Барни, наверное, сделал это не подумав, может быть, ему показалось, что удобнее иметь постоянную хозяйку в доме, чем приходящую домработницу. Сайан спросила, поджав губы:

— А Лэнгли в курсе?

— Наверное, да. Барни попросил меня об этом, когда я уже садилась в машину и хотела ехать домой, я думаю, он сказал об этом Лэнгли, когда вернулся в дом.

— Ты кого-нибудь из них видела сегодня утром?

— Нет, Лэнгли не видела. Барни открыл мне дверь. — Она выглядела такой удрученной горем, что Сайан почувствовала, что третирует ее. Не имеет смысла во всем винить одну Филлис. Барни должен был понимать, что, приглашая Филлис в дом, делая ее почти членом семьи, он создает более чем взрывоопасную ситуацию. — А потом он ушел, — жалобно простонала Филлис.

— Когда он вернется, — решительно сказала Сайан, — я с ним поговорю.

Филлис снова занялась завтраком, а Сайан — так как на кухне ей делать было нечего, Филлис и без нее прекрасно справлялась — пошла в студию и немного поработала над миниатюрой. Она увидела горшочек с приправой на столе возле двери. Она, видимо, поставила его там, когда Барни пошел в дом, прежде чем она побежала на его крик и увидела Эмили. Она работала не отвлекаясь, стараясь сосредоточить все мысли на рисовании, и подпрыгнула, когда звякнул звонок у входной двери. Она увидела Барни, который вошел в торговый зал салона.

— Ты уже звонил в больницу? — спросила она.

— Да, ночь прошла спокойно.

— Джордж им тоже звонил, они ему сказали то же самое.

Она встала у Барни поперек пути, чтобы не дать ему пройти дальше.

— А теперь по поводу Филлис Баркер. Это несправедливо — позволять ей работать здесь.

— Здорово вы его отсюда вытурили, — сказал он. — Это один из тех мальчиков из задней комнаты. Кладу пять против одного.

— Несправедливо? С какой стати?

— Ерунда, — заметил Форнлей. — Не говорите мне, будто гестапо протягивает свои щупальца в местечки, подобные этому.

— Ты же знаешь, как она относится к Лэнгли.

— А что, ты думаешь, она может сделать — соблазнит его?

— Они везде протягивают свои щупальца, даже в страны, которые не находятся под контролем Германии… пока что, — с горечью ответил ван Кортлендт. И завел на эту тему беседу. Френсис слушала, но смотрела на Ричарда. Если не считать стиснутых губ, он ничем не обнаружил своего беспокойства.

Голос у него был усталый — может быть, он тоже плохо спал, — и Сайан сказала ядовито:

— Перестань напускать на себя такой безразличный вид! Я ничего такого не думаю. Но судя по тому, что я слышала, и по тому, что я видела, она станет невыносимо приставать ко всем со всякими глупостями, а у Лэнгли сейчас и без нее хватает забот. Она тоже — хотя я не думаю, что это каким-то образом тебя заботит, — может обидеться. Зачем же ее обижать? Зачем просить ее переехать сюда? Я сама могу позаботиться о еде, и ты, надеюсь, сможешь сам заправить свою постель.

— Не самые приятные представители человеческого рода, — подытожил Форнлей. С этим все согласились и поднялись. Вечерняя прогулка перед сном показалась заманчивой. Ван Кортлендт посмотрел на часы и удивился.

— У тебя нет времени на то, чтобы самой готовить. У тебя и так сейчас две работы.

— Только без четверти десять, — запротестовал он. — В это время я ложился спать, когда посещал ясли.

— Джосс Эннерман может забыть про мои скульптуры.

— Уж не захотелось ли вам превратиться в бездомную собаку, может быть, попробуете? — мрачно спросила Френсис. Он окинул ее взглядом и засмеялся.

— Нет, он не забудет, я его знаю. Раз он решил, что у тебя есть талант и ты его совсем не бережешь, он опять сюда приедет, если не получит от тебя ничего. Он такой нахрапистый парень, он даже может сказать Лэнгли, чтобы тот не стоял у тебя на пути.

— Я кое-чему научился, живя с англичанами. Теперь знаю, когда можно позволить себе шутку.

Лэнгли это не понравится, и Сайан тоже.

Ричард с Форнлеем ушли вперед. Френсис замедлила шаги. Ван Кортлендт старался не хромать.

— Я бы справилась. Соседи помогли бы.

— Давайте посидим, пока они не вернутся, — предложила Френсис, когда они проходили мимо стульев, сиротливо прижавшихся к столику.

— Спасибо… нога вот подкачала.

— Я дам вам сегодня кое-какие снадобья. По первому разу у всех ноги болят.

— Вот соседка тебе и помогает, — заметил он. — Филлис. И она здесь единственная, у кого полно свободного времени. Но конечно, если ты не доверяешь Лэнгли в этом отношении…

Он взглянул на нее, замялся. Вдруг сказал:

Она нахмурилась:

— Знаете, вы молодец. Признаюсь, после нашей первой встречи я о вас особенно и не раздумывал. Конечно, в глаза вы бросаетесь. Решил, что вы правоверная тори.

— Доверяю, конечно.

