каждый в отдельности имеет на это право: в самом деле, почему бы не отвлечься всего на секунду для росчерка пера. Но ведь, проявив внимание к одному человеку, я уже не имею права отказать другому. А во время турнира имеет значение каждая минута, каждый момент, и отвлекаться действительно нежелательно. Время следует тратить на концентрацию, на обдумывание партии, стараться сосредоточиться или просто посидеть в тишине перед ответственной игрой. Вряд ли можно изобразить что-то результативное во время матча, если вместо подготовки битый час раздавать автографы. После игры я никогда не отказываю зрителю во внимании, но, стоит признаться, несколько раз это едва не стоило мне жизни.

Так, в семьдесят четвертом году мы играли матч со Спасским во Дворце культуры внутренних дел имени Дзержинского. По окончании я, как и обещал, вышел к публике и вместо упорядоченной очереди в специально отведенном помещении увидел приближающуюся ко мне со всех сторон толпу людей. Каждый хотел быть первым. Многие сомневались в том, что получат желаемое. Возник абсолютный хаос, во время которого напирающие сзади так притеснили стоящих впереди, что опрокинули меня на пол, а на меня – заваленный книгами стол. Не исключаю, что все могло бы закончиться очень плачевно, если бы в этот момент не подоспел наряд милиции и не оттеснил бы людей. Наверное, повезло с местом проведения встречи, куда стянули дополнительные силы органов правопорядка.

Нисколько не жалуюсь на то, что приходится общаться с публикой, без зрительского интереса любой спорт приходит в упадок, становится ненужным. Кроме того, всегда приятно осознавать, что занимаешься чем-то, что важно не только тебе. Когда чувствуешь за спиной поддержку, видишь одухотворенные лица болельщиков, слышишь приятные слова и пожелания удачи, это, конечно, придает сил, делает игру более легкой и радостной. Да и триумф победы становится слаще и вкуснее, если его есть с кем разделить. Но в те моменты, когда единственной, но невыполнимой мечтой становится желание остаться наедине с самим собой, твоя известность на какое-то время становится бременем, от которого невозможно избавиться. Но потом наступает новый день, усталость сменяется бодростью, хандра – позитивом, и ты снова благодарен судьбе за яркие мгновения каждого дня, а людям – за безграничный интерес к твоей персоне. Ты хотел достичь вершин и достиг, и чтобы удержаться на вершине, будь добр принимать все, что к этой вершине прилагается.

А прилагается, надо признаться, большое количество бонусов. И для меня одним из безусловных преимуществ моей известности стала возможность встречаться и общаться с удивительными людьми, с которыми вряд ли удалось бы обмолвиться словечком, сосредоточь я свое внимание на экономике. С кем-то удалось познакомиться благодаря своему чемпионству, с кем-то свела работа в Фонде, а к кому-то судьба приводила путем удивительного стечения обстоятельств, как это случилось с Фрэнком Синатрой, Сальвадором Дали или, например, Василием Семеновичем Лановым, с которым совершенно неожиданно оказались мы в соседних купе поезда Москва – Санкт-Петербург. Невероятного достоинства и благородства был человек. Первое, что бросилось в глаза, это его невероятная стать, которая прослеживалась во всем: в походке, в речи, в жестах и даже в мыслях. Весь он был олицетворением некой мужской сути и чести – человеком, верным своим идеалам и принципам, не терпящим дурного отношения к своей стране, везде и всегда встающий на ее защиту, не делая никому никакой скидки. Тогда в поезде вышел у него спор с сыном председателя Думского комитета по образованию и науке Никонова. Молодой человек получил образование в Соединенных Штатах и пел дифирамбы этой стране, утверждая, что жить там гораздо лучше, чем в России. Его позицию во многом поддержал и ехавший в одном купе с Лановым (очередная случайность) Евгений Евтушенко, позицию которого по отношению к родной стране нельзя назвать патриотичной. Спор вышел довольно жарким, Василий Семенович завелся с полоборота, он не терпел пренебрежительного отношения к России от кого бы то ни было и, дабы не довести беседу до драки, прежде чем покинуть купе Никоновых, сказал следующее:

– Заканчиваем разговор, иначе я вам морду набью. – Это было феерично и незабываемо, потому что слова он произнес с достоинством дворянина, вызывающего на дуэль оскорбившего его честь негодяя.

