— Ну говори же, сколько можно! Я нервничаю! Что врач? Какой врач? — прикрикнула на нее Ветка.

— Ветеринар… Я своего Масю того… — и снова в слезы.

— Господи, что с ним? Я думала, у тебя со здоровьем что-то, испугала меня! А ты про кота! Что с твоим котом-то? Зачем его усыпили?

— Как усыпили? Ты что! Господь с тобой! Нет, его, это, того… — Павочка искала подходящее слово и никак не могла подобрать нужное. — Его… ну, как тебе сказать, в общем, его дефабержировали…

— Что? Что с ним сделали? — Ветка совершенно не поняла, что случилось с котом, и выкатила глаза еще больше.

— Ну я ж тебе говорю, яйца отрезали! Отрезали ему, а места себе не найду я! Лежит он целыми днями, укоризничает, голоса не подает, проклинает, наверное, меня, а как же, покусилась на самое святое. В общем, плохо мне, Ветка, очень плохо. Ночами не сплю, давление скачет, сердце бухает, еще и запоры начались, это тоже от нервов, от спазмов кишечника, короче, совесть мучает, таблетки начала пить горстями… Получается, что яйца отрезали ему, а страдаю я…

— Ладно, прекращай, ты еще себя в гроб сведи из-за этих яиц! Ты в своем уме вообще? И злость своим котом не объясняй, природное это у тебя, как есть природное — людей не любить. Ты постоянно всех оговариваешь, всех одергиваешь, а иногда надо давать людям просто пожить! Дать пожить — это ж прекрасно!

— Ой, великий немой заговорил, смотрите-ка! Это я-то жить вам не даю? Да что бы вы без меня делали? Тебе, мил моя, уже пора репку вареную жевать, а ты в бойцовские бульдоги записалась, тоже мне, защитница! Нет ничего более нелепого, чем эта твоя тирада!

Но как следует поругаться им не дали — с кухни стройными рядами потянулись примадонны с подносами, уставленными посудой с едой. Льву посуду не дали, побоялись, что разобьет, походка его была уже нетвердой, ему поручили лишь столовые приборы. После небольшого Павиного допроса он сник, как-то весь скукожился, втянул голову в плечи и поджал губы, словно боясь сболтнуть лишнего. Он все время одергивал куртку и нервно теребил застежку от молнии. Видно было, что настроение его упало, и слегка поправить его могла лишь очередная рюмка, которую он сразу и выпил. Потом, наклонив голову набок, решил сказать тост, но сначала прочитал нараспев пронзительные, с его точки зрения, стихи:



Как чистая струна Амати,
Звуча на разные лады,
Поет монетка в автомате
Для газированной воды…



— Лидочка, я снова хочу за тебя выпить! — голос его слегка уже поехал, он немного путался, но видно было, что очень старается говорить и думать. — Ты, сама того не зная, открыла мне глаза на мир, ты как-то… — Лев замешкался, подыскивая слово, — как-то ненормально, абсолютно волшебно и по-своему очень красиво умеешь видеть обычные вещи или явления и учишь этому других. У меня такое ощущение, что до этого я их не замечал вовсе или просто не понимал. Я тебе безумно за все благодарен!

Он потянулся через стол и чокнулся с Лидкой. Ждать, пока остальные поднимут рюмки, не стал, поменял себе цвет градуса, снова перейдя на водку, махнул стопку до дна и «закусил» пивом, которое предварительно посолил, и потом тяжело плюхнулся на стул.

— Может, тебе пойти отдохнуть, а, Левушка? — Лидка научилась уже различать степени его опьянения и видела, что еще рюмка-другая — и его просто вырубит. Мордой в салат — это было, к сожалению, именно про него.

— Нет, я сейчас просто пойду домой, — Лев шумно встал, откинув стул, с трудом удержался на ногах, схватившись за спинку, и, пошатываясь, вышел.