— Видно, вы нелестно обо мне подумали. — Она улыбнулась и добавила: — Возможно, вы правы. Но я не тори.

— Тогда все в порядке. А что до ее обид, то вполне может случиться, что она безболезненно вылечится от своей страсти к Лэнгли после того, как несколько недель поготовит для него и поубирает за ним. — Он прошел мимо Сайан и спросил: — Как спалось?

— Сегодня я об этом узнал. Во время нашей беседы, пока мы спускались. Я все обдумывал и, хотя по-прежнему придерживаюсь своей точки зрения, начал понимать, почему мои замечания в Нюрнберге так вас взбесили. Наверное, вы решили, что я… — Он замолчал, подыскивая нужные слова.

— Не так уж плохо. — Видимо, на этом разговор был закончен, и Филлис оставалась в доме, но Сайан это по-прежнему не нравилось. Ей хотелось поговорить с Лэнгли. Лэнгли не такой эгоист, как Барни, и не потерпит, чтобы у молодой девушки были сердечные неприятности.

— Самодоволен? — подсказала она.

Лэнгли был на кухне. Он только что спустился туда, и Филлис суетилась, как наседка над цыпленком, хлопоча, чтобы он хоть немного поел за завтраком. Он совсем не спал, под глазами у него легли глубокие тени, и Сайан подошла к нему и спросила:

— Ну это чересчур круто. Или нет?

— Ты уже звонил в больницу?

— Что ж, должна сказать, подумала, что у вас есть к этому кое-какие задатки.

— Конечно, я звонил еще в семь часов. Там сказали, что она в стабильном состоянии, но ведь они всегда так говорят, не правда ли?

Ван Кортлендт, насупившись, посмотрел на нее.

Сайан заспорила:

— Да, прекрасное я произвел на вас впечатление.

— Это может значить, что у нее состояние не ухудшилось. Если они опасались пневмонии, то это означает, что пока нет никаких ее признаков, верно?

— И я, наверное, на вас такое же, а?

Филлис поставила перед Лэнгли яичницу с беконом, но он отодвинул тарелку.

— Поешь что-нибудь, — сказала Сайан.

Оба засмеялись, а потом Френсис снова стала серьезной. В голосе зазвучала боль, которую ока и не пыталась затаить.

— Извини, — ответил Лэнгли. — Просто я не голоден.

— Видите ли, когда наступает пора играть в открытую, больше всех критикуют британцев, на долю которых выпала завидная участь оплачивать кровавые счета. Нам нужна поддержка, а не колкие замечания. И я рассчитывала, что вы меня успокоите. Ведь вы не мечете на Америку громы и молнии, поскольку вы там прожили много лет.

— А кто тут голоден? — раздался голос Барни. — Но если мы станем морить себя голодом, Эмили это никак не поможет. — Он налил себе кофе и взял тост.

— Я понимаю вашу точку зрения, — сказал ван Кортлендт. — Это иной взгляд, разумеется. Но… — Он пожал плечами.

— Ну может, разве что кофе, — сказал Лэнгли. — Простите, но есть я сейчас не в состоянии.

Все выпили кофе. Было так странно видеть Филлис, сидящую на месте Эмили. Никто почти ничего не говорил, потому что говорить было особенно не о чем. Пару раз звонил телефон. Каждый раз к трубке подходил Барни, разговаривал, пока остальные сидели за столом молча, с каменными лицами, но это были только соседи, справлявшиеся о новостях из больницы.

Френсис молчала. В воде озера отражалась луна, в голубом свете белело лицо ван Кортлендта. Было оно еще более растерянным, чем его слова. Тогда он выказал себя упрямым идеалистом. А может быть, циником. Она поежилась, попыталась улыбнуться. Ван Кортлендт смотрел на нее.

Первым из-за стола встал Барни, и Лэнгли спросил:

— Куда ты направляешься?

— Вы знаете, что за вами следили в Нюрнберге? — неожиданно спросил он.

— Иду в лавку.

— Работать? — Это было за пределами понимания Лэнгли и за пределами понимания Сайан тоже. — Ты можешь сидеть и писать выдумки, когда Эмили, быть может, умирает?

— Да.

— А что еще мне делать?

— Возникли неприятности?

— Ты мог бы поехать со мной в больницу. — Лэнгли прямо посмотрел в глаза Барни. — Если будет необходимость, надеюсь, я могу тебе звонить к Джорджу?

— Нет, до этого не дошло.

— Да.

— Извините за навязчивость, но я удивился, когда эта птичка закружила вокруг нас сегодня вечером.

— Постарайся хотя бы на этот раз не опоздать, хорошо? — Лэнгли был очень зол. Голос его звучал презрительно, и около рта легла горькая морщинка.

— Не придавайте значения. Так, случайные всплески.

Барни слегка нахмурился, и Сайан увидела, как на щеке его задергался мускул. Затем он сказал: «Постараюсь» — и ушел, и они услышали, как за ним захлопнулась дверь.

Американец смутился:

Филлис уставилась на Лэнгли широко раскрытыми глазами. Сайан не знала, что ей говорить или делать.

— Знаю, вы бы сами мне рассказали, если б захотели. Но я вот что хочу подчеркнуть: если попадете в передрягу, в любом случае дайте мне знать.

