– Подобные группировки всегда выбирают себе исключительно красочное название.

Однако со временем теснота стала утомлять, и мы начали думать, как выходить из положения. В театре с жильем плохо, там ничего не дадут. Решили меняться, и даже появилась масса вариантов, но наши законы известные – чиновникам все время кажется, что кому-то слишком много метров достанется. Нашли один просто роскошный вариант обмена: на улице Горького, в доме, где магазин «Подарки», – прекрасная квартира, пять комнат, театр рядом – то, что надо! Жила там вдова какого-то крупного военачальника со своей домработницей. Так в этой пятикомнатной квартире ей жить разрешали, не трогали, а переехать в трехкомнатную запрещали: слишком много метров на одну придется, столько предоставлять не положено! Намучившись с подобными попытками разменяться, мы пошли в Моссовет с просьбой, чтобы нам разрешили построить однокомнатную кооперативную квартиру. Хотели сдать государству свою трехкомнатную и добавить еще однокомнатную (которую построим), чтобы нам взамен выделили квартиру большей площади. На что нам в Моссовете с возмущением ответили: «А как это вы “построите и отдадите”? Вы что – взятку государству даете?!» Пытались им объяснить: «Мы же никаких льгот не просим – за свои деньги все сделать хотим!» – «Нет, нельзя!» Казалось, что дело зашло в тупик, но помогло вмешательство министра культуры Екатерины Алексеевны Фурцевой, после которого было решено, что государство все-таки может нам помочь без дополнительных затрат с нашей стороны. Длилось это немыслимо долго, ну а потом нашли трехкомнатную квартиру в проезде Серова – просторную, с большими ванной, прихожей и кухней. Но квартира нам досталась в совершенно ужасном виде – нам пришлось полностью менять гнилые полы, двери и рамы на окнах. А Володе загорелось сделать заодно и камин, он даже откуда-то приволок для него тяжеленную мраморную плиту. Но когда камин сделали, выяснилось, что зажигать его никак нельзя – четвертый этаж, отводить трубу некуда: если бы еще мы жили на последнем этаже, тогда, может, что-нибудь и вышло бы. В общем, все нам запретили! С горя купили камин электрический и поставили на место настоящего. Но что за радость от такой имитации огня?! Одно расстройство! И вскоре мы стали загораживать это место каким-нибудь стулом или креслом. В конце концов мне надоело, и, улучив момент, когда Володя с мамой куда-то ушли, я позвала мастеров, которые делали ремонт в соседней квартире, и попросила камин убрать, а дыру в стене чем-нибудь заклеить. Они быстро-быстро все разобрали и прямо с четвертого этажа с балкона покидали вниз, потому что аккуратно демонтировать времени не хватало – в любой момент могли вернуться Володя с мамой. Подобрать такие же обои, какими была оклеена комната, я, конечно, не смогла – ведь мы привезли их из Канады: тогда буквально каждый гвоздь, каждый шпингалет для окна приходилось искать, доставать по блату, за все переплачивать или привозить из-за границы. Так что поклеили первые попавшиеся под руку обои, быстренько подмели мусор, и я креслом загородила этот уголок: успели!.. Что камина больше нет, мама с Володей заметили только дня через два…

Немет не обратил внимания на ее насмешку.

– Мы не придерживаемся никаких жестких правил, – продолжал он. – Если мы видим путь решения проблемы, или даже намек на такой путь, то мгновенно пытаемся воспользоваться представившейся возможностью. Наверное, мы менее.., щепетильны, чем многие из наших коллег. И по этой причине должны оставаться за сценой – на что и указывает наше название.

Рош наградила его серьезным взглядом.

Позже мы переехали в нашу нынешнюю квартиру на Смоленской набережной. Она тоже оказалась жутко запущенной: щели в полах, дыры в стенах – полгода ремонтировали. Зато пять комнат! Тогда это казалось роскошью! После ремонта мы с гордостью показывали нашу новую квартиру одному приятелю-американцу. Он все одобрял, кивал головой, а потом спросил: «Вы здесь с мамой живете, да? А где же у вас второй туалет?» Ну просто чуть не убила его: додумался, что спросить, – «второй туалет»! В те времена подобных «излишеств» в обычных домах не полагалось – люди радовались, если в квартире хотя бы санузел несовмещенный!

– Значит, вы и ваши друзья из «невидимок» решили, что я представляю собой такую «возможность»?

– Мне показалось, что вы именно в этом пытались убедить Совет?

– Да, пожалуй, – не стала спорить Рош.

– Работая с нами, вы сможете добиться своей цели. Тайно, разумеется. Если вы потерпите поражение, Совет заявит, что – знает о вас только то, что вы сообщили во время единственного слушания, на которое он вас пригласил.

Надо сказать, что мы никогда не прилагали чрезмерных усилий для придания нашему жилью шикарного вида, не старались поразить гостей обстановкой. Никогда не делали ремонтов и не меняли мебель только ради того, чтобы привести интерьер квартиры в соответствие с новыми веяниями моды. Когда стали нормально зарабатывать, покупали вещи, необходимые в хозяйстве или те, которые просто понравились, не особенно заботясь о едином стиле. Например, купит Володя какое-нибудь бюро старинное или кресло, которое привлечет его внимание, но не старается потом (как положено настоящему коллекционеру) подобрать этой вещи пару или соответствующее окружение. Живопись – одно из главных Володиных увлечений, поэтому у нас дома много картин. Много и книг по искусству, альбомов с репродукциями, изданий, посвященных балету, драматическому театру, мемуарной, исторической и художественной литературы. Книги давно уже не помещаются на книжных полках и стеллажах, они грудами лежат на столах, стульях, диванах: никогда не хватает времени разобрать сразу все новинки. Также стопками везде лежат видео– и аудиокассеты, журналы, газеты. На всех подоконниках самые разные комнатные растения. Одно время я все мечтала, что, когда выйду на пенсию, буду на даче разводить цветы, а пока пыталась хоть что-то выращивать дома. Из-за границы контрабандой привозила по полчемодана самых разных семян и даже черенков. Но времени заняться этим всерьез, как всегда, не хватало, да и сейчас не хватает… После спектаклей дома обычно появлялось большое количество букетов, которые нам преподносили на сцене. Мы с мамой (вернее, в основном мама) разбирали цветы, подрезали, расставляли в вазы, ведра, банки. Ваз часто не хватало, хотя их немало у нас дома, и большинство из них – подарки. Вообще, дома очень много разных подарков от друзей и поклонников: каких-то сувениров, памятных вещиц. Мне часто дарят мягкие игрушки – в гостиной они занимают весь большой диван. Один маленький мальчик подарил плюшевого мишку, довольно страшненького, зато сделанного своими руками. Каждая игрушка связана с какими-то спектаклями, событиями, датами, и некоторые из них даже стали моими талисманами, как, например, собачка-далматинец, которую я брала с собой на операции в больницу. Не могу расстаться с памятными мелочами, хотя иногда кажется, что они заполонили весь дом. Говорят, что квартира отражает характер своих хозяев. Да, наверное, теперь, когда мы прожили здесь уже столько лет, наша квартира действительно может раскрыть какие-то наши черты, их схожесть и различия.

– Естественно, – сухо проговорила Рош.

– Но если нам покажется, что у вас появилась возможность добиться успеха, вы получите поддержку «невидимок» – и самого Совета.

– А с какой стати я должна вам верить? – спросила Рош. – Откуда мне знать, что вы говорите правду?

Мы

– Ниоткуда, – пожав плечами, заявил Немет. – Но у вас сейчас нет особого выбора. Мы с вами нужны друг другу.

Рош вздохнула и, несмотря на сомнения, которые испытывала, спросила:

Конечно, мы – разные, и все-таки я все время повторяю – «мы». «Мы» – так говорю, так думаю, это уже, наверное, в подсознании. За многие годы научились понимать друг друга с полуслова, с полувзгляда. Конечно, ведь мы вместе целую жизнь. О чем бы я ни рассказывала, ни вспоминала, все время звучит – Володя, Володя, Володя… У меня даже не получится выделить какую-то отдельную главу под названием «Васильев», не получится говорить отдельно о нем и о себе. Он всегда рядом, в любом радостном, горьком, смешном или трагическом событии. Жизнь, танец, Володя. Володя, танец, жизнь – все неразрывно связано…

– Ну и что вы предлагаете?

– Давайте заключим сделку, – быстро ответил Немет. – Надеюсь, вы понимаете, что мы де можем предоставить вам официального признания и защиты, но зато предлагаем обмен информацией – без ограничений. Если узнаете что-нибудь новое, сообщите нам. А если вам покажется, что вы нашли путь решения проблемы, поставьте нас в известность. Должен заметить, что это интересует нас больше всего.

Смотрю на школьные программки. «Щелкунчик»: второй класс, Маша – Катя Максимова, брат Маши – Володя Васильев; третий класс, па-де-труа – Катя Максимова, Алла Манкевич, Володя Васильев; концерты выпускников: па-де-де из балета «Спящая красавица» – Екатерина Максимова и Владимир Васильев.

Рош прекрасно понимала, что предложение Немета следует принять. Ей не удалось получить поддержку всего Совета, так что это все же лучше, чем ничего. Однако ее продолжали мучить сомнения...

Спектакли Большого театра, премьеры и вводы – партнер Владимир Васильев.

– Неужели все так просто? – спросила она.

– Ну, мы просили бы вас сделать для нас кое-что еще, – признался Немет. – Однако мне представляется, что наши интересы в данном случае совпадают.

А потом – балетмейстер Владимир Васильев, ставивший для меня балеты и концертные номера; режиссер Васильев, снимавший телевизионные и художественные фильмы, в которых я была главной героиней.

«Кажется, начинается», – подумала Рош.

– В каком смысле?