Прервать молчание хозяина дома, будучи у него в гостях, было верхом неприличия. Стас терпеливо ждал. Прошло несколько минут, пока на губах японца появилось подобие улыбки.

Лидка бросилась провожать. В комнате, словно опираясь на сизый папиросный дым, повисла неловкая тишина. Веточка говоряще посмотрела на Паву.

— Мой брат просит оказать вам, почтенный Яма-гуми, достойный прием. Отдохните с дороги. Сегодня у нас превосходное сасими мориавасэ, приготовленное по старинному рецепту моей семьи.

— И что ты на меня так смотришь? Ты хочешь сказать, что это я его напоила? И что именно я всем вам порчу жизнь? — Пава снова отерла вспотевшие усики.

Стас поклонился.

— Простите, достопочтенный Тояма-сан, но…

— Нет, ты ее нам удобряешь! — нашлась Веточка и вышла вслед за Лидой.

— Если же вы не хотите есть, — продолжал японец, не обращая внимания на попытки Стаса отбояриться от столь навязчивого гостеприимства, — я осмелюсь предложить вам знакомство с девушкой, прекрасной, как только что распустившаяся лилия, чтобы скрасить оставшееся время для вечернего праздника.

Теперь уже отказаться от приглашения на какой-то неизвестный праздник было бы верхом неуважения.

Лидка стояла в прихожей, Лева уже оделся и накручивал на шею длиннющий вязаный шарф, который уже наполовину скрыл его лицо. А Лидка, как молоденькая девушка, провожающая парня в далекий путь, держалась за воротник его пальто, словно пытаясь остаться на плаву и не уйти ко дну. Она смотрела на него снизу вверх, в ее глазах тоже не видно было дна, Лева утопал в них каждый раз, когда заглядывал в эту нежную обволакивающую глубину.

«Отвык я, однако, от общения с японцами, — подумал он, отвешивая очередной поклон. — Уже шея побаливает от поклонов. Того и гляди, голова отвалится».

Ветка не столько увидела их лица, сколько почувствовала состояние, невероятную волну, которая накрыла и ее, окатив горячим мощным потоком, и быстро, словно боясь спугнуть, проскользнула на кухню. По ее телу побежали мурашки, вздыбились какие-то потаенные инстинкты, которые находились в долгой спячке, но сейчас вдруг резко всколыхнулись и обнаружились совершенно явственно. Но она, конечно же, сделала вид, что ничего не заметила, и нарочито загремела посудой в раковине.

Японец щелкнул пальцами, и через несколько секунд перед Стасом в глубоком поклоне склонилась тоненькая девичья фигурка в цветном кимоно.

Хлопнула входная дверь, Лидка вошла на кухню к Ветке и тяжело опустилась на стул.

Стас вздохнул, попросил у хозяина позволения покинуть его общество и, получив оное, поднялся с колен.

Ростом девушка была Стасу по грудь. Разглядеть, прекрасна девушка или страшна как атомная война, под густым слоем пудры на ее лице было затруднительно.

— Что-то я совсем в себе заблудилась, запуталась, что ли… — она подперла голову руками, а потом закрыла ладонями глаза, при этом продолжая улыбаться. — Какая-то милая тупость появилась в организме вместе с этим мальчишкой, все время такая блаженная дурья полуулыбка, заметила? Не монализовская, совсем нет, именно дурья, нежелание уже одной выходить за пределы дома, а только с ним, все с ним, какая-то легкая оглушенность, даже самой нравится… Совсем забытое молодое ощущение. С ним даже молчать хорошо. И я теперь поняла, что лучшее в жизни случается молча. Только вот пьет, конечно. Молодой такой и пьет. А Павочка, вижу, не одобряет?

— Разрешит господин проводить его? — пролепетала девушка. Голос у нее был совсем детский.

Господин разрешил.

