С правнуками, когда они непрерывно рождаются, главное – запомнить, как кого зовут. Еще и имена дают непростые. У меня есть Элла, Рина, Семен и Матвей. И надо знать, какое имя кому принадлежит.
Недавно у Миши был день рождения, и он сказал: «Ничего праздновать не будем, а просто соберемся по-семейному, в узком кругу». Этот узкий круг – уже за 25 человек: от года до 87 лет.
У меня есть ползающие внуки и правнуки, потом постарше – ходящие, потом Эллочка – думающая. Она очень витиевато и грамотно говорит. Например: «Вообще-то, когда нет родителей, я засыпаю не в десять, а в районе одиннадцати. Но это в порядке исключения». Как-то в приватной беседе во время засыпания она мне сказала: «А поговаривают, что в молодости ты был красивым». Спрашиваю: «Кто это поговаривает?» «Ты их не знаешь», – отвечает.
Родителей у моих внуков и правнуков в несколько раз больше, чем их самих, потому что уже разведены и живут с другими, но дружат. Так что почти на каждого ребенка приходятся в среднем по две мамы и два папы. Боюсь, что это еще не конец.
Близнецы внучки Саши внешне не похожи и по характеру разные. Мой отец и его брат-близнец Филипп были очень похожи внешне, но по характеру тоже были разными. А главное – жены были полюсными. Тетя Мина, жена Филиппа, и моя матушка не могли видеть друг друга.
Семьи дружили, а Мина была отдельной. Ее предки, Могилевские, владели половиной Батуми. Как только Филипп нашел Мину, семья решила, что теперь все они будут в порядке. Но тут революция и у Могилевских отняли их пол-Батуми, а самих не то посадили, не то расстреляли. Мы остались без Батуми, без Могилевских, с одной плохой Миной при хорошей игре.
Вокруг меня сейчас бегает такая огромная родословная, что нет времени выяснять, когда обрезали прадедушку по маминой линии, хотя, конечно, интересно. Но, если возникает необходимость, я обращаюсь к документам, которых нет.
Некоторые специалисты веками колупаются в пыли архивов, что-то находят и восклицают: «В отличие от того, что нашел рядом сидящий уважаемый коллега, я обнаружила, что Лев Николаевич Толстой, по требованию Софьи Андреевны, ни в коем случае не мог сказать Владимиру Черткову “не приезжайте”, он сказал “пока не приезжайте”. И это в корне меняет дело». Дальше – докторская диссертация.
Не имея возможности в заточении при зорком наблюдении домочадцев ни закурить, ни выпить, ни закусить, вынужденно подползал к стеллажу. Так я вынул оттуда никогда на молодежной свободе не прочитанную книгу воспоминаний подруги моей матери Анастасии Цветаевой «Моя Сибирь» с трогательной надписью: «Дорогим Шурику и Наташе Ширвиндтам – с любовью…» И вдруг запоздало ощутил бездну эпохальной разобщенности таких исторически недавних времен, как те, в которых жили мои родители, и те, в которых живут мои внуки и правнуки.
Раньше семья состояла из дедушки, бабушки, брата, сестры… Но такой каши взаимоотношений не было. Даже машина была одна на всю семью, если была. Сегодня выясняют, на какой машине кто куда поедет и не проще ли вызвать такси или воспользоваться каршерингом.
Звонить с дачи в Москву раньше ходили за три километра в будку. Надо было дозвониться до Истры, на станцию. Если мороз, то стоять и долго ждать, когда они попробуют найти Москву. Холодно. Трубку и диск через каждые три ночи вырывали с корнем.
Не понимаю, в чем был кайф корежить телефоны-автоматы. Если бы это были драгоценные металлы или телефонами-автоматами пользовались бы только миллионеры и это вызывало бы ненависть, тогда понятно. Нет, эта обледенелая жуть висела для всех.
Когда трубку снова пришпандоривали и диск прикручивали, можно было звонить, пока следующая команда не вырывала их вместе с будкой.
Сегодня у всех грудных детей смартфоны, они ползают на четырех лапах и перезваниваются друг с другом. Кто-то делает робкие попытки ограничивать детей, запрещать им брать телефоны в школу, бить их розгами, если больше десяти минут сидят в компьютере. Но все равно для малыша сейчас лучший подарок – новая модель айфона, а не трехколесный велосипед.
К нам раньше прибегал кто-то (поскольку звонить было не по чему) и говорил, что в Истре дают гречку. Мы бросали самогон, всовывали в рот укроп против запаха и летели на «Победе», чтобы успеть урвать гречку.
Сейчас между Новорижским и Волоколамским шоссе на пяти километрах, кажется, три десятка продуктовых магазинов. Ходят люди с катафалками и нагружают их. Около «Пятерочки» рядом с дачей, в подвале, – «Белорусские продукты», где мы отовариваемся, потому что сыр, колбаса, выпечка и творог в 17 раз лучше.