Мне всегда импонируют взгляды людей, искренне преданных своей стране. Я, наверное, менее принципиален в этих вопросах, чем был Василий Семенович. Возможно, лучше умею видеть не только достоинства, но и недостатки внутри своей страны, хотя мою любовь к Родине это нисколько не умаляет, а может быть, считаю, что идеальной страной на земле может быть только какой-то необитаемый остров, где ты волен жить по своим законам, не оглядываясь ни на кого. А так, абсолютно в каждой современной стране есть много хорошего, но и достаточно плохого, с чем нет желания мириться. Известность делает тебя человеком мира, и многие страны ты начинаешь оценивать по тем встречам и знакомствам, которые они тебе подарили.

Трон королевы и конфуз Джона Маккейна

Я не могу даже в свете сегодняшней политической ситуации испытывать личный негатив к Америке и американцам, мне гораздо приятнее думать не о существующем противоборстве наших стран, не о странной политике Соединенных Штатов по отношению к России, а вспоминать о своем собственном опыте общения с первыми лицами Америки.

Два раза сводила меня жизнь с Дональдом Трампом: на конкурсе «Мисс Вселенная» на Кипре и на одном из последних боев Майка Тайсона в Лас-Вегасе в конце девяностых годов, где будущий президент сидел прямо передо мной. Болел Трамп, пришедший на матч со своим другом, знаменитым актером Джеком Николсоном [12], за Тайсона, чего не могу сказать о себе, так как соперник Майка – южноафриканский боксер – был в отличной форме и в десяти первых раундах держал безусловный верх. Но в одиннадцатом раунде резко сдал позиции и получил совершенно неожиданный нокаут, оставив скользкое ощущение сданного матча. Впрочем, у Трампа такого ощущения, я думаю, не было. Он пришел смотреть на победу Тайсона, и он ее получил, а остальное, полагаю, его нимало не интересовало, как это часто бывает с деловыми и необычайно самоуверенными людьми. Главное – результат, а средства его достижения значения не имеют. Помню, что в те минуты, наблюдая за Дональдом, слушая, как он говорит с видом человека, каждое слово которого имеет немалый вес, я думал о том, как впервые услышал подробности о личности Трампа и какой эффект произвело на меня услышанное.

Дело было в девяностом году, когда пресса не только Нью-Йорка, но и всего мира увлеченно обсуждала наш матч с Гарри Каспаровым и скандальное банкротство Дональда Трампа. Трамп строил в Атлантик-Сити огромный отель – казино «Тадж-Махал», инвесторам были обещаны огромные дивиденды и прибыли, в разы превышающие вложения. Банки – участники проекта – связывали с ним ожидания большой финансовой прибыли, ведь казино, подобных этому, рядом с Нью-Йорком не существовало, люди летали сорить деньгами в Вегас, и затея предложить им переехать поближе представлялась очень перспективной. Но вышло так, что Трамп в какой-то момент просчитался в сроках и не смог погасить небольшой кредит от мелкого кредитора. Когда это стало достоянием общественности, большие кредиторы взволновались не на шутку. Если человек не может вернуть какие-то двести тысяч долларов, как же он сможет вернуть миллионы? В течение двух недель поднялась такая буря, что Трамп вынужден был вступить в переговоры о своем возможном банкротстве, которые по утверждению всезнающих газет происходили так. На совете кредиторов Дональд взял слово и сказал примерно следующее:

– Я признаю, что просчитался в сроках. Но моя уверенность в том, что мой проект будет успешно работать и приносить большие деньги, нисколько не уменьшилась. Да, я ошибся по времени и не имею возможность сейчас выплатить кредиты. Вы вольны меня обанкротить и даже посадить в тюрьму, но, позвольте узнать, вернет ли вам это ваши вложения?