— А при чем тут она? Кто вообще при чем? Это твоя жизнь, и никто не вправе тебе указывать, даже на что-то намекать. — Ветка встала посреди кухни в позе сахарницы. — А она все время что-то доказывает, все время встревает, науськивает! Даже меня пытается сбить с панталыку! Такое ощущение, что я ей не просто дорогу перешла, а прям туда-сюда всю жизнь перед ней бегала! Главное, ты внимания не обращай, пусть ворчит, она иначе не умеет. Ты сама должна ответить на вопрос, счастлива ли ты.

Лавируя между низкими столиками, девушка подошла к стене и нажала на скрытую кнопку. Кусок каменной стены вместе с водопадом отъехал в сторону, за ним обнаружился длинный белый коридор.

— Счастье, оно разное… Если ты здоров, дети-внуки здоровы — это уже счастье.

«Неплохо устроились», — восхитился Стас, шагая вдоль ряда панелей, выполненных в старинном «бумажном» стиле. За его спиной бесшумно закрылась каменная дверь.

— Я ж тебя о другом спрашиваю, ты ведь понимаешь, — сказала Ветка.

Одну из панелей девушка отодвинула в сторону. За панелью обнаружилась уютная комнатка. Из-под потолка комнатки лилась тихая музыка.

— О другом… — Лида прикрыла рот рукой и на минуту задумалась. Потом подошла к крану и зачем-то вымыла руки, стряхнув капли и вытерев руки о фартук. — Это сложно объяснить, что ты меня вдруг спрашиваешь? Это же философия, а из меня философ еще тот, — Лида усмехнулась и поправила волосы. — Счастье же не что-то конкретное, оно относительно и состоит из мелочей. Человек, наверное, намного умнее, чем нужно для счастья. Когда есть о ком подумать, например. Когда есть кому подумать о тебе. Хотя… — Лида снова замолчала и закинула голову назад. — Когда ты любишь — вот, наверное, настоящее счастье, не тебя, а ты.

Стас вошел. Девушка задвинула панель и опустилась на колени у входа.

— Лидочка-а-а-а! Ветка! — как нельзя не к месту раздался Павочкин голос из комнаты. Ветку даже передернуло. — Куда-куда-а-а-а вы удалились, весны моей златые дни-и-и? — и совсем тенорком: — Что день грядущий мне готовит? Девочки, отчаянно чешется нос! Надо выпить!

— Чего желает господин? — тихо спросила она.

Пела-то Пава хорошо, в свое время, на самой на заре, пока блистала не только молодостью, но и голосом, исполнила все ведущие партии: сначала Денизу де Флавиньи в «Мадемуазель Нитуш», а позже уже и Розалинду в «Летучей мыши», и Ганну Главари в «Веселой вдове», и Сильву в самой любимой Лидкиной оперетте «Королева чардаша». Голосила во всю легочную мощь хорошо поставленным сопрано довольно долго. После того как ей стукнуло сорок, сценические костюмы ее начали постепенно расставлять и расставлять, а она все равно продолжала климактерически пухнуть, пока наконец ее, сильно отяжелевшую и уже непригодную для самого «легкого» жанра, оперетты, в сорок пять не отправили на пенсию с вызывающе принудительной деликатностью. И она обозлилась, хотя понимала, что в этом полностью ее вина — разъелась, распоясалась, совершенно обабилась, чувствовала так, словно ее ватой набили, но ничего не хотела с этим делать. Короче — распустилась. Отгоревав по себе пару лет и еще больше разбухнув, с новой силой занялась заброшенным давным-давно делом — гаданием. Обложилась специальными книгами и вонючими папиросами и начала заново учиться, как школьница, постепенно освежая старые гадательные навыки. Ну и стала тренироваться на подругах. Именно она, кстати, нагадала Лидке молодого любовника, но не рассчитывала, что он будет настолько неприлично молодым и так прочно войдет в ее сердце, почти не оставив места для подруги.

— А что есть в меню?