Парадокс, что при этом в Белоруссии – застенок. Преимущество советской власти над рыночной экономикой.
Летом 2021 года вся семья собралась на даче отметить мой день рождения. Наталия Николаевна сказала тост: «Вы сидите, выпиваете, вам уютно и приятно. Ничего этого не было бы, если не одно событие, которое произошло ровно 70 лет назад, – если бы мы с Шурой не познакомились». Все стали хлопать и кричать «Горько!».
Ужас в том, что я не могу влюбиться со второго взгляда. А влюбленность с первого взгляда всегда чревата. Очень редко влюбленность с первого взгляда перерастает в золотую свадьбу.
Если кто-то женат три месяца и семь дней, то влияние жены на него одно, а если 70 лет, несколько иное.
Допустим: знаю людей, которые при первой жене были прекрасными художниками, при второй ничего не делали, при третьей были дико плодовиты, но это было не талантливо. Могу привести примеры, но не буду.
Ночь – часть супружеской жизни. Ночью нет интервьюеров и дискуссий. Почему большим людям подкладывают в койку осведомительниц и разведчиц? Нигде, кроме как в койке, человек не бывает неожиданно откровенен. Там разглашаются государственные тайны. Чем профессиональнее и сексуальнее подложенный человек в постели, тем больше атомных бомб можно выведать.
А в случае жены это еще переходит в завтрак, обед и возвращение домой после сложнейших перипетий с начальством, подчиненными и действительностью. Когда добираешься до дома, ты вынужден все это выблевать. Кому? Жене, даже если у тебя нет с ней полного альянса и душевного и мыслительного соития. Домработница может выболтать, а дети не понять. Выболтать может и жена, но тут надо выбирать жен.
Бывают люди, раздавленные знаниями. Я стесняюсь своей затухающей эрудиции. Что-то кануло навсегда в склеротическую бездну, а что-то иногда спонтанно, как головешка в камине, вдруг вспыхнет последней огненной судорогой и потухнет навеки.
Моя супруга – очень образованный человек. Она десятилетиями решает кроссворды без помощи Гугла, разгадывая их почти стопроцентно. Иногда она в панике обращается ко мне, зная, что я ничего не знаю, – для выхода эмоций, и спрашивает что-то вроде: «Толщина льдов в Гренландии в период усиления Гольфстрима, четыре буквы по горизонтали». Тут важно, что по горизонтали, а не по вертикали – легче признаться, что не знаю.
Супруга в тоске засыпает, а утром облегченно записывает ответ. Можно не проверять. То ли эта льдина приснилась ей, то ли какой-то запоздалый микроб образованности шепнул ей ответ ночью.
Еще Наталия Николаевна помнит все дни рождения и как кого зовут. Помнит, где мы свернули с шоссе и нашли полянку опят, а я даже не помню, что мы куда-то ехали.
Я вспоминаю только иногда проколы. Не в смысле спустило колесо, или напился, или недошутил, а когда по-настоящему, судьбоносно прокололся. Если не вырулишь, так и останется в биографии или во взаимоотношениях. А мелочи забываются. И получается, что у Наталии Николаевны – огромная разнообразная биография, а у меня только несколько проколов, которые помнишь, а хотелось бы забыть.
Раньше на даче рядом с домом был огромный глубокий погреб. В апреле туда заваливали снег, и он держался там до сентября. В погребе хранили молоко, кефир и прочие продукты.
Еще стоял сарай, в котором у нас была корова. Вернее, не у нас, а у них. Я с коровой познакомился как с членом семьи моей невесты, Наталии Николаевны. Позже коровник был написан хорошим художником Анатолием Белкиным. Он не заинтересовался ни историей семьи архитекторов Семеновых и Белоусовых, ни моим появлением в этой семье. Его взволновал только сарай.
Он его нарисовал, и этот сарай обошел полмира. Комментарии по поводу картины разные: «так живет советская интеллигенция», или: «вот вам образец советской архитектуры», или: «как надо жить, чтобы заниматься только духовностью». Сарай один, комментариев миллион, а мы вроде ни при чем.
Забываю спросить Юру Норштейна, который все знает и понимает в живописи, о «Черном квадрате» Малевича. Юра мой друг, а кого-нибудь другого я спросить не могу, потому что другой упадет в обморок от моего ничтожества. Я не понимаю, что это такое – «Черный квадрат» Малевича.
Когда-то я был вхож в семью Георгия Костаки. Он – гениальный коллекционер – собрал Лувр, Эрмитаж и Прадо и разместил в своей трехкомнатной хрущевке. Я там бывал, не потому что фанат живописи, а просто дочка моей одноклассницы была замужем за сыном Костаки. «Черного квадрата» у него не было, но Зверев был представлен потрясающе. Его я понимаю.
Например, когда читаю о Пикассо или вижу его картины, осознаю, что это человек, которого разрывает мощь. А вот «Квадрат» Малевича… Говорят, он сильно эмоционально воздействует, воспринимается как прозрение. Я только вижу, что он огромный. Это сколько правнуков должны были его рисовать?