– Вы, наверное, захотите попутешествовать по системе в поисках врага, верно? Посмотреть, что где происходит, кто на кого нападет и кто станет жертвой военных действий. Это полностью совпадает с нашими желаниями. Особенно нас интересует, что затевают представители Экзотических каст.

В данном вопросе Совет бессилен, а любые темные пятна в нашей ситуации грозят серьезными неприятностями. Вы со мной согласны?

Я не устаю поражаться не только разнообразию увлечений, которым Володя отдается со всей страстью души, но и многообразию талантов, которые в этих увлечениях проявляются. Не говорю о профессии, это все более чем известно. А ведь он еще рисует, лепит, сочиняет стихи! Сейчас уже прошли выставки его живописных работ, и первый сборник стихов опубликован. Но мало кто знает, какие у Володи еще способности к языкам! Все на слух, никакого специального обучения, зубрежки. Вот была я в Грузии, две или три недели практически жила в одной семье. В гостиницу уходила только спать. Между собой хозяева говорили только на грузинском языке, потом мне переводили. Я ни одного слова так и не запомнила. Приехал Володя, погостил там вечер. У грузин, как полагается, тосты сплошные – за семью, за здоровье, за маму, за папу. Он посидел, послушал, на следующий вечер приходит, встает и говорит тост по-грузински! Какой-то простой: «За счастье, за дом…» Но по-грузински! Не знал Володя ни слова и по-итальянски, когда приехал первый раз в Италию танцевать «Жизель» с Карлой Фраччи. Приехал один, переводчика нет, Карла – ни слова по-русски, он – ни слова по-итальянски, друг друга не понимают. Около двух недель Володя там прожил, а в следующий раз мы поехали в Италию с ним вместе. Я итальянского абсолютно не знаю, пытаюсь что-то объяснить по-французски (все-таки близкие языки), никто меня не понимает. Вдруг слышу – Володя какими-то примитивными, простыми фразами, но он с итальянцами объясняется! «Володя! – поразилась я. – Как?!» А он только плечами пожал: «Но я же здесь целых десять дней был!»… Когда мы отправились во Францию с сольными гастролями, переводчиков нам не предоставили: переводчики полагались, только когда ездили с театром. Термины балетные, которые мы, естественно, знали, – это абсолютный примитив, это же не язык, на котором разговаривают: шассе, жэте, глиссе, арабеск – так никакой разговор не получится! И вот французы ко мне обращаются, я вспоминаю какие-то слова, но не могу связать их друг с другом. Иногда даже вроде понимаю что-то, но ответить не могу ни одного слова – комплекс у меня такой, боюсь говорить. А у Володи нет комплексов, он общается примерно так: спрашивает меня: «Как будет – «дверь», как сказать – «открыть»?» Я слова знаю, а фразу построить не могу. А Володя и не пытается, он говорит просто: «Дверь. Открыть». И его прекрасно понимают! Так мы и жили на этом, а сейчас Володя уже довольно свободно говорит и по-французски, и по-итальянски…

Рош кивнула:

– У вас здесь есть еще агенты?

– Несколько, – заявил Немет. – Но мы не можем на них рассчитывать. В настоящий момент в Солнечной системе находится около семисот пятидесяти семи известных каст, не считая Древних. Часть из них Экзотические; некоторые по всем параметрам отличаются от Еретиков – их, пожалуй, можно даже назвать Низшими.

Мне с ним всегда интересно – и как с партнером на сцене, и как с балетмейстером, и как с человеком, с личностью: он очень многоплановый, очень масштабный. Блестящий, виртуознейший танцовщик и безгранично выразительный актер, Васильев не просто выполнял движения: ему было важно понять, зачем оно, каков смысл движения, отвечает ли оно эмоционально тому состоянию, в котором находится его герой.

– А Высшие люди?

Немет покачал головой.

Подход к подготовке роли у нас с Володей абсолютно разный. Начиная репетировать, он сразу «входил в роль», как бы рисовал широкими мазками. А уже потом начинал искать какие-то детали. Это уже дело техники – выходит пируэт или не выходит. Сначала – что-то общее. Я же сначала должна была выучить все детали, чтобы не думать: куда мне девать руки-ноги, получается поддержка или нет. А уж потом постепенно, постепенно из всех мелочей и деталей вырастало целое полотно.

– Нам про них ничего не известно. Но, если вам удастся что-нибудь узнать, мы будем рады любой информации.

Рош предпочитала с Высшими людьми не встречаться – из-за Ящика.

– Иными словами, если мне повезет выяснить что-нибудь интересное, вся слава достанется вам. А если у меня возникнут неприятности, вы меня не знаете, так?

По-разному мы и настраивались перед спектаклем: я всегда заранее приходила в театр – за три часа, гримировалась, разогревалась, сосредоточивалась. А Васильев, наоборот, предпочитал приходить в последний момент: скорей, скорей загримироваться – и на сцену! Когда приходил заранее, его внутренняя сосредоточенность как-то рассеивалась.

– Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы вам помочь, – сказал Немет. – Но у нас достаточно ограниченные возможности. «Невидимки» предпочли бы оставаться в тени – если только не возникнет каких-нибудь достаточно веских причин, которые заставят нас действовать открыто.

– А я должна принести какую-нибудь тайную клятву верности? – поинтересовалась Рош. – Например, подписать контракт собственной кровью?

Репетиции наши редко проходили мирно, мы вечно спорили и в конце концов вылетали из зала в разные стороны. Тогда окружающие думали: «Все! Больше мы их вместе не увидим!» А потом наблюдали, как мы выходим из раздевалок, спокойно рядышком отправляемся домой, и не верили своим глазам: «Как?! Этого не может быть!» Утром мы опять приходили в театр рука об руку, вместе входили в зал, а после репетиции – каждый раз выскакивали в разные стороны. Так было всегда, постоянно и неизменно! Если другим партнерам я могла прощать ошибки и неточности, то с Володей становилась требовательной и придирчивой. Когда что-то не складывается с другим, думаешь: «Ну ладно, сегодня я с ним оттанцую, один раз можно и потерпеть». А уж с Васильевым все должно быть идеально! И могу сказать: я танцевала со многими весьма опытными, надежными партнерами – но ни у кого нет таких рук, как у Володи! Я никогда не испытывала такой уют, никогда не испытывала такой комфорт, танцуя с другими…

– Хватит вашего слова, – ухмыльнувшись, заявил Немет.

– Он не врет, Майи?

Кстати, то, что я танцевала с другими партнерами, никакого неудовольствия у Володи не вызывало: наоборот, он с уважением и интересом относился к людям, которые выступали в его же репертуаре. А когда он танцевал с другими партнершами, я тоже бежала в зрительный зал, посмотреть, как у них получается. Я хотела, чтобы у Володи была хорошая, удобная партнерша, чтобы на спектакле возникало взаимопонимание… В этом отношении ревности, мне кажется, мы никогда не испытывали… А вне сцены – да, иногда вспыхивала ревность, и у меня, и у него: жизнь есть жизнь…

– Думает, что не врет, если это имеет какое-то значение.

Впрочем, он принадлежит к типу люден, которые могут убедить себя в чем угодно.

– Охотно верю.

Главное, что все наши разногласия, споры и претензии всегда оставались за кулисами, а на сцене царило полное взаимопонимание и уверенность друг в друге. Чувствовали друг друга, ощущали буквально одним касанием, что хочет сделать другой. Не просто заучили свой танцевальный «текст», и все. Нет, мы могли спонтанно, совершенно синхронно отказаться на спектакле от задуманного на репетиции и, не сговариваясь, сделать что-то другое, что вдруг показалось эмоционально более верным. А потом все говорили: «Ах! Ох! Такого на прогоне не было!»

– Хорошо, – вздохнув, проговорила Рош. – Поскольку ничего другого мне не остается, придется заключить с вами сделку.

– Отлично, – сказал, улыбаясь, Немет и протянул ей руку. – Если вы опасаетесь генетического анализа, предложенного вам Советом, – заявил он, – не волнуйтесь, я могу получить необходимые данные с ручки кресла, за которую вы держались. Можете смело пожать мне руку.

Когда Володя начал ставить, я не раз поражалась, как интересен он в творческих поисках на своих постановочных репетициях. Он постоянно в движении: не в суете, а именно в каком-то горении – что-то пробует, танцует рядом с тем, кому объясняет, смотрит, опять что-то меняет, застывает, отрешенно слушая музыку, и вновь, тряхнув головой, уходит в движение. Находясь в самом центре внимательно следящих за ним артистов, он непонятным образом отделен от всех: он – это одно, все остальные – другое. Из этого «другого» он выстраивает, выращивает, вылепляет, как скульптор, свой танец, свой спектакль. Он мог бы станцевать все и за всех, чтобы спектакль стал будто его телом – его руки, ноги, плечи, голова. После того как он показывает движения, «части тела» иногда кажутся протезами, неловкими и неуклюжими, и Васильев снова и снова повторяет, собирает из этой человеческой мозаики стройную картину спектакля.

Рош фыркнула и протянула ему свою.

– Наши переговоры очень вовремя подошли к концу, – сказал Немет.

Но именно к постановкам балетмейстера Васильева у меня самые высокие требования, ему всегда от меня достается. Володя даже обижается: «Ставлю для других, и им все нравится, а тебе это – не так, то – не эдак!» Но это же естественно – мне хочется, чтобы его постановки были самыми лучшими, поэтому я его все время подталкиваю, чтобы он еще и еще пофантазировал, придумал что-нибудь совсем необыкновенное…

Аэромобиль начал тормозить и медленно смещаться в сторону стены. Теперь яркие пятна проносились мимо гораздо медленнее, и Рош увидела многочисленные доки, как две капли воды похожие на тот, в который они прибыли: ряды воздушных шлюзов, внутренние двери, пандусы и передвижные грузоподъемники. Все пустые. Несмотря на весьма оживленное движение внутри, корабль был явно закрыт для посещений извне.