— Извините, — сказал Лэнгли им обеим. — Завидую я моему брату. Он всегда умел отвлечься и расслабиться. Удобная способность, не так ли? Это весьма облегчает ему жизнь. — Он уныло вздохнул и посмотрел на Сайан, с трудом заставляя себя думать о делах. — Ты сможешь сегодня одна справиться в салоне?

— Не обещаю, Генри. Не потому, что хочу что-то скрыть, просто не желаю навлекать на вас неприятности. Я вам потом все расскажу — в Англии, если вы нас там навестите.

— Да, конечно.

— Обо мне не тревожьтесь. Малыш миссис ван Кортлендт уже в состоянии сам о себе позаботиться.

— Хорошо. Мне надо быть в больнице, ты понимаешь?

— Принимаете нас за слабаков?

Она понимала.

— Хм. Вы не из той породы людей, что преодолевают невзгоды; вы недостаточно для этого грубы. Я мог бы помочь.

— Может, ты хотя бы просмотришь почту, на случай если…

Френсис кивнула и положила свою ладонь на его руку.

— Да, — сказал Лэнгли.

Они пошли в студию, и Сайан забрала почту. Там не было ничего такого, на что она не могла бы ответить сама, и она сказала:

— Вы совершенно правы, — сказала она.

— Передай Эмили от меня привет. Скажи ей, как мы здесь без нее все скучаем.

— Она может так никогда к нам и не вернуться. Ты понимаешь это?

На дороге послышались шаги, раздался голос Форнлея, потом мягкий говорок Ричарда.

— Она вернется, — упрямо сказала Сайан. — Да, пока ты не ушел, еще кое-что — насчет Филлис.

— А что насчет Филлис?

— Что это… — начал ван Кортлендт.

— По-моему, Барни не следовало просить ее приходить сюда и помогать тебе по хозяйству. Она все еще влюблена в тебя по уши, так что может возникнуть множество неприятных осложнений.

— Ты преувеличиваешь. Она хорошая девушка, и никаких осложнений с ней не будет. — Сайан улыбнулась его наивности, но его следующий довод был вполне здравым. — Нам все равно нужно, чтобы кто-нибудь был на хозяйстве, а ты сейчас не сможешь со всем справиться одна. Нам повезло, что Филлис нам помогает.

— «Венецианский купец». Последний акт, кажется, начало. — Френсис засмеялась. — Полуденное солнце нам полезней, чем свет луны. Договорим за завтраком, Генри. Вы же знаете о причудах британцев, все говорят в один голос.

— Я все же считаю…

Она его явно уже утомила, хотя голос его по-прежнему был ласковым:

— С моих слов судите?

— Если сможешь найти кого-нибудь другого — пожалуйста, только не приставай сейчас ко мне с этими делами, если не возражаешь.

— Во всех книгах об европейских путешествиях и политике есть этот мотив. Не один иностранец не поверит, что видел англичанина, если у того не было причуд или странностей.

Да, сейчас не стоит его пилить, момент неподходящий. Может быть, ей удастся подыскать кого-нибудь другого, а может быть, она городит проблему на ровном месте. Как сказал Барни — разве она может не доверять Лэнгли? А Филлис сама должна знать, на какой риск она идет. Если у нее будут сердечные неприятности, жаль, конечно, но Сайан ничем не может тут помочь.

— А что англичане об этом думают?

— Хорошо, — сказала она. — Ты мне позвонишь? Скажешь, как там Эмили?

— Их не беспокоит, что люди о них говорят.

— Да, непременно. — Он взял ее руку в свою. — Тебе не все равно, не правда ли? И ты будешь ждать моего звонка. А если я позвоню Барни, как ты думаешь, сколько времени ему понадобится на то, чтобы понять, о чем мы говорим, и вспомнить про Эмили — вернуться из мира его фантазий на грешную землю?

Ричард с Форнлеем полностью вошли в свою роль. Заключительные слова Ривард произнес в ту минуту, когда они приблизились к Френсис и ван Кортлендту. Он изобразил безумный испуг и неистово стиснул руку Форнлея.

Она не знала, что ответить. Вместо этого она его поцеловала, и он, прежде чем уйти, прижал ее к себе, словно ее тепло могло защитить его от отстраненности Барни.

— Но, чу! Я слышу шаги, — закончил Ричард и дико огляделся по сторонам.

День выдался тяжелым. Это было неизбежно, раз она осталась в магазине одна, и потом, многие заходили в магазин просто так, чтобы спросить о здоровье Эмили. Точно так же, как они заходили спрашивать о Барни, когда с ним случилась та авария.

— С таким темпераментом можно сделать карьеру на подмостках, — сказала Френсис.

— Два несчастных случая подряд, — с удовольствием проговорил какой-то божий одуванчик. — Не миновать и третьего.

— А если б он еще прихрамывал, — добавил ван Кортлендт, — был бы вообще неотразим.

— Глупости! — вспылила Сайан, которая и так была вся на нервах, чтобы еще выслушивать такие утешения для Иова.

— Эта роль не является моим лучшим достижением, — сказал Ричард. — Вы бы видели меня в «Макбете», когда я исполнял второго клоуна. Вот, например.