Отрывок 24. Обрезание в полной темноте
Как-то на даче погас свет. Это бывает. Обычно гаснет минут на пять, но тут прошло 40 минут, свет не включается. Начали киснуть продукты в холодильнике, не сливается вода в бачке.
Я подождал еще минут 30 и позвонил в правление нашего кооператива. Подошла дама с интеллигентным тембром. Я спросил, что со светом, почему отключили, не предупредив. На что она сказала: «Надо жить жизнью кооператива и следить за деятельностью правления. Везде развешано объявление, что 9 июля с 11 до 16 часов будет проводиться плановое обрезание». Я судорожно отключился.
Позвонил соседу слева, спросил: «Ефим Львович, вы прошли плановое обрезание?» Он говорит: «Давно!» Я опять отключился. Подумал, что, наверное, из-за некоторой заминки с обязательными прививками от ковида решили устроить поголовное обрезание.
Позвонил соседу справа менее подозрительной национальности и спросил: «Григорий Иванович, вы проходили плановое обрезание?» Он говорит: «У нас же всегда во время гроз и бурь ветки падают на провода. Возникает замыкание. Наняли машину с высокой стрелой и обрезают ветки над проводами». Госплан и плановое хозяйство заклеймили, но потихоньку возвращаемся к нему и начали с планового обрезания.
Сейчас стараются стыдливо реанимировать Госплан, хотя некоторое время назад с хихиканьем говорили, что это – конец экономики. Но теперь, когда разворовали все, что было плохо спланировано Госпланом, решили попробовать огромные поля борщевика спланировать в угодья. В этом плане планирование – бред.
Если брать планирование в более широком смысле, то никогда нельзя ничего загадывать и предварять. Когда мы куда-нибудь едем, Наталия Николаевна обожает сообщать по телефону: «Будем через полчаса». После этого обязательно что-то случается.
Как-то ехали по платной дороге на Валдай. Справа остается город Валдай, через три километра надо свернуть направо к Дому отдыха. Наталия Николаевна звонит встречающим и говорит: «Мы уже подъезжаем, будем минут через пятнадцать». В это время наш водитель проскакивает поворот направо. И по этой платной дороге мы допиливаем чуть ли не до Петербурга, там разворачиваемся и едем обратно.
Это все планирование в никуда. Поэтому планирование и клонирование – гадость и то и другое.
Отрывок 25. Рукоприкладство
В Доме отдыха на Валдае нам ставят два холодильника – один маленький, специально для червей и опарышей, потому что раньше были случаи, когда открывались коробочки и эти выползки свисали со всех продуктов.
Наталия Николаевна видеть не может червяков, не говоря уже об опарышах. Она часто бывала со мной на берегах, но ни разу в жизни в руках не держала удочку. Была на разделке: какую бы рыбу ни поймал, ее надо почистить и осмотреть – нет ли в ней солитера.
Хотя я знал женщин, которые ловили. Композитор Людмила Лядова была паталогической рыбачкой. Жена дирижера Евгения Светланова Ниночка сидела всегда второй в лодке – чтобы нацепить червя, приготовить подкормку. Нина Буденная очень хорошо ловила.
У маршала Буденного, одного из тестей Михал Михалыча Державина, была десантная лодка шириной с Пахру. Как-то Нина, погрузив на машину ее, меня и Мишку, подбросила нас до реки, а сама поехала дальше.
Когда мы сели в эту огромную посудину, то отталкивались от берегов Пахры руками с двух сторон. Потом упирались в какой-то валежник, выходили, вытаскивали «крейсер», тащили волоком – еще три метра плыли, опять упирались в поваленную осину. Какие при этом звучали речи – не для мемуаров.
Она высадила нас выше по течению, чтобы мы отдохнули, сплавляясь вниз, но мы эти три километра пробивались почти сутки. Этакие Колумбы, доведенные до абсурда.
Сейчас рыба нигде не клюет. Все ссылаются на жару. Но это не жара, а экология. Очевидно, на дне морском, речном и озерном жить уже невозможно. Если это не далекая Сибирь и не то место, куда приезжают Путин с Шойгу, а рядовые водоемы.
Даже на моем любимом Валдае, который славится своей чистотой, рыба ушла в никуда. Или, может, она плавает в антивирусных масках и ей трудно клевать.
Михал Михалыч Державин был дико рукастым. На рыбалке есть масса необходимых рукотворств – привязать крючок и грузило к леске, намотать ее на спиннинговую катушку или создать блесну для ловли судаков в устье Волги.
Бралась столовая ложка. В нее заливалось расплавленное олово и вставлялась спичка. Когда олово застывало, спичка вынималась – и получалась дырочка. Это была блесна (она же грузило). Я всем этим занимался часами, а Михал Михалыч делал в секунду.