Ответом ему было заинтересованное молчание, и Трамп продолжал:

– Я считаю, что у вас нет ни одной причины беспокоиться и продолжать финансовое разбирательство. Если вы заинтересованы в получении средств, единственное, что вы можете сделать, – это обеспечить мне возможность нормально работать. В этом случае, господа, вы не потеряете ни цента.

Банкиры совещались недолго, признав очевидную правоту заемщика. Все-таки Трамп был уже очень известным бизнесменом с безупречной кредитной историей и успешными многомиллионными проектами в строительстве. Ему объявили о положительном решении вопроса, но Дональд и не думал довольствоваться только этим результатом, а потому объявил:

– Я вам признателен за доверие, но хочу предупредить: для того чтобы я смог выполнить все свои финансовые обязательства, я должен быть обеспечен условиями.

– Что это значит? – Очевидно, что подобной наглости до этого не видел и не слышал ни один Совет кредиторов.

– Я не должен потерять привычный образ жизни, – ответил Трамп, ни секунды не считая свою просьбу хоть сколько-нибудь нахальной. – В противном случае я не смогу работать на должном уровне.

– О каких цифрах идет речь? – Когда разговаривают финансисты, сантименты разводить ни к чему.

– Мои расходы в год составляют немногим больше двухсот миллионов долларов. Дайте мне эти деньги, и я верну их с обещанным процентом.

Какой же харизмой, какой убедительностью, какой бешеной энергетикой должен обладать человек, чтобы ведущие банкиры Америки безропотно согласились на эти условия. Впрочем, они не прогадали, уже через два или три года Трамп выполнил все свои обязательства и вновь подтвердил свое звание одного из самых успешных бизнесменов в мире.

Много противоречивого, странного, непонятного можно увидеть в его правлении государством. За что-то Трампа можно осуждать и ругать, в чем-то обвинять, над чем-то смеяться, но у него никак нельзя отнять той гипертрофированной самоуверенности, которая наверняка на многих людей действует гипнотически и заставляет делать именно то, что от них ждет этот, несомненно, неординарный человек.

Таким же неординарным человеком показался мне и Билл Клинтон. Хотя не ошибусь, если буду утверждать, что обыкновенные люди президентами не становятся. Клинтон, уже оставив свой высокий пост (хотя Соединенные Штаты славятся тем, что бывших президентов там не бывает и каждый глава государства до конца своих дней слышит в свой адрес обращение «господин Президент»), вручал мне международную награду на конференции в Вене. На сцену Клинтон вышел без бумаг и блокнотов и, не подсматривая ни в какой источник, говорил в течение двух часов, и не просто говорил, а все это время удерживал внимание аудитории, которая частенько ждет, когда же оратор удалится, но в тот вечер ничего подобного не было. Люди его слушали, ему внимали и, казалось, хотели, чтобы речь Клинтона не заканчивалась никогда. Человек, способный на такие длинные публичные выступления, должен обладать необыкновенным красноречием, феноменальной памятью и удивительной энергией. Самое поразительное, что, общаясь со мной уже после вручения премии, Клинтон не казался хоть сколько-нибудь усталым, был бодр и свеж, будто двухчасовая речь не лишила его энергии, а наоборот, позволила ею напитаться от аудитории. Полагаю, что Клинтону с его ораторским искусством должна быть по нраву та жизнь, которую обычно ведут все первые лица Америки (президенты и госсекретари) после того, как покинут свой пост. Как правило, они выступают с лекциями в университетах, и, безусловно, такие лекторы занимают первые строки в реестре и получают за свой труд довольно высокие гонорары приблизительно в сто тысяч долларов. Не знаю, какое государственное обеспечение получают эти люди, но полагаю, что, имея возможность получать такие суммы за выступления, они в нем сильно и не нуждаются.