— Только не ночью, — поспешно воскликнула Френсис. — Сейчас пора в постель.

В тот первый день все были мрачными. Случай с Эмили был очень грустным обстоятельством, но еще ужаснее была мысль о том, что она пролежала там несколько часов, звала на помощь, и каждый считал своим долгом упомянуть это — не то чтобы кто-то был в этом виноват, но только представить себе… Сайан уже не знала, плакать ей или кричать во все горло, но она понимала, что либо то, либо другое будет с ней непременно.

Она пережила этот день, и Эмили тоже. Эмили оказалась крепкой. Никакой пневмонии у нее не случилось, хотя перелом был очень серьезным. Через три дня уже стало понятно, что жить она будет. Но больше она уже не сможет бегать по ступенькам или взбираться на стулья. Будет ли она вообще ходить — зависело от того, как срастется кость.

Взявшись за руки, все четверо дружно прошагали к гостинице. При прощании Френсис показалось, будто ван Кортлендт хотел что-то сказать, но не сказал. Ему, вроде, было не по себе.

Сайан переживала вместе с Лэнгли. Его щепетильная совесть все еще мучила его, так что он никак не мог принять медицинских заверений, что опасность миновала. Он опасался рецидивов, и каждый раз, когда навещал Эмили, он выходил от нее полный мрачных предчувствий.

Сайан была сильно потрясена, когда ей в первый раз разрешили навестить больную. Эмили казалась сморщенной, как будто внезапно постарела, и выглядела гораздо старше своего возраста. Раньше она всегда казалась моложе, хотя ей было шестьдесят восемь. Теперь ей можно было дать все девяносто.

Френсис с Ричардом перешли через дорогу до виллы «Лесная благодать». Она молчала, пока поднималась по лестнице, молча сняла серьги, молча расчесала волосы. И тут вспомнила о хромоте ван Кортлендта. Торопливо отыскала метиловый спирт, борную кислоту, марлю. Ричард состроил уморительную гримасу и начал вторично натягивать туфли. Френсис услышала, как на безлюдной дороге гулко прогромыхали его шаги, и начала раздеваться. К его возращению она уже лежала в постели.

Белое покрывало на ее кровати было приподнято, она полусидела, облокотившись на подушки, ее некогда румяные щеки были белее простыни. Это было очень недолгое посещение, сводившееся к нескольким словам, произнесенным шепотом, и короткому пожатию рук. Сайан рыдала, сидя в машине, по пути домой. А Лэнгли, осунувшийся и несчастный, снова и снова повторял: «Ну почему меня не оказалось тогда рядом? Почему ты не зашла к ней проститься? Почему? Почему? Почему?»

Но следующее посещение оказалось лучше. Уже через неделю после случившегося Эмили больше не лежала в постели, а сидела в инвалидной коляске. Ходить она не могла, но лицо ее округлилось, съежившаяся кожа немного разгладилась, и Сайан сказала:

— Тот парень снова появился, разговаривал с хозяином.

— Эй, да ты чудесно выглядишь!

Выглядела она, конечно, не чудесно, но намного лучше.

Она замигала спросонья. Тот парень…

— Да, мне все это говорят, — согласилась Эмили. — Да бог с ней, с красотой, главное — когда я отсюда выберусь?

— Вам придется учиться ходить заново, — сказала медсестра. — Делайте то, что вам говорят, и скоро не успеете оглянуться, как будете скакать как ни в чем не бывало.

Эмили посмотрела на нее с упреком, но никто не сказал ей, что, судя по показаниям врачей, ей придется остаться в больнице по меньшей мере на три месяца, и это еще по самым оптимистическим оценкам.

— О, Навозный жучок?

Большинство из постоянного потока посетителей, приходивших к Эмили, сообщали ей, что за Барни и Лэнгли присматривает теперь Филлис Баркер. Сайан и Лэнгли сказали, что Филлис справляется отлично. Вполне прилично готовит и вовремя вытирает пыль. Конечно, не так, как Эмили, но, во всяком случае, до ее возвращения должна продержаться. Но Эмили больше всего интересовала реакция на это Сайан, и, когда Сайан тоже доложила ей, что все в порядке, Эмили проговорила:

— Да. Верно, принял меня за лунатика, разгуливающего в этот час с аптечкой.

— Что ж, надеюсь, теперь у нее больше мозгов, чем было когда-то. — Лэнгли только улыбнулся на это, а Эмили продолжила довольно сердито: — Да ладно, бог с ней…

Филлис все еще не могла поверить, что ей так повезло. Она понимала, что ей по-настоящему повезло, в первый раз в жизни, что она здесь и может каждый день видеть Лэнгли.

— Тем лучше, — сказала Френсис, — или нет?

К концу недели Сайан начала к ней привыкать. Ей некогда было искать Филлис замену потому, что Лэнгли почти всю неделю днем не было дома, и еще потому, что к ним шел нескончаемый поток посетителей. Сайан была очень занята. Она немного успевала заниматься лепкой, обычно уже поздно вечером, и ей было не важно, хорошо у нее получается или нет, но она считала это хорошей отдушиной от усталости и напряжения последних дней.