Зямочка Гердт все строгал самостоятельно. Можно умереть от зависти.
У меня кругом сплошные гениальные архитекторы. Супруга строила массу всего – от санаториев до театров. Ее дедушка Владимир Семенов был главным архитектором Москвы, брат Владимир Белоусов – академиком, жена брата преподавала в архитектурном институте.
Сейчас племянник Наталии Николаевны, Николай Владимирович Белоусов, – первейший в стране архитектор, работающий с деревом. Его сооружения получают бесконечные международные премии. Его сын Володя работает с ним. Такая семейка.
При этом терраса вековой нашей дачи стала эталоном разрушающегося великого прошлого. Крылечко из четырех ступенечек загнивает. Уже лет 50 загнивает. Когда у нас был наш друг и помощник Азамат, он это крылечко немножко реанимировал. Вобьет клин в полусгнившую доску, и она улыбается и говорит: «Я ещё постою». Поручни привязывал бечевкой к рядом стоящей яблоне.
Но постепенно крылечко превратилось в мемориал гнилья. Может провалиться или вдруг отфутболить чем-то. Когда идешь на трех ногах, включая палку, без того, чтобы тебя не подхватили под руки пять внуков и десять правнуков, не вскарабкаешься. Все выдающиеся архитекторы в семье постоянно говорят: «Буквально завтра сделаем».
Рядом с этим домом Наталия Николаевна построила флигель якобы для меня с собой, чтобы пустить в родовой дом внуков и правнуков. Но меня кладут все равно туда, где есть пустое место, на остальном лежат правнуки.
Кстати, когда мы задумали строить домик, «проект» нарисовал я. Наталия Николаевна как-то по этому рисунку поняла, что я хочу, и его построила.
Крыльцо милой терраски выходит из-под крыши наружу. И это крыльцо уже тоже сгнило. Так как оно значительно круче крыльца родового дома, стало опасно для жизни по нему ходить. И опять все архитекторы говорили: «Вот-вот привезут три доски».
Мой друг Василий Иванович Мальцев, бывший главный милиционер Истры и интеллигентнейший человек, был у меня в гостях, увидел это крыльцо и сказал: «Как же так?» Через два дня он приехал с подручным, привез четыре доски и шесть брусков и воздвиг новое крыльцо. Сейчас не крыльцо примыкает к дому, а дом к крыльцу. Когда писались эти строки, как будто по наитию, вся семья собралась на архитектурную презентацию. Теперь у нас два фирменных крыльца, пришитые к двум старым дачам.
Отрывок 26. Где родился, там и не пригодился
Своих внуков и правнуков я очень люблю. Внуков, которые уже взрослые, спрашиваю, кого они помнят из предков. Прабабушку они уже не помнят.
Наше сегодняшнее во главе с Наталией Николаевной сюсюканье и каждое утро смотрение в ее смартфоне (она в отличие от меня его освоила) присланных видео с ползанием правнуков, конечно, замечательно. Этот ползет туда, а тот вчера еще не доползал, а сегодня дополз.
Или вдруг звонит Сашка и говорит, что календарики с моим изображением нравятся Сёме. И, хотя игрушек – вагон, он целыми днями возится с двумя календариками. Я начинаю рыдать, видя фото Сёмы с календариками. Но потом осознаю, что это наши односторонние играшки.
Мы помрем, они не то что забудут, они и не вспомнят. Внуки постоянно вынуждены обходить острые углы, понимая, что все-таки старье обижать не надо, хотя мы, конечно, раздражаем своим настырным присутствием. Но при накоплении раздражения им, наверное, приходит мысль, что это скоро кончится. Опять брюзжу, потому что внуки у нас замечательные и при всех их собственных нуждах и невзгодах всё время заботятся о нас.
Я ничему не учусь, только пытаюсь учить. Я все знаю, но никто уже не хочет меня слушать. Чем мудрее советы, тем брезгливее реакция. Детям и внукам я могу передать только один жизненный опыт – опыт попытки оттянуть раздражение.
Мои внуки не стали актерами. Я счастлив, потому что это страшно нервная стезя, основанная исключительно на лотерее, и процент удачи минимален. Кроме того, эта профессия творческая, а в творчестве всегда присутствует условие времени. Театр накрывается каждую эпоху по-своему, и это болезненно для участников процесса.
Родились правнуки, мужики, – значит, фамилия Ширвиндт сохранится, что приятно. Хотя они могут набрать псевдонимов. Неизвестно, как в дальнейшем в стране будут относиться к этому образованию – «Ширвиндт».
Мои родственники и даже папа когда-то сменили имена. Папа был Теодором – на всякий случай обозвали не вызывающим подозрение Анатолием. Вдруг опять скажут, что с такой фамилией место только чуть левее Биробиджана или правее Кёнигсберга.
Есть еще одна опасность: в мире наметилась тенденция к перемене пола. Если переменить пол, станешь женщиной и можно выйти замуж и взять фамилию мужа.