Не могу похвастаться личным знакомством с Бараком Обамой, но в архивах храню его ответ на мое письмо с предложением открыть шахматную школу в Чикаго. В нем он, будучи губернатором штата Иллинойс, обещал мне поддержку в осуществлении этой идеи. А вот с Джимми Картером связаны в моей биографии две любопытные истории. Надо сказать, что Картер шахматами интересовался. Он приходил в семьдесят первом году на матч Корчного с Меккингом в штате Джорджия, губернатором которого он тогда и был. Он посмотрел всю встречу, остался на фуршет после матча, где и познакомился с обоими гроссмейстерами. Мое же знакомство с Картером могло состояться в далеком семьдесят седьмом году, когда я летел из Венесуэлы через Вашингтон и в моем графике было запланировано несколько выступлений в американской столице. Сеансы в Вашингтоне оказались довольно утомительными. В то время я никак не ограничивал количество участников в сеансах, а между тем в Вашингтоне против меня сели играть сразу несколько шахматистов, имеющих звание мастер спорта. На один из сеансов пришел посол Советского Союза в Соединенных Штатах – Анатолий Федорович Добрынин, – который был известен в шахматных кругах, потому что не просто любил игру, а играл очень хорошо, на довольно высоком уровне, достойным кандидата в мастера спорта. Он умел играть вслепую и славился своей шикарной шахматной библиотекой. Всегда приходил на шахматные турниры, если приезжал в командировку или в отпуск в Москву, и не смог отказать себе в удовольствии прийти на мои сеансы в Вашингтоне. Добрынин приехал неофициально, сразу оценил расстановку сил в партиях, которые я играл, и сосредоточил свое внимание на той, где у меня было наиболее сложное положение. Стоя за спиной моего соперника, он стал обсуждать и комментировать позиции вместе с другими зрителями. Несколько раз мой американский визави делал Добрынину замечания, тот какое-то время молчал, но не выдерживал и снова и снова пытался проявить свое участие в партии. В конце концов соперник вышел из себя и, не оглядываясь, развязно хлопнул Добрынина по животу, надменно и громогласно заявив:

– I am… [13] – и назвал свою фамилию.

Ответом ему было спокойное:

– I am Dobrinin.

Надо было видеть реакцию этого довольно известного, как мне потом сказали, шахматиста, который тут же вскочил из-за стола, вытянулся в струнку, отдал честь и, побелев, произнес:

– I am sorry, Mister ambassador! [14]

Добрынина тогда знала вся Америка, а этот горемыка к тому же служил офицером Пентагона и не на шутку перепугался, проявив такое неслыханное неуважение к первому лицу Советского Союза на территории Америки. Анатолий Федорович только посмеялся над конфузом шахматиста и продолжил как ни в чем ни бывало смотреть партию, по окончании которой пригласил меня на ужин в посольство. Там поинтересовался:

– Вы бывали в Белом доме?

– Нет, не доводилось. У меня график, а там очереди.

– Что нам очереди, если я могу позвонить Бжезинскому [15] и обо всем договориться.

И действительно договорился, что нас с шахматным журналистом Александром Борисовичем Рошалем, который сопровождал меня в поездке, пообещали пустить на следующий день утром в Белый дом без очереди. В назначенное время мы подошли к калитке, где нас уже ожидала гид, а я значился в ее сопроводительном листе как господин Карпов с переводчиком. Если учесть, что Рошаль практически не говорил по-английски, но при этом, как любой журналист, был по-хорошему любопытен и тут же начал дергать меня и спрашивать, о чем рассказывает экскурсовод, было вполне логично, что минуты через три наша гид поинтересовалась с подозрением:

– Кто из вас Карпов?

– Я.

– И это с вами переводчик?

– Да.

Не знаю, о чем подумала эта женщина, так как она предпочла свернуть разговор, а я, посмеиваясь про себя над комизмом ситуации, решил, что никто не указывал, переводчик с какого языка на какой меня сопровождает. Так или иначе, нам с «переводчиком» продемонстрировали все то, что входит в обычную экскурсию по Белому дому, и мы уже собирались откланяться, когда нам сказали, что господин Бжезинский приглашает нас пообщаться лично.