Как и Лэнгли, она завидовала способности Барни абстрагироваться. Он мог забыть обо всем, окунувшись в работу, и каждое утро уходил в лавку. Он навещал Эмили, он разговаривал о ней, ему, конечно, было не все равно, что с ней происходит. И для его образа мышления этого, вероятно, было достаточно. Но Сайан не могла разделять жизнь на отдельные водонепроницаемые отсеки. Она была как Лэнгли. Она ни на минуту не прекращала волноваться за Эмили.

И как раз тогда в деревню приехала Натали Вендер…

— Да, беды в том нету. Только в следующий раз, моя сладкая женушка, не мешало бы тебе вспомнить о таких вещах до того, как я скину ботинки.

— Хорошо, дорогой, — она громко зевнула. — … делать завтра?

Ричард складывал брюки и не торопился с ответом. А когда закончил возиться со штанами, отвечать не было необходимости; Френсис безмятежно спала, как и остальные обитатели Пертисоу.

Глава 8

Сегодня Сайан пошла навещать Эмили. Со времени происшествия прошло уже две недели, и Эмили делала ежедневные упражнения; но стоять она пока еще не могла, не говоря уже о том, чтобы ходить. Ее мучила собственная инвалидность, и она очень переживала за то, как там Лэнгли и Барни управляются без нее.

Филлис побывала в больнице в начале недели и ушла оттуда с указаниями о том, что из еды любит Лэнгли и в каком порядке следует убирать комнаты. Филлис изо всех сил стремилась угодить, и Эмили вынуждена была согласиться, что девочка не так уж глупа, как можно было подумать. Во всяком случае, она с готовностью прислушивалась к советам и обещала звонить Эмили раз в неделю, чтобы обсуждать с ней меню.

Глава 14

Сайан рассказывала Эмили все новости, передавала приветы и разные другие сообщения от соседей, рассказывала о том, что им удалось продать в салоне сегодня и накануне, и о том, что Фиона и Джордж планируют сделать ремонт в гостиной и никак не могут сойтись, каким цветом красить потолок.

Отзвучавшая песня

Днем должен был приехать Барни, сказала ей Эмили, но он что-то запаздывал. Все время, слушая рассказы Сайан, она не сводила глаз с двери, и только вполуха прислушивалась к легкой болтовне девушки.

Форнлей и ван Кортлендт не заметили, как подошла пятница, и для Френсис и Ричарда время тянулось утомительно медленно. Они наслаждались купанием, лазили в горы, спорили неизвестно о чем, но, как заявила Френсис, пятница подобно горькому лекарству; ей хотелось, чтобы все поскорее закончилось.

Из окна был виден парк: деревья, лужайки, пересеченные узкими тропинками, протоптанными пациентами больницы. Правда, сегодня, в хмурый мокрый полдень, на улице никого не было. Сайан подумала: «Если Барни не придет, то я нарушу его уединение, как только приду домой. Может, работа пошла, и он увлекся, и Эмили сразу отошла на задний план, но только ему придется выслушать все, что я хочу ему сказать».

За дверью послышалась какая-то суматоха, и в палату ворвалась Натали Вендер, издавая какие-то воркующие звуки. В руках ее было столько красных роз, что было непонятно, как она видела, куда идет. Барни шел за ней следом. Эмили вся просияла и протянула руки к Натали, к Барни и к розам.

— Сюрприз, сюрприз! — пропела Натали.

В пятницу туман лег на горы, вода в озере стала серой и неприветливой. В такие дни лучше принимать ванну. Последний день разочаровал ван Кортлендта. В субботу он должен был встретиться в Инсбруке с одним радиодеятелем, желавшим узнать его мнение о возможности устроить на следующей неделе передачу для Америки. Форнлей решил воспользоваться случаем и доехать с ван Кортлендтом до Инсбрука. Он опять начал тревожиться о Тони и его чехословацкой подруге. Решил удостовериться, что инсбрукская гостиница не спутала его адрес в Пертисоу.

Она свалила розы на стол, и некоторые покатились и упали на пол, и то ли от роз, то ли от Натали, но воздух сразу наполнился ароматом. Небо за окном было все еще унылым и серым, но в комнате все окрасилось золотым светом.

Сидя на стуле с жесткой спинкой возле окна, Сайан подумала: «Да, ты настоящий сюрприз, что правда, то правда. Мне казалось, что я помню, как ты ошеломительно красива, но, оказывается, нет. Один взгляд на тебя — и Барни тут же решил сегодня предпочесть реальную жизнь своему выдуманному миру. Тебе не понадобился бы мегафон, чтобы докричаться до него. Все, что тебе нужно было сделать, — просто появиться перед ним».

За пивом в одиннадцать часов все было обговорено. И тут Форнлей предложил поскорее уладить дела в Инсбруке и снова смотаться на пару деньков в Пертисоу. Это слегка озадачило Ричарда. До воскресенья, бог знает что может случиться. Мужчины заметили его нерешительность и неопределенность ответа. Наступило, по выражению Френсис, чреватое осложнениями молчание. Ей стало не по себе, она попыталась взглядами и улыбкой объяснить, что вовсе не отсутствие доброжелательности вызвало смущение Ричарда. Ван Кортлендт сразу же узрел истину.