«По-видимому, они правы, и это единственная возможность избежать проникновения врага», – подумала Рош.

В том, что у нас общая работа и семейная жизнь, есть свои плюсы и свои минусы. Когда мы все время вместе – и дома, и в репетиционном зале, – иногда возникает нетерпимость друг к другу; бывает, что с посторонними ты более вежлив, чем с домашними, на которых порой можешь сорваться. У нас не всегда хватает терпения выслушать друг друга и что-то объяснить друг другу. Случалось, ссорились, да еще как! Выясняли отношения, обижались друг на друга, иногда по пустякам: то ему кажется, что я не так посмотрела, не то сказала, то мне не нравится, что он сделал или наоборот – сделать позабыл. Володя легко воспламеняется, быстро вспыхивает, но и остывает быстро. Поругались – а он уже через полчаса ведет себя как ни в чем не бывало. Я ему говорю: «Мы же в ссоре!» А он искренне удивляется: «Господи! Вспомнила! Это же было так давно!» А я «закипаю» медленно, но уж если завелась – то надолго…

– Ах да, – сказал Немет, когда они направились к выходу из трубы. – Я забыл кое-что еще.

– Так всегда бывает, – проворчала Рош.

Но когда мы выходим на сцену, никого не волнует, как мы себя на самом деле чувствуем, какие у нас проблемы, не поссорились ли со своими близкими. Зритель должен увидеть героев спектакля, а не личные переживания исполняющих роли артистов. И мы должны улыбаться, даже если хочется плакать…

– Мы бы хотели, чтобы вы взяли с собой нашего представителя.

– Что? Вас? И думать забудьте.

Немет сделал вид, что обиделся.

Но с другой стороны, публику обычно весьма интересует: а что же там за кулисами? Особенно когда известно, что артисты – муж и жена. Какие у них отношения на самом деле? Действительно ли такие же прекрасные, как на сцене, когда они танцуют, например, Ромео и Джульетту? Да не может быть! И начинаются обсуждения, домыслы, сплетни. Нас несколько раз разводили, потом снова сводили, и даже хоронили несколько раз. А сколько было отвратительных писем, подлых анонимных звонков! Володе сообщали: «Ты доверяешь этой сволочи, которая такая-сякая…» – и мне «раскрывали глаза»: «Ты живешь с этим извращенцем…» (идиотом, кретином – разные попадались варианты). Я привожу еще самые «мягкие» выражения. Иногда звонки раздавались по ночам – и в два часа, и в три, и в четыре, и в пять…

– Нет, не меня, – сказал он. – И не на борту вашего корабля, разумеется. У него будет свой собственный. Но мы хотим, чтобы он выступал в роли наблюдателя – или охраны, если хотите.

Они плавно покинули воздуховод и выплыли в док.

Противостоять этому помогало наше взаимное доверие, которое сложилось и окрепло за многие годы в самых разных ситуациях – тот самый большой плюс совместной жизни и работы. Да, всякое случалось: и моменты увлечений, влюбленностей и у меня, и у Володи – наша долгая семейная жизнь вовсе не была всегда безоблачной. Но когда приходилось выбирать, решать: сможем ли мы оставаться вместе и дальше, – оказывалось, что у нас есть то главное, что нам всего дороже. Для меня крайне важно, что при всех различиях в каких-то принципиальных вопросах мы сходимся и хорошо понимаем друг друга. Когда мне трудно, Володя всегда рядом; он может быть сильным, надежным, и я могу на него положиться. Он также может быть мягким и добрым, не стесняется проявить свою нежность. Его забота обо мне иногда принимала очень трогательные формы: вот привыкла я в детстве засыпать под сказки, так Володя мне на ночь что-то подолгу рассказывал, словно убаюкивал… Мне кажется, что в мужчине это какие-то вещи взаимосвязанные. Потому что когда мужчина бывает злым, мелочным и равнодушным, по-моему, это указывает только на отсутствие ума и силы, на какой-то комплекс неполноценности, порождающий такую защитную реакцию – агрессивность, нежелание показать свою доброту и свою мягкость. А Васильев – вполне полноценный человек…

– Страховка?

– Разумная мера предосторожности, – ответил он.

Прежде чем Рош смогла ему что-либо сказать, перегородка между сиденьями исчезла, и они начали снижать скорость, направившись в док, где остался скутер.

Сколько же он мучился с моим нелегким характером! Капризная была, упрямая! Ничего не пыталась в себе сломать или как-то себя изменить – всегда делала что хотела. Вот, например, курить начала: сначала так просто в поездках баловалась – ну как же, все курят, и я одну-две сигаретки выкуривала, а потом уже начала втягиваться. Володя с этим всегда боролся, хотя и сам курил. Он мне даже, когда предложение делал, сказал: «Мы поженимся, но ты бросишь курить!» Ничего не вышло… Сам он бросал курить по Марку Твену – раз сто! Иногда его хватало только на несколько дней, а когда готовил «Спартак», то не касался сигарет, по-моему, месяца три – что-то, значит, чувствовал. Дело в том, что Володя обладает совершенно точным внутренним индикатором. Если он брал сигарету и говорил: «Ой, я не могу курить!» – значит, заболевал. Если тянулся к пачке, – значит, выздоравливал. Я никогда не чувствовала ничего подобного: во всех больницах рядом со мной обязательно находилась моя пепельница; и когда у меня температура под сорок градусов поднималась, и когда я от воспаления легких лечилась – все равно дымила (может быть, только чуть меньше). И до сих пор я никуда не иду без пачки сигарет. А Володя – как-то после очередной болезни вдруг окончательно бросил…

Поскольку теперь их разговор могли слышать Вискилглин и Майи, Рош оставалось лишь с тревогой смотреть на громадного воина-сурина в полном боевом обмундировании, который стоял у внутренней двери дока.

– Вы серьезно? – спросила Рош.

Но это, пожалуй, единственный пример его разумного отношения к собственному здоровью. Всю жизнь, если у Володи поднималась температура, начинались воспаления и требовалось лечение антибиотиками – заставить его принять лекарство оказывалось абсолютно безнадежным делом! Даже нашей собаке в пасть было легче запихнуть таблетку! Только и отмахивался: «Само пройдет!» Васильев в гипсе по пояс и на костылях мог сесть в машину и поехать! А когда его останавливал гаишник, из машины сначала появлялись два костыля, потом загипсованный и недоумевающий Васильев: «А что я сделал-то?»

– Разумеется, – в мысленном голосе Майи Рош уловила отвращение.

– Нам пришлось пойти навстречу суринам, чтобы они не слишком донимали нас своими претензиями, – объяснил Немет. – Официально он здесь находится для того, чтобы убедиться в том, что вы хорошо обращаетесь с вашей юной подругой. Неофициально – они рвутся в бой и не могут сидеть без дела. – В глазах Немета появилось холодное выражение. – Радуйтесь, что это не серосапожник олмахой.

Лекарство принять его не заставишь, к врачам не загонишь, а уж в больницу уложить – и вовсе нереально! Всегда так было! Однажды, после очень тяжелой травмы, когда Володя сильно порвал связки (ему загипсовали всю ногу), я все-таки попыталась устроить его в стационар. Дома его лечить не удавалось – он ничего не слушал.

– Мне представляется, что для нашей миссии больше по дошел бы кто-нибудь не такой заметный.

– Я не сомневаюсь, что наш представитель вполне справится со своей задачей.

Рош с сомнением покачала головой.

Как-то вхожу я в спальню и вижу: стоит Васильев с большущими ножницами и этот гипс режет. «Ты что?! – бросаюсь к нему. – Ты понимаешь, что останешься без ноги?! При твоей-то профессии!» Но он все свое твердит: «А он мне мешает!» Тут я поняла, что Володю надо срочно отправлять в больницу под врачебный надзор! Общими усилиями наконец его уговорили лечь в ЦИТО. А там для него даже не просто обычную палату подготовили – освободили ординаторскую, всех врачей оттуда убрали! Поставили телевизор, я притащила книг целый мешок, привезли ему туда вообще полдома. Наконец, вечером доставили в больницу Володю. Утром прихожу на класс, и меня тут же зовут в балетную канцелярию: «Катя, звонят из ЦИТО, говорят – срочно!» Бегу к телефону: «Что случилось?!» Что вообще может случиться: ну связки порвал – это же не инфаркт?! «Мы вас умоляем, – доносится из телефонной трубки, – приезжайте, пожалуйста! Вы нам очень нужны!» Я говорю в канцелярии, что не смогу пойти на репетицию, и лечу в больницу. Приезжаю – меня сразу направляют в кабинет директора. Причем встречают уже внизу: «Екатерина Сергеевна, пройдите, пожалуйста на второй этаж!» Поднимаюсь, а там по коридору в два ряда стоят все врачи и хором умоляют: «Мы очень вас просим – заберите его, пожалуйста, домой!» Ничего не понимаю: всего одна ночь прошла, у Володи отдельная палата с телевизором! И уже утром меня вызвали! Вхожу в длинный-длинный директорский кабинет, вижу пустой стол, за которым они совещания проводят, стульев штук пятьдесят – и на одном стульчике притулился Васильев. «Володя, что?!» – «Возьми меня домой, пожалуйста!» Дальше у нас начинается разговор как в детском садике:

– Вы приготовили мне еще какие-нибудь сюрпризы?

– Нет, больше никаких, – ответил Немет. – Насколько мне известно...

– Володя, я тебя заберу, но с одним условием – ты будешь слушаться!

Глава 4

– Я буду слушаться, я буду все делать!

Черная Цитадель

– Ты будешь лечиться, ты будешь соблюдать режим и, если я куда-то уйду, ты не сбежишь!..