— Девочки, возвращайтесь! Мы скучаем!

— Простите?

Девочки, переглянувшись, вернулись, и вечер пошел, словно ничего не было. Хотя, в общем, ничего и в самом деле не было.

— Что здесь у вас может пожелать господин?

Начало песен

— О! Я обучена различным танцам, пению, прекрасно играю на сямисэне…

Когда гости приходили к Роберту с Аллой, кто-нибудь из Лидкиных подруг обязательно напрашивался тоже, вроде как не прямо за стол со всеми, а просто помочь на кухне и, конечно же, остаться переночевать и обсудить пришедших. Лидка же последнее время иногда звала и своего Левушку, которым очень гордилась, как дорогим немецким сервизом, который вынимают только на праздничный стол. Лев это ценил, чувствовал себя причастным к истории, но очень стеснялся, ведь за столом у Роберта собирались люди известные — композиторы, архитекторы, артисты и исполнители — все те, кого видно было только по телевизору.

— Ясно, человек искусства,[3] — кивнул Стас, снимая пиджак и опускаясь на низкую лежанку. — Теперь давай по порядку. Сначала иди, умойся, а потом ныряй сюда, — он похлопал по лежанке. — Покажешь, чего ты смыслишь в четвертом искусстве.[4]

— Как будет угодно господину, — кивнула девушка, вставая с коленей…

С некоторых пор состав друзей Роберта не то чтобы изменился, но очень сильно расширился. Как только он стал писать песни, началась работа с самыми известными композиторами и певцами. Люди, голос которых обычно лился из эфира радио и телевидения и которые поздравляли страну, вальяжно и торжественно сидя за круглыми столиками на «Голубых огоньках», эти небожители, эти герои и идолы, почти всем составом плавно перетекли в квартиру Крещенских на Калининском.

Умытая она была очень даже ничего. Скорее всего, в ее венах текла кровь нескольких рас, которые подарили девушке выразительные миндалевидные глаза, фигурку Барби и темперамент латиноамериканки.

— Как тебя зовут? — спросил утомленный любовью Стас, вытягиваясь на лежанке.

Начался этот песенный период с того, что давний приятель Роберта, композитор Флярский, попросил написать ему «стишата», так и сказал — «стишата», к своей музыке, и пусть этот первый песенный опыт случился давно, еще в 1955-м, вместе писать они продолжали до сих пор, уже больше пятнадцати лет. За эти годы Роберт вошел в песенный жанр с полной силой и отнесся к нему так же серьезно, как и ко всему остальному творчеству, никогда не прятался за музыкой или исполнением, писал не тексты, а именно стихи. Хотя многие считали, что песни — это так, легкий жанр, как, скажем, оперетта по сравнению с оперой. Давний приятель и поэт Генка Пупкин первым стал обвинять Роберта в тиражировании, легкомысленности и потере ориентиров, что, мол, опустился на самое дно с этими песенками, что несолидно и даже стыдно обращаться к этому самому легкому жанру и идти на поводу у необразованной публики. И пытался доказать, что таким путем Роб превратился из творца в ремесленника: сварганить рифмы под музычку, прилепить запоминающийся припевчик, получить гонорар — много таланта не надо! Гундел, бубнил, звонил, урезонивал, а как только сам стал пописывать песни — в момент успокоился, забыл свои наезды и обвинения и прекрасно подстроился под популярный жанр. Но все равно продолжал завидовать.

— Называй меня Касэн,[5] — ответила девушка, нежась и мурлыкая на его широкой груди.