— Для меня это был не меньший сюрприз, — сказал Барни. Он поцеловал Эмили в щеку. — Прости, что опоздали, Эмили.

— Конечно, мы знаем, у вас нет определенного распорядка путешествия, — сказал он и многозначительно посмотрел на Форнлея. Френсис почувствовала, американец успел ему рассказать, как их преследовали в Нюрнберге. Это предположение подтвердилось, когда Форнлей тут же перестал выяснять отношения.

Натали была в шелковом кремовом брючном костюме и золотых сандалиях без каблуков. Она вся сияла и переливалась. Казалось, что весь свет, который был в комнате, окружил ее, осел на гладкой коже скул, придал блеск ее волосам.

— Мы можем позвонить из Инсбрука, — сказал он, — и узнать, здесь ли вы. Если не возражаете.

— Это было бы чудесно, — обрадовался, успокоившись, Ричард, трудное мгновение миновало.

— Мне сказали, что до вторника я не понадоблюсь, — сообщила она. — Так что я схватила зубную щетку и кинулась сюда. Я позвонила Барни, когда была отсюда уже в десяти милях. — Она улыбнулась ему. — А он ждал меня, и мы сразу же пошли к вам.

Она тоже нагнулась и поцеловала Эмили в щеку.

— Жаль, что вы сегодня уезжаете, — проговорила Френсис. — Вечером танцы. — Идея не вызвала энтузиазма.

— Бедная Эмили, как вы? — Ее сочувствие было мягким и нежным, как дыхание роз. — Тяжело вам пришлось, да?

— Нет, не в гостинице, — продолжала она, угадав их мысли. — Дело стоящее, они происходят возле леса на постоялом дворе. Там построили помост, люди приходят со всей округи в своих лучших нарядах. Есть великолепные костюмы, любо-дорого смотреть, как народ веселится.

— Да, нелегко, — созналась Эмили.

— Когда это начинается? — спросил ван Кортлендт.

— Ничего, все обойдется. — Натали похлопала Эмили по руке. — Зато вы можете как следует отдохнуть. Так что не слишком торопитесь возвращаться домой. Они еще больше станут вас ценить после того, как какое-то время пробудут без вас.

— После девяти.

Она снова улыбнулась Барни. Быстрый взмах ее невероятных ресниц — и он усмехнулся ей в ответ, и Сайан могла бы сказать ему в этот момент: «Я же тебе говорила. Я же сказала, что ты ее не потеряешь».

Он покачал головой.

Медсестра просунула голову в дверь и открыла рот при виде охапки ароматных ярко-алых роз:

— Слишком поздно, нам надо уехать примерно в шесть. Давайте так договоримся, вы сходите, а потом мне расскажете, хорошо?

— Боже мой, здесь как в саду! Я даже не знаю, хватит ли у нас ваз.

Эмили засмеялась и сказала, что ей доставит удовольствие разослать розы в другие палаты, остальным пациентам, оставив себе только один букет.

— Ради всего святого, можно ли рассказать танец? Передашь ли словами то, что каждый воспринимает по-своему, — изумился Форнлей.

Сайан уже не приходилось ломать голову, чем бы еще развлечь Эмили, потому что теперь с ними была Натали, которая просто бурлила разными анекдотами и смешными историями. В основном о фильме, в котором она сейчас снималась. Она рассказывала о разных хитростях, уловках, о смешных моментах, пока Эмили совсем не ослабела от смеха. Натали не прекращала болтать ни на минуту. Когда истории про фильм закончились, она перешла к рассказам о разных людях, описывая их Сайан и Эмили так, что им ни на минуту не становилось скучно.

— О, у меня есть осведомители, — сказала Френсис и вспыхнула, заметив смущение Ричарда. — Нет, в самом деле, это фрау Шихтль. Она мне об этом все уши сегодня прожужжала и очень звала посмотреть.

Когда прозвенел маленький звоночек, извещая, что посетителям пора уходить, Эмили воскликнула:

— Довольно странно, что вы так считаете, не забывайте, у немцев здесь везде полно родственников. Думаете, нас встретят с распростертыми объятиями, и мы не будем выглядеть чужаками, от которых все сторонятся, словно от зачумленных?

— Не может быть! Мне показалось, что вы здесь и пяти минут не пробыли.

— Говорите потише, — спокойно предложил Ричард.

Сайан не могла этого сказать про себя. Ей, наоборот, показалось, что она уже очень давно слушает Натали.

Френсис вняла этому предупреждению.

Красная спортивная машина актрисы была рядом с больницей, на небольшой стоянке. Сайан села рядом с Натали, а Барни с трудом разместился со своими длинными ногами в глубине машины на очень маленьком, видимо запасном, заднем сиденье. Он с трудом выбрался оттуда, когда они приехали, и распрямился.

— Нет, как раз наоборот. Фрау Шихтль очень хочет, чтобы мы пошли и увидели настоящих австрийцев. Она предложила мне надеть выходной наряд ее дочери. Очень красивое платье.

— Это исключительно для пигмеев, — сказал он.

— Она ужасно симпатичная, — заметил Форнлей. — Мы повстречались с ней, когда пришли вчера с явным намерением вас поколотить.