955.1.30

1155

В общем, собрала я все эти телевизоры, книги, вещи и повезла его обратно. Но когда домой вернулись, Володю чуть что как ребенка пугать приходилось: «Володя! Я звоню в ЦИТО!» И мама караулила его буквально каждую минуту, чтоб только он гипс не снял. Все напрасно: отлучилась как-то ненадолго, а когда вернулась, смотрит – гипса уже нет!.. На упреки, уговоры, убеждения всегда один ответ: врачи ничего не понимают и он сам все знает лучше их…

Найти людей, которых она искала, оказалось до смешного просто. Однако выяснилось, что договориться с нужным человеком заметно труднее.

– Мне плевать, что вы думаете, Де Брайан, – сказал тучный представитель Экзотической касты, устроившийся по другую сторону перегородки; он произносил слова медленно, гортанным голосом.

Никогда не берег себя, не осторожничал: все репетиции – безоглядно, в полную силу, никогда ничего не делал «вполноги». И вне театральной жизни так же самозабвенно отдавался своим увлечениям: какими только видами спорта не занимался – плавал, с вышки прыгал, боксировал, в теннис играл, фехтовал! Ему постоянно твердили: «Володя! Осторожнее! Ноги побереги!» Бесполезно! Никого он не слушал! Всегда «горел» тем, что делал! Володя еще и за сборную Большого театра по футболу выступал против сборной команды Ансамбля Игоря Моисеева. Играл девятым номером, и все ему кричали: «Стрельцов! Стрельцов!» По-моему, ничем больше Васильев не гордился так, как этим прозвищем!

Вся левая часть его тела была поражена тиком: сначала начинало дергаться веко, потом один палец, затем мышцы на шее, а после этого нога под столом с грохотом ударяла обо что-то невидимое.

– Вам плевать, да? – Де Брайан наклонилась вперед и отодвинула в сторону перегородку, решив больше не обращать внимания на то, что представители этой касты предпочитают избегать личных контактов со своими собеседниками.

– Именно, – подтвердил он, с отвращением отшатнувшись от нее. Вся его левая часть задергалась одновременно – глаз, палец, мышцы... – Вы нам не нужны.

Натура совершенно стихийная во всех проявлениях, если «заведется» – не остановить! Помню, на гастролях в Нью-Йорке в отеле, этаже на 33-м, отмечали чей-то день рождения. Ну и конечно, не хватило шампанского. Так Володя сходил за бутылкой в соседний номер по карнизу! Ладно, тогда еще совсем молодой был, можно понять – чего «на кураже» не сделаешь! Но ведь и с возрастом мало что изменилось, осторожности у него ничуть не прибавилось. В октябре 1993-го во время штурма Белого дома стрельба стояла, так Васильев, конечно, не утерпел (мы живем в двухстах метрах от Дома правительства, и одна шальная пуля даже выбила кусочек из стены нашего балкона), помчался в самое пекло с видеокамерой.

– Я уже вам объяснила, – заявила Де Брайан. – У меня есть связи. Я могу облегчить вашу задачу.

– Мне трудно себе представить, каким образом участие, в сведении ваших личных счетов облегчит нашу задачу, – проворчал он. – Личные счеты осложняют жизнь. И часто кончаются серьезными неприятностями.

Решения Володя всегда принимает мгновенно и, если чего-то захотел сегодня, – должен добиться прямо сейчас, отложить на неделю уже невозможно! Если через неделю напомнишь – удивляется: «Разве я этого хотел? Не может быть!» А мне для решения любой проблемы нужно подумать, подготовиться, прежде чем решиться. Как с узелками: каждый узелок буду распутывать, развязывать, сколько бы ни раздражалась на такое занятие. Володя любой узел разорвет! Это и в серьезных делах проявляется, и в мелочах. Когда я мучаюсь сомнениями: браться ли мне за новую роль или какое-то иное дело – Володя все время меня подталкивает, и подстегивает, и заставляет поверить в свои силы. Мне просто необходима его энергия и уверенность! Даже когда мы вместе идем в магазин и я впадаю в глубокие раздумья по поводу того, какую кофточку выбрать – черненькую, беленькую, а может, зелененькую, – Володя поступает решительно и просто: «Да возьмем сразу все!»

Де Брайан изобразила негодование.

– Кто говорит о личных счетах, Кен\'ан?

– Достаточно на вас посмотреть, чтобы все стало ясно без слов, – заявил тот. – Любому понятно – вы затеяли что-то очень мерзкое, настолько отвратительное, что с трудом держите себя в руках, чтобы не начать пускать слюни от предвкушения. Опыт подсказывает мне, что люди именно так себя ведут в случае предательства, мести, ненависти, ревности...

Машину водит виртуозно; правда, я боюсь с ним по городу ездить. По шоссе за городом хорошо так мчаться, а по городским улицам – просто невозможно! Ведь летит не глядя! Да как еще он водить-то учился! Всего один день покатался на пустой дороге в Серебряном Бору – и мы уже поехали в Москву, где сплошной поток машин, грузовики, автобусы. Вот когда было по-настоящему страшно!

Де Брайан заставила себя успокоиться. Возможно, он не так глуп, как она думала вначале. Однако она не теряла надежды.

– Ладно, забудем о наемниках, – заявила она.

Не терпит однообразия, не любит, просто устает долго сидеть на одном месте. Может совершенно неожиданно вскочить часов в пять утра и отправиться куда-нибудь рисовать. А потом оказывается совсем не в том месте, куда собирался, – в дороге новая идея увлекла! Помню, как однажды еще затемно вот так умчался, только и сказал мне: «Я поехал на этюды! Хочу махнуть в Ярославскую область – там места потрясающие!» Я спросонья даже не очень поняла, о чем он говорил. Ну а потом проснулась окончательно, пошла на репетицию – готовила тогда партию Ширин к премьере «Легенды о любви». И на репетиции у меня случился надрыв связок на колене: меня отвезли в ЦИТО, наложили гипс, потом доставили домой. На следующий день звонит Володя:

– Если вам нужны наемники, поговорите с Ленцем Айено.

Он за деньги готов на все.

– Привет, я в Ленинграде!

– И без угрызений совести вонзит мне нож в спину, как только я отвернусь.

– Такую вероятность исключать нельзя, – не стал спорить Кен\'ан. – Но я вам помочь не могу. Я уже сказал, мы не хотим, чтобы наше дело пострадало из-за того, что мы ввяжемся в ваши личные склоки. – Он отодвинул свой стул и пожал плечами. – Прошу простить, но у меня имеются принципы.

– Как – в Ленинграде?! Ты же под Ярославль собирался! Что ты в Ленинграде-то делаешь?!

– Да, – проворчала Де Брайан, наблюдая за тем, как он вразвалку шагает прочь от стола. – Только не очень строгие.

Он, разумеется, прав. Де Брайан совершенно не волновали мелкие дрязги, возникшие в борьбе за власть в Солнечной системе. Ей было плевать, кто победит и чья региональная политика станет правящей. Она хотела найти кого-нибудь, кто согласился бы присматривать за Морган Рош – а в случае необходимости и не только присматривать.

– Да фильм тут смотрел, «Я – Куба!» называется. Теперь домой еду. А ты как?

Де Брайан протолкалась назад в бар, где представитель Экзотической касты в оранжевом одеянии снова наполнил ее стакан. Впрочем, Де Брайан не пила ничего алкогольного – она хотела, чтобы голова оставалась ясной.

– Я ищу Айено Ленца, – сказала она.

– В гипсе лежу!

Бармен недружелюбно пожал плечами и принялся убирать пустые стаканы.

– Вам не стоит иметь с ним дела, – услышала она низкий голос.

Так, в гипсе, пролежала я целый месяц, «Легенду» не станцевала. А Володя с тех пор, как куда один отправляется, меня спрашивает: «Ну и что у тебя случится на это раз? Как меня нет – так у тебя какая-то травма!» И правда, когда он уезжает, со мной постоянно что-нибудь да происходит: то вдруг горло так схватило, что голос пропал, то правое плечо «выскочило», то еще что-то. Володя говорит: «По-моему, ты это специально делаешь – чтобы я не уезжал!»…

Де Брайан повернулась. Другой представитель Экзотической касты, с зеленой кожей, прислонился к стойке бара, держа в перепачканной жиром руке кружку с какой-то прозрачной жидкостью. Де Брайан разглядела глубоко посаженные красные глазки и две густые пряди черных волос, растущих на лбу и спадающих на шею. Он наградил ее насмешливым взглядом, который не вязался с жестким выражением лица. Де Брайан сразу поняла, что перед ней Айено Ленц. Только наемник будет так себя вести.

– Вы правы, – сказала она и направилась в свою кабинку. – Не стоит.

А «срывается с места» он довольно часто, и не только на этюды: может и просто часами гнать машину без всякой цели, просто думая о чем-то и слушая музыку – так он отдыхает. Может абсолютно внезапно умчаться на рыбалку. Однажды уехал аж куда-то в Карелию. Через пару дней я ночью встала, вышла на кухню воды попить, а там на полу лежит что-то здоровое, как бревно, и шевелится. Я с перепуга завопила, а оказалось – это рыба замороженная, которую Володя из Карелии привез, – он ночью вернулся и положил рыбу на кухне. Она в тепле оттаяла и начала дергаться. Правда, рыбину эту не Володя поймал – он сам никогда в жизни ни одной не поймал, но, впрочем, и не пытался. Он не рыбак, он только ездил с ребятами на рыбалку; они ловили, а Володя рисовал, гулял и рыбу ел. Обычно выезжали рано – и, пока ребята рыбачили, он отсыпался в машине, а когда уха была готова – выходил…

В ее имплантатах прозвучал сигнал, прежде чем она успела опуститься на стул. Несмотря на то, что Де Брайан уволили из Разведки СОИ, ее не лишили стандартного оборудования агента высшей категории. Де Брайан имела искусственные глаза и уши; большая часть ее нервной системы была модифицирована таким образом, чтобы эффективно действовать в самых сложных и напряженных ситуациях, а также собирать и анализировать поступающие извне данные и сведения. Кости наделили особой прочностью, не свойственной нормальному человеку. Но хотя она прошла курс рукопашного боя, как и любой другой оперативник, Де Брайан не имела опыта и соответствующей подготовки. Она представляла собой нечто вроде живой антенны – принимала и передавала данные – и имела имплантаты для прослушивания и просматривания информации с использованием двухсторонней связи.