А Роберт работал и работал, вдохновенно писал песни, открывая забытые для себя возможности — соединять стихи с музыкой. В детстве, во время войны, он учился в музыкальной школе, грамотой вполне овладел, и навыки эти очень помогали ему по-своему слышать музыку и правильно чувствовать ритм. Соединение слов с нотами давалось ему легко, он говорил с композиторами на одном языке и поначалу очень их удивлял, когда сам вдруг подходил к фортепиано и начинал наигрывать только что услышанную мелодию. Слух у него был великолепный. Играл на разных музыкальных инструментах, в том числе на аккордеоне и геликоне, самой большой трубе, которая надевается через голову. Аккордеон, еще тот самый, с детских времен, тяжелый, инкрустированный, привезенный Роберту мамой из послевоенной Австрии, до сих пор лежал где-то на антресолях в чехле, но давно перестал надобиться, сохранялся как воспоминание.

— Соответствуешь, — хмыкнул Стас, щекоча своим пальцем крохотную ладошку.

Его ноготь задел твердую мозоль на нежной коже.

Песни писались всяко. Бывало, по заказу, к фильму. Есть, скажем, сюжет, главные герои, основная музыкальная тема — требуется песня о любви, о дружбе, о войне, и все это уже из разряда личного. Ничего придумывать и не приходилось, писалось просто, все уже в биографии случилось. Война — да, все детство под Левитана из радиоточки и в ожидании родительских писем с фронта, а когда отца убили, ждал маминых, хирургом она была, военным. Да и друзей много вокруг, редкостных, штучных, о них писать одно удовольствие. И любовь — редкое совпадение душ, такое тоже изредка, но случается в жизни, и это удивительное везение и ежедневная работа. И все стихи, абсолютно все — только ей, его Аленушке.

— Откуда? Тренируешься с нагинатой? — спросил он.

— Нет, с «Намбу 57А», — просто ответила девушка. — Я стрелять люблю.



Три слова, будто три огня,
Придут к тебе средь бела дня.
Придут к тебе порой ночной,
Огромные, как шар земной.


Как будто парус — кораблю
Три слова: «Я тебя люблю».
Какие старые слова,
А как кружится голова,
А как кружится голова…


Три слова, вечных, как весна,
Такая сила им дана.
Три слова, и одна судьба,
Одна мечта, одна тропа…
И вот однажды, все стерпя,


Ты скажешь: «Я люблю тебя».
Какие старые слова,
А как кружится голова,
А как кружится голова…


Три слова, будто три зари,
Ты их погромче повтори.
Они тебе не зря сейчас
Понятны стали в первый раз.


Они летят издалека,
Сердца пронзая и века.
Какие старые слова,
А как кружится голова,
А как кружится голова…



— Ничего себе, — покачал головой Стас. — Времена меняются.

Но не все было для кино и про кино. Иногда только что написанные стихи сами словно просились на мелодию и надо было найти того самого композитора, который их выведет в люди. Не каждый поэт мог вообще работать с композитором. Подобрать стихи так, чтоб они воспринимались как единое целое с музыкой или даже словно были написаны до музыки, очень сложно. И случалось, что после одной удачной песни оба — и поэт, и композитор — начинали работать запоем и песни получались одна лучше другой, еще и еще, без остановки, словно была нащупана нужная струна и в песне, и в человеке.

— Нам пора, господин, — сказала Касэн, поднимаясь с лежанки и заворачиваясь в кимоно.

— Куда пора?

Так песня привела в дом новых людей. Дом остался таким же открытым, как и всегда. Но! Пришлось покупать рояль. Купили. Вернее, не купили, а достали. Еле подняли по узкой черной лестнице на седьмой этаж, в лифт никак не влезал. Часа полтора с ним боролись, протискивали, подкладывали мягкие коврики и полотенца, чтоб не оцарапать, уговаривали, обещали поставить в хорошем месте и сразу вызвать настройщика — убедили. После долгой и упорной борьбы рояль наконец водрузили на законные лаковые ножки у Роберта в кабинете. Табуретку к нему сначала подставили кухонную — трехногую, с жестким деревянным сиденьем и совершенно не подходящую по смыслу. Но быстро, в течение недели, заменили на концертную — композиторы-то приходили настоящие, заслуженные, к ним (и к их частям тела) следовало отнестись со всем уважением. Вот и наполнилась квартира музыкой и яркими голосами прекрасных баритонов. Тенора не прибилось ни одного. Среди баритонов выделялись двое — Давид Коб и Мамед Муслимов. К началу семидесятых оба были уже очень известны, выступали в «Голубых огоньках» и во всех праздничных передачах, гастролировали по стране. Они дружили, хотя и с некоторой долей ревности к успеху друг друга, и часто встречались в гостях у Крещенских. Женаты не были, приходили с подругами — и тот и другой считались самыми завидными женихами Москвы.