Натали пожала плечами и рассмеялась. Это не она пригласила Сайан ехать с ними, это сделал Барни.

Ван Кортлендт внимательно на него посмотрел.

— Все равно спасибо, — сказала Сайан.

— Боб, что это…

— Пожалуйста, — отозвался Барни. — Я чувствовал себя как замороженный цыпленок.

— Поколотить вас, выследить, словом, разыскать, — развил свою мысль Форнлей. — Так вот, пока мы ждали внизу, фрау Шихтль на кухне пекла пироги. Дьявольски аппетитно воняло. Мы заглянули туда и отпустили насчет ужасной Германии несколько шуточек, за что отведали только что вынутый из печки пирог. Много лет такого не пробовал.

Они с Натали снова сели в машину, а Сайан прошла в салон. Он все еще был открыт, и жалюзи в студии были опущены. Когда она инстинктивно потянулась рукой к выключателю, Лэнгли резко сказал:

— Не надо!

— А я, кажется, упустил эту возможность, — подосадовал Ричард.

— Что случилось?

— У меня начинается приступ мигрени.

Френсис засмеялась.

Она подошла к тому месту, где он сидел. Он был бледен, а на лбу выступил пот.

— В самом деле. Фрау Шихтль говорит, что вы очень хорошо воспитаны и такой учтивый, — сообщил Форнлей. — Ей очень нравится ваш акцент, похожий на баварский.

— Ты уже что-нибудь выпил?

Ричард покраснел.

— Я уже лопаюсь от таблеток.

— О, продолжайте, — сказал он, все засмеялись.

— Надо было закрыть магазин и пойти полежать.

Ван Кортлендт расчувствовался.

Это было единственным лечением. Лекарства могли на время заглушить боль, но в течение нескольких ближайших часов Лэнгли был бы ни на что не годен.

— Где ее дочь? — спросил он Френсис.

— Давай иди, дорогой, — настаивала Сайан. — Все равно уже почти пять часов.

Она ничего не сказала, опустив взгляд на свои руки.

— Ты думаешь? — Он встал, покачнулся, она направила его в сторону двери, поддерживая одной рукой.

— Я не стану использовать данный материал в своих работах, если вас это смущает, — добавил он, усмехнувшись.

— Ступай, — еще раз сказала она.

Френсис не решалась рассказывать, но и у остальных проснулось любопытство.

— А как там Эмили?

— Отлично, особенно когда приехали Барни с Натали Вендер. Ты знал, что Натали приехала?

— Она погибла. Несколько лет назад поехала в Вену учиться пению. Фрау Шихтль подкопила деньжонок, девочка хотела учиться. И, видно, у нее были способности. Но великой певицей она не стала, влюбилась, вышла замуж. Он был активным социал-демократом. Они предполагали приехать сюда, навестить фрау Шихтль; деньгами особыми не располагали, поэтому все тщательно взвесили. И тут пришли нацисты. Имя мужа было внесено в черные списки. Говорят, он совершил самоубийство. А о девушке ничего не; слышно. — Френсис помолчала. — Фрау Шихтль говорит, что я очень на нее похожа, какой она была в те времена, когда уехала в Вену.

— Да. — Он слабо улыбнулся. — Пока еще нет надежды, что Эмили будет ходить?

— Я поговорила со старшей медсестрой по дороге в палату, она сказала, что состояние Эмили удовлетворительное, но нельзя ожидать быстрого прогресса.

Ван Кортлендт сказал:

Лэнгли кивнул и вздрогнул от боли, и Сайан проводила его до лестницы. Она не хотела, чтобы он продолжал так сильно переживать из-за Эмили. От этого у него начались головные боли и к тому же усиливались боли в спине. Когда он был переутомлен или слишком взволнован, старая травма всегда его беспокоила.

— Может быть, она жива.

Из кухни вышла Филлис, чтобы успеть в последний раз взглянуть на Лэнгли, прежде чем он уйдет наверх, и Сайан сказала:

— Фрау Шихтль на это надеется.

— Он сейчас ляжет в постель. У него мигрень.

Наступило молчание.

— Он уже что-нибудь выпил? — спросила Филлис.

Снова заговорил ван Кортлендт:

— Да, выпил.

Филлис напряглась, вперившись взглядом в его медленно удаляющуюся фигуру. В голосе ее послышалась серьезная тревога.

— Вот еще что пришло мне в голову. Это не единичный случай. Внешняя оболочка дьявольской нацистской организации скрывает в своей натуре бесчисленные трагедии и патологическую извращенность. Внутри нее нет ничего, кроме лишений, страха и угроз. Даже тот, кто полагает, что ухитрился протиснуться в ряды привилегированной банды, продолжает балансировать на одной ноге. Лишь самые бессловесные из них могут забыть, что находятся на краю рокочущего вулкана. Приличный урожай нервных расстройств соберут сеятели этой жатвы.

— У моей мамы тоже бывает мигрень. Она говорит, что это так ужасно, почти как агония. — Она говорила так, словно это чума или оспа, и Сайан сказала с нарочитой веселостью:

— Или урожай трупов, — поддержал его Форнлей. — Порядочные штабеля трупов получатся. — Он задумчиво разглядывал обрамленный пеной край пивной кружки. Рассказ про дочку фрау Шихтль напомнил ему про Чехословакию, подумала Френсис. Она смотрела, как они допивали пиво, каждый размышлял о своем. Смутно было у них на душе — беспокойно на сердце.