Еще Володя обожает (как и я) грибы собирать. Особенно в нашем любимом Щелыкове, в Зачарованном лесу, где шляпки белых грибов, как в сказке, выглядывают из мягкой глубины серебристо-голубого мха. Володя всегда так увлекается, что уходит все дальше и дальше, и мы потом уже его ищем, а не грибы. Правда, чистить-готовить весь грибной урожай достается мне – вот это его совсем «не увлекает». Ну а Володя – он опять же к столу выходит.

Она сразу узнала сигнал; Де Брайн ждала сообщения от своего источника вот уже два часа. Осторожно поставив стакан, она активизировала шифры, чтобы связаться со своим кораблем.

«Щепка» находилась внутри защитного пузыря «Флегетона», спрятавшись в маскировочной сети корабля. Де Брайан получила разрешение с помощью своего агента в Совете. «Щепка» играла роль радиопередатчика, а сама Де Брайан отправилась в Черную Цитадель в поисках союзников. Впрочем, она пожалела, что у нее так мало времени; если Рош покинула борт «Флегетона», значит, придется отправиться в погоню.

Когда надежная связь была установлена, она обратилась к своему агенту, воспользовавшись имплантатами:

Правда, есть и в кулинарии один момент, в котором Володя – несравненный мастер! Он великолепно разделывает селедку. Конечно, я и сама могу почистить, но у меня разделка одной рыбины займет часа полтора. Володя за десять минут начистит десять селедок – у него конвейерный способ! Не успеешь оглянуться, а он уже говорит: «Давай банки!» Селедка – это вообще его коронное блюдо: селедку жарит, селедку парит, селедку солит. Как-то раз пришел голодный, а дома никого не было. Володя вскрыл банку атлантической сельди, но так как хотелось горяченького, то, недолго думая, бросил ее на сковородку. Можно представить, что получилось! Володя вообще-то в еде непривередлив, ест абсолютно все и с удовольствием (кроме незабвенной гречневой каши), с друзьями любит посидеть за хорошим столом (и обязательно попросит супчика).

– Что случилось, Трезис?

– Ничего неожиданного. – В голосе, который передавался по узкому лучу, отсутствовали какие бы то ни было эмоции. – Наживка на крючке, остается подождать, когда попадется рыбка...

Отдыхать стал буквально заставлять себя только в самое последнее время. Уезжает на дачу в Снегири или в любимую Рыжевку и там рисует совершенно самозабвенно! Отключается от всего: ничего, кроме своей картины, не видит, не слышит, в это время с ним говорить бесполезно, потом даже не помнит, о чем его спрашивали… Иногда утром на самом рассвете вдруг вскакивает и летит с этюдником по пшеничному полю, волосы вразлет…

Слова сопровождались картинкой – скутер Рош покидает док и направляется на «Ану Верейн», следом за ним другой корабль – истребитель дальнего действия, весь словно из острых углов и граней. Де Брайан таких видеть еще не приходилось.

– Кто ее сопровождает?

– Пытаюсь выяснить.

Наверное, мне в жизни повезло, что у меня такой муж, который никогда не давал мне скучать, не позволял притупиться моим чувствам. Я знаю: Володя для меня – самый лучший и, если его не будет рядом, я многое потеряю, а может, и вообще растеряюсь…

– Как насчет информации, которую я просила тебя получить?

– Кое-что удалось. – Перед глазами Де Брайан появилась иконка с данными. – Остальное чуть позже.

Забегая в своем рассказе далеко вперед, скажу, как мы отметили серебряную свадьбу. Снова, как и двадцать пять лет назад, все переплелось – Володя, театр, праздник. Только что на сцене Большого прошла премьера балета «Анюта» в постановке Васильева, где я танцевала главную партию. Гости, приглашенные на банкет в Дом актера, поздравляли нас с Володей с премьерой, и многие только здесь узнали, что мы празднуем свой серебряный юбилей.

– Когда?

– Не знаю наверняка, Пейдж, – ответил Трезис. – Не забывай, мы довольно далеко от дома.

А сейчас уже и рубиновая свадьба позади. Я думаю, любая женщина после сорока лет совместной жизни была бы счастлива услышать от мужа слова, которые услышала я в этот день от Володи: «Я хочу, чтобы все подняли бокалы за самого дорогого для меня человека. За человека, которого я любил, люблю и буду любить всегда. За тебя, Катя!»

– Я не забыла.

Де Брайан ненавидела, когда ее называли по имени – и Трезис это наверняка знал. Она заставила себя сдержаться и ничего ему не сказала, занявшись просмотром данных, в надежде найти нужную информацию. Кое-что удалось обнаружить, и Де Брайан удовлетворенно улыбнулась.

Однако она не собиралась делиться своим открытием с Трезисом.

Глава шестая. «Щелыково – это мировоззрение»

– А как насчет канала связи БСС? Он нам потребуется, чтобы обмениваться информацией.

– Тут я не в силах помочь, – сказал он. – Максимум, что я могу, это периодически подключаться к одному из таких каналов, разбросанных по всей системе. А тебе сообщу его коды – на случай необходимости. Промежуток между вопросом и ответом будет примерно десять минут, не больше.

Задумываясь о том, что составляет главные ценности моей жизни, что остается важным и значимым для меня с ранней юности и до сегодняшнего дня, я, конечно, не могу не назвать это особенное место на земле, которое навсегда в моем сердце – как театр, как любовь, как верность…

– Что ж, хорошо и так. – Де Брайан подняла голову и увидела, что наемник с зеленой кожей продолжает наблюдать за ней. Она передала его изображение Трезису. – К какой касте он принадлежит?

– Я таких еще не видел, впрочем, нет ничего удивительного. Здесь столько разного сброда собралось, – ответил он. – А ты где находишься? Я думал, ты у себя на корабле.

Знакомство

– Если бы я хотела, чтобы ты знал, где я нахожусь, я бы тебе сказала, – улыбнувшись про себя, заявила Де Брайан.

– Все такая же подозрительная, – проговорил Трезис. – Оберон утверждает, что это чувство всегда обоюдное.

– Оберон дурак. – Улыбка Де Брайан превратилась в злобный оскал. Оберон Чейз, ее бывший и нынешний начальник Трезиса, действительно, особым умом не отличался, но он по-прежнему оставался главой Разведки СОИ и находился в Штабе, где ему ничто не угрожало, а она вынуждена охотиться на хищников, которые могут в любой момент разорвать ее на части. – А что ты такого натворил, Солтон? За какие грехи тебя сослали?

В Щелыково я начала ездить с 1959 года. Попала туда абсолютно случайно – благодаря тому, что была членом ЦК комсомола, куда меня определили после победы на Всесоюзном конкурсе артистов балета в Москве. Закончился мой первый театральный сезон, я только вернулась с гастролей, и вот в театре мне сообщили: «А теперь – отпуск!» Я вообще тогда не знала, что такое отпуск; не знала, что есть санатории, дома отдыха. Понятия не имела, что существует такая организация, как ВТО. Надо куда-то ехать – я пришла в ЦК комсомола и спросила: «Ребята, а вы мне можете дать какую-нибудь путевку?» – «Ты что, – говорят, – с ума сошла?! Кто же в июле месяце за путевками приходит? Во все приличные места (ну куда люди ездят – в Сочи, в Ялту) путевки давно кончились!» Я отмахнулась: «Да не нужна мне никакая Ялта, никакие Сочи! Мне все равно, где отдыхать. Под Москвой так под Москвой – просто куда-то поехать, чтобы не терраску в чужом доме снимать». Своей дачи мы не имели, да и моей тогдашней зарплаты (98 рублей в месяц) никак не хватило бы, чтобы дачу купить. И тут мне предложили «горящую» путевку в Щелыково. Я сказала: «Очень хорошо!» – и взяла путевку. Понятия не имела, куда надо ехать, где это Щелыково, только поняла, что где-то в средней полосе России.

– Ничего, – ответил он. – Я сам вызвался.

– Я тебе не верю. Только дурак захочет добровольно сюда отправиться.

– Только дурак не увидит, какие здесь имеются возможности, – заявил Трезис. – Когда я думаю о том, что вытворяет наша подружка Морган Рош, мне хочется прикончить ее собственными руками.