Наталия Николаевна – Белоусова. Когда она звонит по нуждам – врачи, магазины, – она представляется так: «Вас беспокоит Наталия Николаевна Ширвиндт». Во всех остальных случаях она Белоусова. Для нее это важно. Наталия Николаевна говорит, что очень долго даже запомнить не могла мою фамилию. А когда запомнила, уже было поздно менять.
Наш общесемейный гектар на даче – это моя родина. Когда больше 70 лет назад она была заселена молодежью типа меня и моими родителями – это была одна родина. Сейчас, когда по тому же гектару бегают правнуки, – другая. Вряд ли можно говорить о внутренней эмиграции. Скорее о некотором предательстве той родины, в которой я жил.
Обычно родиной обзывается обязательный набор: березки, лапти, частушки, куда издалека долго течет река Волга. Это примитивно! Я ощущаю родину в основном, когда уезжаю за ее пределы.
Есть люди, которые месяцами шастают по всему миру, ища приключений, радости, смысла и вещей. Я не против такого вселенского эпикурейства, но сам больше двух-трех недель вне дома не могу. Я не приживаюсь. Родина для меня еще – продолжение привычек. Я не могу пересилить привычку к этому гектару, к этому водоему, а не к Средиземному морю. Родина – это состояние. Состояние не в смысле рубли и бриллианты, а состояние души, тела и мозгов.
Степень ощущения родины у всех разная. Когда читаешь: этот хотел умереть на родине, тот мечтал, чтобы его останки перевезли на родину, – очень красиво. Но, мне кажется, если ты уже уперся отсюда, даже по самым уважительным причинам, умирай и хоронись там, куда уехал. Мечтать умереть на родине, не живя на ней? Какой-то цирковой фокус.
Отрывок 27. Многогранность
В будущем случайное появление моей фамилии в каком-нибудь незначительном издании будет сопровождаться сноской: «Ширвиндт А. А., актер, режиссер, педагог, художественный руководитель Театра Сатиры с 2000 по 2021 год, писатель, теперь даже и президент». Очень жалко, что я еще и не поэт, хотя я в общем-то немножко поэт. И, как у каждого большого художника, всегда в жизни несколько периодов цветовой гаммы – зеленый, голубой, красный.
Из зеленого:
Я шагаю по росе,
Ковыряю я в носе.
Если высохнет роса,
Я отстану от носа.
Голубой я проскочил, а теперь уже поздно.
А красный, то есть теперешний, начну с поэтического извинения:
Я не Гафт, не Губерман —
Поздно спохватился.
Престарелый графоман.
Вот и извинился.
* * *
Болтаясь в жизни круговерти,
Друзей теряя и скорбя,
Уже привычно – в каждой смерти
Частично хороню себя.
* * *
Когда лимит, как не обидно,
Исчерпан гордости и сытости,
Становится ужасно стыдно,
Что был когда-то знаменитостью.
Осмелюсь на правах рекламы предложить: принимаю заявки на пятиминутки-четверостишия по любой тематике. Недорого. Торг уместен.
Оказывается, жизнь длинная. В районе 65 лет создавалось ощущение, что короткая. Она была полноценной. Я не о морали, строе и карьере, а о чистой физиологии. До 65 прыгаешь на какую-нибудь подножку, можно даже спрыгнуть с подножки. Потом происходит затухание прыжков. Самое бодрое и осмысленное время – с 55 до 65, а дальше – как ветер летит, ничего не соображаешь.
Финал индивидуален. Горючее для физического долголетия организма – цинизм и ирония.
Сегодня вся жизнь складывается из необходимости действий, страшной опасности, что это действие не совершишь, и необыкновенной гордости, если что-то получилось.
Изучение старости на самом себе:
1. Встать и дойти.
2. Дойти и лечь.
3. Заснуть и проснуться.
4. Прочесть и не забыть.
5. Выпить и не упасть.
6. Или плюнуть на этот маршрут и остаться на старте.
Если бежишь, бежишь и добегаешь – это одно. Если бежишь, бежишь и не добегаешь – это другое. А если уже и не начинаешь бежать – третье.
Была мечта – месячишко на Валдае посидеть на пирсе, где я сидел в течение 25 лет. Но Дом отдыха закрыт, карантин. Все, кто меня любит, говорили: «Давайте найдем альтернативу». Но ее найти трудно. Там я спускаю ноги с койки, надеваю шлепанцы, встаю, иду к двери, беру удочку, ведерко, выхожу, делаю четыре шага, сажусь в кресло и забрасываю.
Когда сорвался Валдай, я подумал: наверное, правильно. К воде я иду еще нормально, а назад, в горку, уже надо подниматься с палкой. А как тогда нести удочку? А если, не дай бог, в ведерке плещется четыре пескаря? На какой предмет тела его вешать? Никаких выпуклостей уже нет, чтобы зацепить ведерко. Боженька меня спас, я могу говорить: «Закрыто, пропала рыбалка».