— Ну, твоя мама от этого не умерла, и Лэнгли не умрет. — Она не была черствой, ей было очень жаль Лэнгли, но, если они с Филлис начнут заламывать руки, ему это не поможет. Так что она вернулась в салон и решила подождать еще полчаса — вдруг придет какой-нибудь посетитель. Но никто не пришел, и в половине шестого она закрыла магазин. Сегодня вечером они собирались пойти куда-нибудь с Лэнгли, ничего особенного, наверное, в кино, она уже настроилась, но теперь, конечно, об этом не было и разговора.

Ричард поднялся, настроение изменилось.

Она поднялась в комнату к Лэнгли и тихонько открыла дверь. Он лежал на кровати, лицом к стене, и не шевелился. Она надеялась, что он уснул, прокралась назад и закрыла дверь так, что та щелкнула с еле слышным звуком.

— Насчет сегодняшнего дня. Я с Френсис прогуляюсь, дам вам возможность собраться и приготовиться к дороге. Вернемся к шести часам, чтобы с вами проститься. Вы ведь в это время надумали уехать, не так ли? — Последние слова прозвучали не как предположение, а как утверждение. Форнлей перехватил взгляд Кортлендта, оба обменялись улыбками.

Филлис была уже в гостиной, с тряпкой для пыли в руках.

— Нас это устраивает, — сказал американец. Потом многозначительно добавил: — Поступайте, как вам будет удобнее.

— Как он? — поинтересовалась она.



— Заснул, — сказала Сайан.

— Это хорошо. — Филлис так глубоко вздохнула, будто до этого старалась вовсе не дышать. — Ему будет лучше, когда он проснется. Я приготовила комнату для мисс Вендер. — Она еще раз вздохнула, на этот раз от любопытства. — Она потрясающая, правда? Она, наверное, самая красивая девушка, какую я видела за всю жизнь.

В три часа Френсис с Ричардом покинули «Лесную благодать». Ричард рассчитал, что расстояние от Пертисоу до дома с красными ставнями примерно две мили. Вчера, когда они поднялись на гору, откуда открывался вид на Плейтцах, Форнлей приметил этот дом, уединенно стоящий на горной поляне возле маленькой речки. Отличное место для летнего отдыха, заметил он. У него была страсть подыскивать участки для домов, которые он никогда не смог бы приобрести. На близлежащих горах он облюбовал уже три местечка, подходящих для сооружения летних шале.

— Да, — сказала Сайан.

Она ушла, и настроение у нее было совершенно подавленное. У Лэнгли мигрень, впереди ее ждал одинокий вечер, а тут еще эта захватывающая красота Натали, от которой невозможно отвести глаз…

Когда они проходили мимо Почтовой гостиницы, Форнлей стоял у дверей. Он помахал им, но не сделал ни малейшей попытки заговорить. Они вышли на дорогу, ведущую к Плейтцаху, Френсис ненароком оглянулась. Форнлей неподвижно стоял возле входа в гостиницу, засунув руки в карманы, и умело притворялся, что не смотрит в их сторону. Значит, его появление у дверей не было случайностью. Это их успокоило. По крайней мере, был человек, который мог бы удостоверить, что они живыми и невредимыми отправились на прогулку. Так сказать, подтвердить, что скончавшийся перед смертью и находился в полном здравии.

Она приготовила себе чай на кухне Фионы: заварной чайник, кусок пирога и два двойных тоста. Фиона заглянула на кухню, когда она намазывала маслом тост. До закрытия лавки оставалось еще десять минут, но к этому времени в субботу вечером мог показаться разве что случайный покупатель. Фиона просто убивала время в ожидании шести часов.

— А, привет, — сказала Фиона. — Я слышала, что подружка Барни снова здесь.

— В трудной ситуации на него можно рассчитывать.

— Да. Она сегодня привезла в больницу для Эмили пятьсот роз.

— На кого? — спросил Ричард.

— Какой шикарный жест. А ты что ей принесла?

— На Боба Форнлея. Не сует нос не в свои дела. Не распускается. Не обижается на шутки. И при этом понимает, что вокруг делается.

— Гроздь винограда и коробку песочного печенья. Они исчезли под розами.

— Ничего, песочное печенье хранится дольше, чем розы. Ты сегодня идешь куда-нибудь?

— Он не глуп. Как и Генри, но в своем роде. Ты знаешь, Боб чемпион по гольфу среди любителей Бельгии и Германии? Генри сказал. Сейчас люди опасаются выражать собственные эмоции, а он словно Фома Неверующий получает удовольствие от своих язвительных замечаний. И при этом в избытке наделен здравым смыслом. Голова у него на месте, до трех сосчитать сможет, выдержки хватает. Иногда он распускается, тогда кровь вскипает, а плоть начинает бунтовать. Спорю, он живет в вечном разладе между тем, что следует делать, и тем, что он хотел бы совершить.

— Нет, у Лэнгли мигрень.