Добрались мы с мамой в дом отдыха только к вечеру, уже начинался ужин, и нам показали, где мы можем сесть в столовой. Рядом с нами за тем же столиком сидел Коля Караченцов (он тогда, конечно, еще не был актером). Отдыхал там Коля с родителями с самого раннего детства, все здесь знал и считал Щелыково «своим». Поэтому, как только он узнал, что я здесь в первый раз, немедленно решил взять меня под свое покровительство и стал планировать: «Я тебе все покажу, здесь так много интересного, мы с тобой пойдем туда, мы пойдем сюда…» Я слушала, слушала и спросила: «Коля, а сколько тебе лет?» И тут он важно произнес замечательную фразу: «Мне уже скоро шестнадцатый!» Утром мы встретились за завтраком, и Коля опять начал: «Я тебе покажу, я тебя отведу…» А в это время в столовую входят другие отдыхающие. Вера Николаевна Пашенная величественно кивает мне головой: «Катя, здравствуйте, я рада вас здесь видеть!» Владлен Давыдов восклицает: «Катя, мой Бог! Это вы?!» – и целует ручку. Никита Подгорный радостно устремляется навстречу. И тут я замечаю, что Колька примолк и начинает так потихоньку съезжать со стула. А через некоторое время заговорил со мной уже совсем по-другому: «Катя, вы не передадите мне соль?» Конечно, накануне он решил, что новенькая девочка приехала, и вдруг такие знаменитости ко мне на «вы» обращаются… Потом у нас с Колей сложились отличные отношения: там была целая компания таких ребят четырнадцати-пятнадцати лет, они и рыбалки, и походы устраивали, и какие-то шуточные розыгрыши. Конечно, пятнадцать и двадцать лет – это существенная разница в возрасте, а вот в тридцать пять и в сорок уже никакой разницы не замечаешь. И со временем наши добрые отношения только укреплялись. Коля стал известным артистом, мы на его спектакли приходили, он тоже на наших премьерах бывал. Мы с ним как родные люди: можем не видеться подолгу, но если где-то встречаемся – то всегда очень рады друг другу.

И снова Де Брайан не поддалась на его провокацию.

– Так куда же направляется наш червячок?

Но, возвращаясь в мое первое щелыковское утро, хочу сказать, что только тогда я узнала, что это Дом отдыха ВТО (Всероссийского театрального общества) и вообще – что это за место…

– Кто?

– Рош, конечно. – Де Брайан из последних сил сдерживала раздражение.

Щелыково – бывшее имение Александра Николаевича Островского под Кинешмой. После революции имение заняли под детскую колонию беспризорников (как в «Педагогической поэме»). До того как пионеры-беспризорники имение разнесли, Луначарский успел забрать его под покровительство Наркомата просвещения, а потом передал Малому театру. Артисты театра начали туда ездить, нанимали какую-то местную жительницу из соседней деревни, чтобы она готовила, и там отдыхали. В 1928 году дом Островского официально превратили в Дом отдыха артистов Малого театра, а в конце пятидесятых, когда объединяли все дома отдыха, – передали его ВТО, правда, артисты Малого оставались привилегированными, для них выделялось больше путевок, чем для других театров.

– Такты решила, что я говорил о Рош? – фыркнул Трезис. – Я думал, ты меня лучше знаешь. Я имел в виду гораздо более значительную цель, чем наша Морган Рош.

– Черт подери, ты о чем, Трезис?

– Дорогая моя Пейдж, разумеется, о Совете.

С артистами Малого театра мы, ученики хореографического училища, были знакомы с детства: Щепкинское училище находилось в одном дворе с нашей школой. Мы вместе участвовали во всяких концертах и всегда много общались. Я удивляюсь, что сегодня молодежь из разных театральных вузов совсем не встречается друг с другом! А мы знали всех своих театральных одногодков: ходили на их студенческие спектакли в Школу-студию МХАТ, в Щукинское училище, в Щепкинское (это уж само собой!), и они приходили к нам на концерты. Так что в Щелыкове я сразу нашла многих своих старых знакомых, и с того первого раза потом редкий год не бывала в этом доме отдыха…

Де Брайан резко прервала связь, когда увидела, что наемник направляется к ней.

– Я слышал, как вы разговаривали с Кен\'аном, – слова доносились откуда-то из глубины его горла и звучали так, словно им, чтобы выбраться наружу, приходилось преследовать застрявшую там еду.

– Вас это беспокоит?

Никакого чванства!

Наемник уселся на стул напротив Де Брайан.

– Нисколько, – ответил он. – Но вам следует прислушаться к мнению Кен\'ана. Личные счеты – штука опасная.

– Что-то я не припоминаю, чтобы я интересовалась мнением Кен\'ана, как, впрочем, и вашим, по данному вопросу.

В Щелыкове тех лет бытовые удобства, конечно, сильно отличались от нынешних. Никаких дорог, никаких шоссе тогда не существовало. С электричеством постоянно возникали проблемы. Работал движок, который в одиннадцать часов вечера отключался, и все сразу погружалось в темноту. В маленьком клубике, где иногда показывали кино, на экране едва можно было различить, что происходит. Двухэтажные дома – деревянные: на одном этаже мужской туалет, на другом – женский, и никакой горячей воды. Баня под горой. По глинистым дорогам после дождя можно пройти только в высоких резиновых сапогах. Но! Мы шли в лес, мы шли на рыбалку – и нам было абсолютно наплевать, что у нас под ногами. И все очень нравилось! В столовой варили какую-то кашу – мы ели да нахваливали. Нагуляешься, находишься по лесу: кто за грибами, кто за ягодами, кто просто так – вернешься, что тебе в тарелку положат, то и съешь с удовольствием. Никогда там не кормили с изысками, но мы на это просто не обращали внимания.

– И тем не менее воспользуйтесь его советом, – проговорил он. – Это единственное, что здесь можно получить бесплатно.

– А какова цена за тишину и покой?

Комнатки были маленькие, но как-то жили, как-то все устраивались. Одну путевку покупали, потом ее продлевали и еще продлевали, а тут и следующая смена отдыхающих подъезжала. Появлялся какой-нибудь артист, честь по чести, с одной путевкой, но еще привозил с собой и жену, и детей, и собаку. Как-то селились, исхитрялись – и удивительным образом все помещались. Когда приезжало много народу, мы с Володей вообще спали в своей машине (после нашей свадьбы он, конечно, тоже стал проводить отпуск в Щелыкове), а нашу комнату занимали друзья. Рядом с жилыми корпусами находились маленькие домики-будочки вроде бытовок, сделанные чуть ли не из фанеры. Говорят, в прежние времена (которые я уже не застала) там висели жестяные рукомойники и стояли ведра с холодной водой для умывания; позднее домики использовались для разных хозяйственных нужд. За крошечные размеры мы называли их «собачниками». И вот Владимир Герцик, известный радиоведущий, который постоянно отдыхал в Щелыкове, первым (а за ним и другие щелыковцы) стал просить администрацию дома отдыха: «Умоляю! Дайте мне этот домик! У меня будет отдельный номер». И когда его туда поселили, он был в полном восторге. Но Владимир Борисович отличался высоким ростом: когда он ложился спать, ноги в домике не помещались, и поэтому дверь всегда оставалась приоткрытой, а его пятки торчали наружу. Этот бывший «собачник» еще долго потом называли не иначе как «Герцикский замок».

– Тишину я мог у вам обеспечить. – Незнакомец активировал какое-то устройство, спрятанное в куртке, и кабинка мгновенно оказалась внутри пузыря, где стало тихо. – Покой – намного сложнее.

Имплантаты Де Брайан включились, предупреждая, что он использовал эффект поля, чтобы отгородить их от остального мира. Она проигнорировала сигнал, убежденная в том, что пузырь ей ничем не грозит. Однако ее правая рука скользнула к кобуре и сняла пистолет с предохранителя.

– Ладно, – улыбаясь, сказала она. – Я ищу кого-нибудь, кто согласился бы меня прикрывать, пока я буду заниматься своими делами.

А сейчас, когда в Щелыкове понаставили новые корпуса – каменные коробки с душем и прочими удобствами, – я с трудом вхожу на территорию. Сейчас предпочитаю Рыжевку – деревню, где мы с Володей дом себе построили. И почти все прежние щелыковцы теперь тоже построили или купили дома, по разным деревням живут. Теперь другие люди приезжают в наш дом отдыха, царят другие взаимоотношения. Нет, и раньше там появлялись граждане, которым Щелыково сразу не нравилось; приезжали, оглядывались и тут же требовали: «Верните мне деньги, дайте мне автобус, я здесь не останусь!» Для тех, кому комфорт важней всего, для кого критерий – кондиционер в номере, в Щелыкове действительно делать было нечего, они туда больше и не ездили. Конечно, у каждого есть свои предпочтения: один одно ценит, другой – другое. Помню, меня отправили подлечиться в Ялту, жила я в шикарном санатории (тоже от ВТО) и считала каждый день, когда смогу оттуда уехать. И вот как-то сижу в столовой, мрачно ем свою кашу и слышу разговор за соседним столиком. Две дамы возмущаются: «Ну есть же такие люди! Я, конечно, не верю, но говорят, что им здесь не нравится. Это какое-то пижонство! Кому тут может не нравиться?!» Да, у них свое понятие о хорошем отдыхе: полежать на пляже, посидеть в ресторане, продемонстрировать на курорте новые туалеты…

– Какими делами?

– Своими, – твердо повторила Де Брайан. – По крайней мере в настоящий момент они касаются только меня.

– В Солнечной системе? – Слова продолжали перекатываться у него в горле.

А мы стремились в Щелыково ради природы, ради тишины, ради общения с друзьями, и нас совершенно не волновало, какие там бытовые удобства, да и есть ли они вообще! Это – как естественный отбор в природе: родственные души собирались. Щелыково само отбирало «своих» – людей с определенными человеческими качествами.

– А, по-вашему, зачем я сюда прилетела?

– На какое время вам нужен телохранитель?

И те, кто там оставались, прикипали к этому месту на всю жизнь. Некоторые про нас говорили: «У них там чуть ли не клан какой-то, они чужих не пускают!» «Чужой» для нас не тот, кто только что приехал в Щелыково или редко там бывал. «Чужие» – это другие, вовсе не плохие люди, но – другие, которые не вписывались в наши отношения, не разделяли наших ценностей и потому «не монтировались» с нами. Как говорил почетный щелыковец, актер Борис Левинсон: «Щелыково – это мировоззрение».

– Пока работа не будет сделана. – Де Брайан не сводила глаз с золотистых зрачков. – Возможно, потребуется применение силы.

– И сколько вы готовы платить за.., силу?