Отрывок 28. В строю или в струю
Чинил зуб у своей вечной зубнихи. Она гениальный врач. Не открыла зубодробительный кабинет, где просто показать челюсть стоит 573 доллара, а сидит в старой государственной клинике.
Но там часто меняются главные врачи. Сейчас пришел новый, который взял их в руки по-настоящему. От ворот до корпуса там идти метров 100, и машину не пускают. Чтобы пустили, надо выйти лично на него, но выйти на него могут не все. Есть одна, которая может выйти, но она в отпуске. Если договорятся, что она из отпуска позвонит и сумеет убедить начальника… И это проделали, и он сказал: «Пусть въезжает». Я въехал и на палке поднялся в кабинет.
А Лариса приготовила мне старую фотокарточку, на которой я вишу, зацепившись за какую-то корягу над морем – с длинными ногами, осиной талией и полным ртом зубов. Это она мне подготовила для бодрости.
Вообще шлагбауманизация страны приобретает размеры катастрофы. Шлагбаумы везде. Особо жесткие правила въезда на телестудии. А так как павильоны телекомпаний в Москве размещены сегодня во всех цехах бывших столичных заводов, въезд туда приравнен к проникновению на секретное, военное производство.
Подъезжаешь – уютная будка с телевизором, холодильником и чуть ли не с двуспальной кроватью. В углу за миниатюрным письменным столом «начальник», а около – два амбала в камуфляжах.
Один выглядывает в окно и идет докладывать «застольному» о ситуации при въезде. Возникает пятиминутное совещание, потом «начальник» выдает подчиненному огромную амбарную книгу, тот выходит из сторожки с непроницаемо-брезгливым лицом и долго сверяет номерные знаки с накаляканными цифрами в альбоме. Причем делает это с двух сторон автомобиля, очевидно подозревая, что номера спереди и сзади могут быть разные.
В это время младший по чину просит водителя выйти и открыть багажник, чтобы убедиться, что на территорию студии не ввозят наркотики и боеприпасы. Причем багажники открывают и при въезде, и при выезде, очевидно надеясь, что при выезде могут обнаружить расчлененный труп главного редактора канала.
Так вот, после процедуры досмотра оба входят обратно в сторожку и докладывают «начальнику» о результатах проверки. Тот устало встает и нажимает какую-то кнопку. Шлагбаум подагрически вздрагивает, рывками поднимается, и тут нужно исхитриться быстро проскочить, чтобы эта палка не трахнула машину по крыше.
Если предположить, что эта команда работает посменно, то очевидно, что за неделю их накапливается человек девять на один шлагбаум, а шпалы по-прежнему кладут зеки, узбеки и комсомолки 50-х.
Мой автомобиль «Победа» был с непредсказуемостью следующей поломки. Только-только ты с трудом при помощи горчицы залепил текущий радиатор, вздохнул и поехал, в это время накрывается левая полуось.
Тогда в таксопарках под чебуреки и пол-литра делали ремонт. Ты выезжаешь на украденной новой полуоси и думаешь: «Ну слава Богу!» В это время отказывает электрика. Пытаешься сначала сам найти искру: идешь от аккумулятора ко всем датчикам и предохранителям, от них – к приборам и фарам.
Когда понимаешь, что не получится, опять покупаешь чебуреки и пол-литра и едешь в таксопарк, где мужики сразу тебе говорят: «Ну что ты, б…, не видишь? Это же, б…, замкнуло эту х…ню. Видишь?» Размыкают. Опять весь пропахший чебуреком выезжаешь. И так бесконечно. Если отказывает то, что знаешь, это счастье.
Я был специалистом по карбюраторам и бензобакам. Жиклеры вывинтишь, продуешь. Лучше всего продувать ртом, он дает сильную струю.
Мой организм – это старая «Победа». Как в «Победе» набивали солидолом шарниры рулевых тяг, чтобы они не скрипели и не стучали, так и в меня замечательный хирург Володя огромным шприцем вкалывает дефицитную смазку в коленку, и она ходит. Недолго. В это время распухает ухо. Почему после коленки ухо? Казалось бы, есть еще другая коленка.
Если сейчас рассказать техническое состояние меня, это будет отдельная глава, которая грозит вызвать страшные рыдания читателей: «Неизученная непредсказуемость порядка отказа функций жизнедеятельности». Но, если встаешь утром и коленка и ухо относительно ходят и слышат, тогда – фонтан бодрости, ума и афористичности.
Начинаем стремительно становиться сначала никому не нужными, а потом обузой. Больше всего боюсь быть обузой и посмешищем.
Единого врачебного мнения относительно состояния моего организма нет. Считается, что хороший человек – не профессия. Если гениальный хирург – сволочь и антисемит, лучше зажмурить глаза и отдаться ему. Но если болезнь неизлечимая, то лучше бездарный, но тонкий и трогательный человек.