Збигнев вышел к нам из своего кабинета и, протянув руку для приветствия, произнес по-русски с непередаваемым польским акцентом:

– Здравствуйте. – Рукопожатие было крепким и дружеским, что не могло не обрадовать. Я искренне ответил:

– Как приятно, господин Бжезинский, что вы говорите по-русски. Можем ли мы и дальше продолжать беседу на моем языке?

– Нет-нет, – он улыбнулся, – полагаю, что ваш английский превосходит мой русский, но признаюсь честно… – Советник президента сделал многозначительную паузу и с нескрываемой гордостью продолжил: – Когда читаю газету «Правда» или журнал «Коммунист», понимаю абсолютно всё. Как вам понравился Белый дом? Вам все показали?

– Да, гид показал все, что открыто и доступно всем.

– И только? – Он казался искренне удивленным. – Вы не увидели Овальный кабинет?

– А разве это возможно? – Теперь пришел черед удивляться нам.

– Все возможно, если гидом выступает Збигнев Бжезинский. Пойдемте.

Новоявленный экскурсовод проводил нас в кабинет, где президенты США встречались с самыми высокими чинами других государств, и, указав на небольшой диван, не без довольства сказал:

– Год назад здесь сидел Брежнев, несколько месяцев назад Громыко и посол Добрынин, теперь можете присесть вы на этот диван, на котором других советских людей пока не сидело. – Мы с удовольствием воспользовались оказанной нам честью, уверенные, что на этом гостеприимность советника должна бы закончиться, но он снова нас удивил: – Полагаю, что в рабочем кабинете президента вы тоже не были…

– Конечно же, нет! – Мы не могли поверить своей удаче.

– Что ж, давайте проверим. Если повезет и президента не будет, сможем посмотреть.

По узкому коридору длиной примерно четыре метра мы прошли вслед за Бжезинским и оказались внутри рабочего кабинета президента Соединенных Штатов. Я осмотрелся и признался Збигневу:

– Я полагал, что он должен был быть бо2льших размеров. Здесь, наверное, метров пятнадцать.

– Да, примерно. Если здесь и проходят совещания, то с участием трех-четырех человек, для более широкого круга есть другие помещения. Может быть, хотите присесть? – Советник кивнул на президентское кресло. Я немного смутился: на столе лежали бумаги Джимми Картера, его ручка и очки. Но разве можно было отказать себе в удовольствии посидеть в кресле президента США? Конечно, я воспользовался предложением, успев подумать о том, что американец никогда и никак при всем желании не смог бы попасть в рабочий кабинет Брежнева. Но Бжезинский имел авторитет и вес, практически не уступающий полномочиям президента. И хотя не испытывал никакой симпатии к Советскому Союзу, довольно тепло общался с послом Добрыниным в силу своего интереса к шахматам. Играл он не слишком хорошо, но, будучи, бесспорно, сам уважаемым человеком, глубоко уважал тех, кому игра давалась лучше. Собственно думаю, потому и меня он не оставил без внимания и заочно познакомил с Джимми Картером.

Кстати, мне удалось не только посидеть за рабочим столом президента Америки, но и на троне королевы Англии в парламенте. В две тысячи пятом году небольшой делегацией мы поехали в Лондон передать парламенту подарок в честь шестидесятилетия знаменитой Ялтинской конференции – скульптуру, изображающую сидящих на скамейке Черчилля, Рузвельта и Сталина. Нас приняли на официальном уровне и после торжественного вручения провели экскурсию по парламенту. К тронному залу мы подошли уже без сопровождения членов парламента, увидели шикарный трон, огороженный со всех сторон. Сидит на нем Елизавета II только один раз в год в сентябре, когда приезжает в парламент в его первый день работы. Посмотрели, уже собирались уходить, когда неожиданно ко мне подошел один из служителей и спросил:

– Не хотите ли присесть на трон?

– А разве можно? – Я был ошарашен предложением.

– Конечно, нельзя, – ответил служитель с улыбкой, – но чемпиону мира можно все.

Двери зала закрыли, цепочку ограждения сняли, и я оказался на королевском троне Великобритании. Удивительные, неповторимые, непередаваемые ощущения, которые вновь подарили мне шахматы.