– У меня имеются связи в ВЧСД. Если плата в кредитах окажется недостаточной, смогу обеспечить вас хорошей клиентурой.

Что же такого особенного было в нашем щелыковском сообществе? Никогда никакого чванства! Никогда никакого деления на «народных» и «не народных», хотя там всегда отдыхало очень много знаменитейших артистов разных поколений: Вера Пашенная, Анна Дурова, Вера Марецкая, Александр Сашин-Никольский, Ростислав Плятт, Борис Чирков, Виталий Доронин, Владлен Давыдов, Никита Подгорный, Владимир Этуш, Ия Саввина, Юрий Яковлев, Сергей Юрский, Наталья Тенякова… Единственная привилегия Пашенной – комнатка с балконом в Голубом доме (это старинный, самый красивый в Щелыкове дом с открытой верандой, крыльцом с резными деревянными перильцами и наличниками на окнах). Когда Веры Николаевны не стало, через какое-то время в очередной приезд нам объявили: «Пожалуй, вам уже можно поселиться в этой комнате». Не потому, что мы были «народные-заслуженные», а потому что стали заслуженными щелыковцами – приезжали туда уже много лет подряд.

– Если мы останемся в живых. – Наемник поджал губы. – Возможно, Кен\'ан прав – вы бомба, которая может взорваться в любой момент. Где гарантии, что вы не прихватите с собой и нас?

– Существует достаточно способов избежать неприятностей, – ответила Де Брайан. – А если со мной будет работать умный и ловкий человек, он их обязательно отыщет. Но, чтобы добиться успеха, мне нужна команда.

– Обещания легко давать, а планы строить, – пророкотал ее собеседник. – А кто ваш враг?

Существовала еще такая традиция: одеваться в самую простую, домашнюю одежду – никаких шикарных «курортных» нарядов! За грибами все отправлялись в ватниках, в резиновых сапогах. В столовую приходили в старых тренировочных штанах, рубашках-ковбойках, в дырявых майках. Старожилы Щелыкова рассказывают, что когда однажды Ростислав Янович Плятт появился там в галстуке – его тут же в лужу положили да в луже искупали, а он только клялся: «Я больше никогда не буду галстук надевать!» Владимир Борисович Герцик всегда и везде ходил в элегантной шляпе, но когда подъезжал к Щелыкову, он эту шляпу выворачивал наизнанку: такой он здесь принимал образ – странствующего актера. Когда уезжал, выворачивал шляпу обратно. А уж как Володе Сверчкову, решившему щегольнуть в белых летних брюках, из них здоровый клок выдрали – я и сама видела. И наблюдала, как киноактриса Людмила Хитяева весь свой отпуск на балконе просидела – ей не в чем было выйти. Привезла она с собой только модные пышные юбки да туфли на шпильках: как первый раз в таком наряде показалась, как услышала комментарии щелыковцев, так враз на свой балкон спряталась.

Де Брайан колебалась всего несколько мгновений. Кен\'ан ее не спросил, и она решила, что это не имеет значения.

Здесь все, не разбирая возраста, положения и заслуг, становились просто щелыковцами. Мы вместе шли на рыбалку, за много километров тащили на себе рюкзаки, продукты, палатки – без машин обходились. Ночевали на сеновалах, варили уху на костре. Никто никогда не говорил: вот я народный, а тут есть мальчики-девочки, которые грязную работу сделают. И четырнадцатилетние мальчишки, и знаменитые артисты, мы со всеми делами управлялись сообща: один воду носил, другой рыбу чистил, третий посуду мыл, четвертый детьми занимался. В этом тоже была особенность Щелыкова: туда приезжали с детьми всех возрастов – от грудничков до подростков; привозили своих кошек, собак, попугаев и даже обезьян. А ведь никуда, ни в один другой дом отдыха или санаторий не пускали с животными! Здесь и собак все кормили – и своих, и местных; и все вместе детей развлекали. Потом эти дети подрастали, приезжали в Щелыково уже со своими детьми, потом с внуками – как в одной семье, несколько поколений…

– Морган Рош...

Де Брайан не смогла договорить, потому что чья-то сильная рука уперлась ей в подбородок, заставив откинуть голову назад. Она вцепилась в пистолет, но другая рука железной хваткой зажала ее запястье. Де Брайан лягалась, вырывалась, пыталась отбиться, но довольно быстро поняла, что все попытки бесполезны, и расслабилась. Противник оказался сильнее.

«Аркадиады»

Де Брайан выругалась. Находясь внутри пузыря, она не слышала, как сзади к ней кто-то подобрался. Но она знала, что еще не проиграла.

– Успокой его, Ленц, – прошипела она. – Или, клянусь, я разнесу бар на части.

Наемник спокойно ей улыбнулся и спросил:

В далекие прежние времена в Щелыково ездили знаменитые старухи Малого театра: Евдокия Турчанинова, Варвара Массалитинова, Варвара Рыжова. У сестры Евдокии Дмитриевны Турчаниновой, Марии Дмитриевны, в августе был день рождения, который всегда там отмечался (так же как сейчас, кстати, отмечается в Щелыкове день рождения моей мамы). Ко дню рождения специально писали какие-то стихи, сочиняли песенки, разыгрывали сценки. Этот летний праздник вошел в традицию, и, когда Марии Дмитриевны не стало, начали думать, как праздник сохранить. Нужно было зацепиться за какую-то дату. Стали перебирать, прикидывать: у кого из щелыковцев день рождения в августе? Кто-то казался слишком пожилым (сколько у него этих дней рождений осталось – неизвестно), кто-то слишком молодым (много чести)… А вот Аркаша Смирнов – артист Малого театра – молодой, всего двадцать с хвостиком, приезжает в Щелыково каждый год, принимает во всех «праздничных» мероприятиях самое активное участие – и пишет, и играет, и замечательно стихи сочиняет! И день рождения у него подходящий – 14 августа. Так и порешили, и стали праздники устраивать в Аркашин день рождения.

– Интересно, как?

– При помощи куска турсита, который я оставила под стойкой бара. Одно слово, и он взорвется.

– И ты тоже, – заявил наемник, ухмыльнувшись.

– Я готова рискнуть, – сказала она. – Однако существует вероятность того, что твой громила меня прикроет. А вот что касается тебя...

Начиналось празднование с самого раннего утра. В старой столовой, на огромной обеденной террасе, ставили большое кресло за столик, где сидел Аркаша (для нашего поколения щелыковцев – уже Аркадий Иванович). Это кресло украшали цветами, на столе раскладывали подарки. Затем Аркадия Ивановича с почестями доставляли в столовую из дома, и ни разу церемония «выноса» виновника торжества не повторилась. То его носили на руках, то на носилках; то везли на велосипеде, то на грузовике в окружении «индийских невольниц» в шалях, которые ему преподносили подарки. На тракторе вывозили, на помойной машине, на лошадях, на мотоцикле с коляской: Пров Садовский держал на руках Аркадия Ивановича, спеленутого в одеяло, как дитя, а сзади ехала свита на велосипедах. В общем, всегда придумывался какой-то новый способ. Все щелыковцы собирались на площадке перед столовой, смотрели, как его на этот раз доставят. Через несколько лет Пров Садовский придумал еще разные детские соревнования проводить, потом начались спортивные соревнования среди взрослых, а вечером всегда устраивали большой концерт. Концерты эти продолжали традицию тех вечеров, которые в прежние времена проходили за столом Марии Дмитриевны Турчаниновой. И вот однажды кто-то первым произнес: «“Аркадиада” начинается»…

Наемник опасливо посмотрел на своего сообщника, который продолжал держать Де Брайан, сжимая ее горло все сильнее.

– А с какой стати мы должны помогать тебе прикончить эту Рош? – поинтересовался тот, что стоял у нее за спиной.

Я тоже в нескольких «Аркадиадах» принимала участие. С Борей Хохловым танцевала на ступеньках Голубого дома какой-то балетный фрагмент – не всерьез, конечно. На «Аркадиадах» вообще ничего не делается серьезно! Какие-то пародии, какие-то розыгрыши, какие-то шутки: все, что там танцуется, поется, исполняется, – не всерьез. Например, поставили однажды свое «Лебединое озеро». Лебедя танцевала девочка лет двенадцати-тринадцати, Юля Сафронова (сейчас она артистка Малого театра). Ее партнер – Сережа Хохлов, пятнадцатилетний мальчишка, который в Щелыкове буквально на наших глазах вырос. Юлю научили вставать на цыпочки, Сережа ее крутил, потом она прыгала на одной ножке, он ее поддерживал. А сопровождал их выступление кордебалет, который изображали Екатерина Максимова, Маргарита Дроздова и два Владимира – Васильев и Кириллов. Одетые во все белое, с прикрепленными на ляжках бумажными крыльями, мы пропрыгивали вдоль задней стенки клубной сцены: одна ножка назад вытянута, а на другой – прыг, прыг, прыг навстречу друг другу: Маргарита со своим Володей с одной стороны, я со своим Володей – с другой.

– Что?.. – Де Брайан попыталась повернуться, но поняла, что не может даже пошевелиться.

– Если я решу иметь с тобой дело, – сказал он, – то должен знать, что в ней такого особенного.

Васильев еще принимал активное участие в спортивных соревнованиях: играл в теннис, в волейбол. В футбол выступал за команду «Щелыковские дубы» (в которой участвовали все старожилы Щелыкова) против команды «Желуди». Ну я, конечно, «болела» за «Дубы», даже свистеть пыталась, только у меня ничего не вышло. Публика развлекалась вовсю, над спортплощадкой неслись возгласы: “Дубы” на мебель! “Желуди” на кофе!» А, между прочим, за команду «Щелыковских дубов» выступал не кто иной, как сам Константин Иванович Бесков – знаменитый футболист, неоднократный чемпион и обладатель Кубка СССР, тренер сборной СССР по футболу! Но, конечно, такие соревнования проводились все-таки полушутя-полувсерьез, без специальных тренировок и постоянных команд.