Он вылечить не способен, но на нем белый халат и это надежда на что-то. Он может поговорить, подержать тебя за руку, послушать пульс и спросить: «Как вы себя чувствуете?» И можно ответить, как я себя чувствую. Он будет кивать, мысленно понимая, что пиз…ц.
Мечтаешь начать ничего не делать, потому что нет сил ни моральных, ни физических, а когда начинаешь это пробовать на практике и садишься в углу террасы около комаров и смотришь на ветку с дроздом, этого хватает на пять минут. Нет сил ничего не делать.
Оказывается, ничего не делать – значительно более трудоемкий процесс, чем работать круглые сутки. Если человек всю жизнь ничего не делал, тогда нормально. А если он работал с 20 лет и вдруг сел около киселя, никаких сил не хватает.
Разговоры о пенсионной реформе – «рано или поздно» – ханжеские. На самом деле надо либо всю жизнь до могилки работать, либо всю жизнь не работать. Сочетать это не получается, потому что не успеваешь привыкнуть.
Отрывок 29. Называлось «отдых»
Три месяца на даче. Называлось «отдых». Ну встал. Ну порадовался: как хорошо, что ничего не надо делать. Ну дополз до первой нужды. Потом сел и померил давление. С умилением понял, что можно выпить кофе, а не пакетик с пылью – якобы чай. Выпил кофе. Съел творожок. Его привезли накануне, и он свежий.
Дополз до мягкого креслица, шлепнулся. Ткнул в телевизор. Поохал над наводнениями. Взял телевизионный репертуар. Долго искал очки, под рукой их не было. Встал, пополз в другую комнату. Это было незапланированно, поэтому ушло много времени и, главное, сил. Приполз обратно уже в очках, посмотрел, нет ли хорошего футбола и когда начнется Параолимпиада.
Пошел взглянуть, спит ли моя пара по семейной олимпиаде. Спит. Приполз обратно. Плюхнулся. Выключил телевизор.
Долго нажимал на телефон в надежде найти, не звонил ли мне кто. Так как каждый раз этот процесс сопряжен с невозможностью найти верную кнопку, на это тратится масса времени, что приятно. Оказывается, никто не звонил. Тогда звоню я. И на этом практически все закончилось.
Думаешь: что это такое? Раз немощный и старый, значит, отдыхай. На пятый день наступает ненависть к самому себе. Вспомнил рассказ Аркадия Арканова – письмо отдыхающего с Черного моря жене: «Отдыхаю я хорошо, только устаю очень». И дальше идет длинный перечень отдыха: путевку, которую обещали, на месте не достал, в Дом отдыха не попал, снял где-то койку, на пляж ездит на электричке, стоит с утра в очередях за топчаном и за завтраком и т. д. …
Можно найти себе занятие. Обычно, когда готовишь снасти, кажется, что старая леска еще хорошая, а потом приходишь на рыбалку и, если что-то клюнет, леска, как паутина, рвется. И ругаешь себя: что я наделал!
Поэтому заранее покупаешь несколько катушек лески от 0,18 мм до 2-х и начинаешь длительный процесс наматывания лески на спиннинговую катушку. Потом соображаешь, куда можно было бы поехать. И тогда ищешь – какой крючок, какое грузило. Но, поняв, что не доедешь дальше лужи за забором, берешь большое ведро.
Так как ведро, наполненное водой, я дотащить до места намотки не могу, приношу почти пустое и кувшинчиками доливаю до краев. Чтобы вычислить грузило для данного поплавка, нужно иметь ведро воды, если нет под рукой водоема. И высчитываешь грузило, которое поднимает поплавок в вертикальное положение и не топит до горла, а оставляет точно необходимое расстояние до поверхности. Это занятие тоже надоедает, так как продолжается не первые 70 лет.
«Обеспеченная старость» – что-то неслыханное по пошлости. Обеспеченная старость – это когда полно напитков, которые не дают, еды, которую не хочешь, свободного времени, которое не знаешь куда девать, и раздумий, которые надо было думать раньше.
Правда, старость, у которой отнимают с трудом отложенное на черный день, еще страшнее.
Также есть понятие «счастливая старость». Старость постоянно обвешивают эпитетами. На самом деле она просто старость. Пора отстать от старости и не обзывать ее ничем. Никакие эпитеты к старости не липнут, а отваливаются, как отсохший пластырь.
«Молодым – везде у нас дорога, старикам – везде у нас почет». С одной стороны, какой почет старикам, если всегда для них нет денег и подспудно хотят, чтобы эти, которым почет, поскорее перемерли? С другой стороны, не хватает настоящих людей на молодежной дороге.
Много мускулистых красавцев, которые куда-то идут по той дороге, какая им попадется, в основном стадно. Но, поскольку молодым везде у нас дорога, они идут. Нет чтобы им сказать: «Молодые должны сойти на обочину и немного подумать».
Точнее была бы фраза: «Молодым везде у нас дорога, старикам везде у нас подсчет». Все время считают, с какого возраста старик, с какого еще нет.
В старости приятны, очевидно, только какие-то эгоистично-сравнительные ощущения. Например, видишь по телевизору Васю Х., и, пока не появится надпись, что это Вася Х., нельзя понять, что это он.
Начинаешь высчитывать, и получается, он младше на пять лет, а сам как сморщенное яблочко и несет бог знает что. Приятно.
Я не делаю подтяжку лица, только умываюсь холодной водой. И никогда в жизни с волосами ничего не делал – Леонид Утесов научил меня не мыть голову.
Я не лысый и не седой как лунь. Кстати, кто этот лунь? И что это за степень белизны? Я седой, но не как лунь.
Великий и могучий русский язык: пара букв – и смысл кардинально меняется. Старый – тут же напрашивается хрен, маразматик; старец – величественный, белый как лунь.
Поскольку во время карантина я бросил курить, все завалено трубками, но сейчас они смотрят на меня с обиженными лицами. Однажды я уже год не курил, а потом сломался. Сейчас держусь.
Я придумал себе: когда праздник или семейное застолье, для полноты кайфа я делаю одну затяжку – но сразу со всех сторон крик: «Посмотри на себя в зеркало!» Смотреть действительно не хочется.
Никотин – нервное успокоение. Я знал людей, которые одну сигарету прикуривали от другой, – например Лёнечка Филатов или Галя Волчек. Без дыма во рту они жить не могли. Это не привычка, а образ жизни. Хотя вокруг говорят: «Вам нельзя курить, бросайте, жить осталось чуть-чуть». Но они считают, что это чуть-чуть надо прожить с двумя сигаретами во рту.
Алиса Фрейндлих сигареты не вынимает изо рта. Чтобы меньше курить, можно было бы перейти на трубку. Я послал ей четыре трубки. Не прижились. С Алисой мы никогда закадычными друзьями не были, но знакомы много лет.
Когда-то давно мы жили в Ялте в одной комнате в Доме творчества «Актер» с Львом Лосевым, Севой Ларионовым и ее мужем режиссером Игорем Владимировым. Семейных номеров там не было, поэтому Алиса с подругами жила в каком-то другом сарайчике. Так как Игорь сильно пил, мы как-то не могли его утром разбудить. Пошли в парк, собрали огромное количество цветов, перевернули Игорька на спину и сложили ему ручонки. Он при этом даже не шелохнулся. Мы обложили его целиком цветами и пошли за Алисой. Интеллектуалы.
Надо запивать алкоголь водой для того, чтобы организм внутри, в районе печени, поимел послабление удара. Потому что печень не хочет много алкоголя, а голова хочет. Вода, или запивка, несколько снижает градусность для печени.
Ни в коем случае нельзя понижать градус – водку запивать пивом. Можно загрунтоваться пивом и потом немножечко долить в организм водки. Если нет двух фужеров или кружки, взять пол-литровую банку, налить туда бочковое пиво и в пену добавить буквально чуть-чуть, граммов 50, водочки. В нашей молодости это называлось «с прицепом». Получается продукт, который, во-первых, необходим при карантине, во-вторых, совершенно безвреден для печени.
Секрет долголетия – жить без правил. Нельзя жить по правилам: скучно, бесперспективно и главное – правил такое количество, что можно просто умереть, недособлюдав их.
За короткую жизнь Пушкин, Маяковский и Высоцкий успели то, что население Гватемалы целиком не успело за столетия. Среднему человеку надо прожить больше лет, чтобы копилка наполнилась и разбилась в 120, а оттуда высыпалось не три копейки, а значительное количество поступков, находок и свершений.
Хотя… Постоянно цитируют фразу: «В России надо жить долго, тогда что-нибудь получится». Но и долго очень часто ничего не получается. Лучше пусть коротко ничего не получается, чем долго.
87 лет – четыре круга эмоций: удивление, восторг, умиление, разочарование. Предметы те же, интерес ослабевает вместе с возрастной импотенцией. Немощь провоцирует злость. Злость раздражает и толкает к глупостям. Глупость ошеломляет цельностью. Цельность в 87 лет попахивает маразмом. Маразм вовлекает в старческую сентиментальность и вызывает страх перед неизбежностью.
Я еще живой, но находиться в этом состоянии все труднее и труднее. Я заканчиваюсь и физически, и смыслово. Суммарно устал от жизни и одноразово от немощи. Мудрость – накопление немощи.
Когда возникает тревога конца, начинаешь соображать, что дольше жить уже не имеет смысла, потому что наступает пробуксовка всего, за что цеплялось существование. Нет привычки к бессилию. Вообще немощь – жуткое состояние.
А если и мощь-то была процентно занижена по основным параметрам человеческой жизни. Поневоле становишься доморощенным философом и размышляешь, вызывать скорую или лучше гордо умереть в своей постели.