– Ты?..

– Совершенно верно, я Ленц, – заявил он.

Затем он убрал руку от горла и запястья Де Брайан и толкнул ее так, что она уткнулась лицом в поверхность стола. Она снова потянулась за пистолетом, но Ленц ее опередил.

Кстати, волейбольные (да и другие) команды на «Аркадиадах» часто формировались весьма оригинальным образом: например, против нормальных, крепких парней выступала команда «инвалидов». «Инвалидами» становились прямо перед началом матча: кому-то подвязывали ногу – и он прыгал всю игру на одной ноге, кому-то перевязывали руки – и он отбивал мяч грудью или плечами, кому-то бинтовали голову и так далее. В другой раз те же крепкие парни играли против команды «путан» – соответствующим образом загримированных и разодетых щелыковок, которые не столько били по мячу, сколько «стреляли» глазками. Избранная тактика приносила свои плоды: игроки-мужчины отвлекались, увлекались – и проигрывали. Когда же объявляли матч между «старухами» – щелыковскими дамами преклонного возраста – и молодыми ребятами, то мяч, забитый любой командой, засчитывался только в пользу «старух».

– Хватит игрушек, и больше никаких угроз. Говори.

Он вышел у нее из-за спины и встал так, чтобы Де Брайан его видела. Ленц отличался от наемника, сидевшего напротив нее, только тем, что был крупнее, старше и не имел ни единого волоса на голове.

Ну а еще были заплывы в холодной воде (приз – стопка водки и соленый огурец); забеги с наездниками на плечах; заезды на детских велосипедах – и столько всего, что об этом можно написать отдельную книгу.

– Что вам известно про Морган Рош? – спросила Де Брайан, выпрямившись на своем стуле и потирая шею.

– Только то, что мы слышали, – ответил он. – О ней рассказывают разные истории. Ее имя возникает постоянно, но никаких деталей. Создается впечатление, что она имеет отношение к тому, что здесь происходит. И что она опасна.

Я тоже немного «приобщилась к спорту» – попробовала поиграть в волейбол. Прыгала, подавала, иногда от моих подач мяч даже перелетал через сетку. И однажды на поле против нашей команды выступил молодой парень, который всерьез играл за мастеров. «Гасил» мячи он профессионально – взлетал над сеткой и мощно бил! И вот я попала под такой «мертвый» мяч: руки у меня, конечно, тут же разъехались в разные стороны – и он «загасил» мяч о мою голову! Я рухнула, меня унесли с площадки, да еще пригрозили: «Чтоб ты больше здесь не появлялась!» Так моя спортивная карьера закончилась, а «герой удара» несколько дней нигде не показывался – бедного парня задразнили: «Убивец! Максимову убил!»

– Да, только вот для кого? Для нас или врага?

– В каком смысле? – нахмурившись, спросил он.

Первые годы, когда в одиннадцать часов вечера выключалось все освещение, шли гулять с карманными фонариками. С фонариками и книги читали, и в карты играли часов до двух ночи. Каждый вечер устраивали костры, вокруг которых собиралась большая компания. Разыгрывали увлекательные шарады, шутили, смеялись. А сколько было рассказов, а какие рассказчики! А романсы, песни под гитару, совершенно незабываемые, когда пели Александр Сашин-Никольский, Кастуся Роек, Володя Сверчков… В остроумных, безумно смешных капустниках участвовали блестящие актеры: Ира Карташова, Миша Погоржельский, Боря Левинсон, Никита Подгорный, Сережа Юрский, Юра Яковлев…

– Рассказы, которые вы слышали, – проговорила Де Брайан, – сплошное вранье. Все до единого слова. Их цель – скрыть правду и привлечь к ней внимание. Чтобы она смогла начать действовать, когда будет готова.

Никогда не было у нас никаких массовиков-затейников. Это исключалось! Иногда в Щелыкове сменялась администрация, а в руководстве дома отдыха появлялись какие-то отставные военные. И у каждого нового начальника сразу возникал порыв «правильно» организовать для нас «культурный отдых». На веранде старой столовой вешали репродуктор, и начинали греметь советские песни. Выключить его почему-то никогда не получалось. И тогда на крышу с ведром воды залезали Владлен Давыдов или Виталий Доронин и заливали этот репродуктор, чтобы он наконец замолчал!

Ленц продолжал скептически разглядывать Де Брайан.

– А в чем состоит правда?

Королева Щелыкова

– Я не знаю, – задумчиво ответила Де Брайан. – Но мне кажется, что смогу выяснить. Мне только нужно немного времени и... – Она поколебалась, а потом добавила:

Еще одна особенность Щелыкова – там совсем нет возрастного деления, и с давних пор среди моих друзей-щелыковцев далеко не все оказались моими ровесниками или людьми, близкими мне по возрасту. А больше половины тогдашних моих сверстников надолго стали мамиными друзьями, подругами самыми настоящими, хотя многие ей во внучки годятся. Иногда звонят маме по телефону: «Татьяна Густавовна, мы знаем, что Катя с Володей уехали, так мы к вам в гости придем!»

– И помощь.

Ленц довольно долго ее разглядывал, Де Брайан терпеливо ждала.

Вообще, мама – человек в Щелыкове очень уважаемый. Принимает самое деятельное участие во всех мероприятиях и затеях щелыковских, везде поспевает. Если вспомнить «Аркадиады», то почти в каждой звучат песни или какие-то стихи, где шутливо-любовно поминается Густик (это мамино шелыковское прозвище):

– У нас есть корабль, – сказал он наконец. – Внешне он выглядит не слишком надежным, но это сделано специально.

– Меня интересует не ваш корабль, – сказала Де Брайан. – Как насчет команды?

«Ах, столовая славная,“Блям” колоколов.Ах, Густик державная,Аромат пирогов…»(на мотив песни «Москва златоглавая»).

– Лично выбирал.

Или:

– Сколько человек?

«Все как прежде, все та же гитара,Шаг за шагом ведет за собой……Но начнем мы работу исправно,Чтоб закончить ее поскорей –Так велела Татьяна Густавна,А мы все подчиняемся ей!» и т. д.

– Восемь.

Посвящают маме даже «искусствоведческие» эпиграммы:

– Вы им доверяете?

– Свою жизнь. – Ленц улыбнулся. – Но деньги – ни за что.

«Спор, дискуссии в балете:Кто главнее всех на свете?Григорович? Виноградов?Дима Брянцев? Василёв?Иль Васильев самый главный?Кто же “самый генеральный”?Всех мудрей, принципиальныйЕсть ответ совсем банальный:Густик всех авторитарней!»

Де Брайан откинулась на спинку стула и улыбнулась в ответ.

– Хорошо, тогда поговорим о деле.

Ленц немного расслабился и обошел вокруг стола. Его приятель сдвинулся в сторону, чтобы освободить место.

С утра вокруг мамы начинается такое хождение-кружение, переговоры: «Татьяна Густавовна, мы вас сегодня ждем на именины!», «Татьяна Густавовна, приглашаем вас на день рождения!», «Не забудьте – сегодня идем в Покровское!», «Собираемся у Красного обрыва!», «Татьяна Густавовна, берите корзинки – в Зачарованном лесу появились белые!» и так далее. У нее на все хватает сил и самого живого интереса к людям и событиям! Помню случай, когда мама (она по-прежнему проводит каждое лето в Щелыкове) вместе с друзьями пришла к нам в гости в Рыжевку (куда мы с Володей переселились в последние годы). Стояла безумная жара, мы какое-то время посидели за столом, и мама собралась обратно, опять пешком, а ведь до дома отдыха около шести километров. Ушла с друзьями уже к вечеру, и мы договорились, что, как только она вернется к себе в номер, позвонит нам. Стемнело – звонка все нет! Мы уже начали волноваться: человек она немолодой, прошла больше десяти километров, жара, давление, и вообще, нагрузка за день большая… Наконец в первом часу ночи (!) мама взяла трубку и очень удивилась нашей тревоге: «А что вы беспокоитесь-то? Просто от вас я тут еще к одним друзьям зашла, совсем рядом, километрах в трех, посидели немножко. Все нормально!»…

– Тебе следует знать, что наши услуги стоят недешево, – заявил он. – За то, что ты просишь...

Де Брайан схватила свой пистолет и выстрелила ему в грудь, а затем прикончила его приятеля до того, как тот понял, что произошло. Вокруг раздались крики.

Де Брайан дважды выстрелила в лампочки и выскользнула из бара, прежде чем кто-нибудь успел сообразить, что произошло. Заметив погоню, она активировала имплантаты, турсит разнес стены, а взрывная волна отбросила ее и преследователей через закрытую дверь в кладовку, заставленную ящиками.

Мамин день рождения – 3 сентября – традиционно отмечает все Щелыково. А на 80-летний юбилей ее торжественно провозгласили Королевой Щелыкова и возложили на голову корону из березовой коры. Тогда мы собрались не в самом доме отдыха, а в соседней деревне Лобаново у наших друзей Наташи и Леши Спиваков, где смогли усадить за стол всех. Было очень много народу, приехали гости даже из Москвы. Угощение для праздничного стола готовила целая артель помощников. Испекли огромный пирог, на нем установили восемьдесят свечей. Говорили множество добрых слов, поздравляли, рассказывали разные щелыковские истории, связанные с мамой. А она вспомнила другой свой день рождения, очень давний, когда я была совсем маленькой. Тогда в Москве праздновали победу над Японией, по улицам развесили флаги, и, когда кто-то из взрослых меня спросил, в честь чего висят флаги, я с гордостью объяснила «Разве вы не знаете?! Сегодня день рождения моей мамы, поэтому всю Москву украсили!»…