— Сегодня праздник, в честь которого хозяин устраивает кумитэ с участием всех выдающихся японских бойцов, которые сейчас находятся в Москве. Вас тоже пригласили, господин, если вы помните.

— Помню. Пригласили…

Павочке очень нравились оба, особого предпочтения не было. Она смотрела на них по-матерински, гордясь знакомством и радуясь их новым песням. А из женщин больше других выделяла Эдвигу Приеху. Она была не как все, совершенно отдельная и немного инопланетная, по повадкам отдаленно похожая на Беллу, что-то в них обеих было такое необъяснимое. Павочка всегда ждала момента, когда Эда придет в длинную, как вагон, квартиру на Калининском, сядет напротив нее за стол и улыбнется. Эда говорила с мягким акцентом, и, как только начинала что-то рассказывать, Паве казалось, что она моментально, как в кино, переносится куда-то туда, за границу, где ни разу так и не побывала. Заграница воспринималась единым целым, опасным и враждебным, но при этом всегда манила и попахивала духами «Шанель номер 5», которые однажды в молодости ей подарил один очень влиятельный товарищ. Еще до Модеста, конечно. Павочка гордо восседала за столом вместе со всеми, чуть прикрывая глаза от тихой радости, и слушала дивную нежную речь Эды. И сразу уплывала мыслями в далекую Польшу, или ГДР, или еще куда, где было так вызывающе прекрасно, с ее личной точки зрения. Еще ей безумно нравилась эта необычная ластящаяся фамилия — Приеха. Павочка произносила ее с некоторым облегчением и усталым придыханием, словно наконец-то вернулась домой, где все милое, родное, свое и вот она я — Прие-е-еха-а-а! А имя какое шикарное! Она всегда уточняла: «Через “Э”, Эдвига». А какой изысканной красавицей она была, с этой взбитой модной прической, стрелками на веках, уходящими за горизонт, лучистыми, чуть печальными глазами и точеной фигуркой манекенщицы, которой все шло, особенно элегантные брючные костюмы, которые носила в обыденной жизни.

«А с какой радости пригласили-то? И что было в том послании?»

Неясное чувство опасности шевельнулось в груди Стаса. Он задумался.

Все большие эстрадные концерты проходили в основном на двух площадках, как это любили тогда называть — спрашивали не «где выступаешь», а «на какой площадке», словно речь шла о чем-то несерьезном, вполне легкомысленном и почти детском. Так вот, авторские концерты известных современников шли обычно в Колонном зале Дома Союзов. Разрешение на их проведение добыть было непросто, да и статус автора должен был быть велик — лауреат каких-нибудь комсомольских или взрослых премий, заслуженный артист, имеющий почетные знаки или награды, всякое такое пафосное, что могло приблизить к мечте. Без этого минимального набора и соваться с просьбами в высокие инстанции было глупо, даже бессмысленно. Ведь сначала просьбу-заявление обсуждали на уровне секретариата творческого союза — композиторского или писательского, — а потом, одобрив, уже сам секретариат (это было как местечковое политбюро, совсем мелкого масштаба, политбюро композиторов, скажем, или политбюро писателей) обращался в нужный отдел ЦК, который и решал вопрос, достоин ли тот или иной творец такого большого почета и праздника, заслужил ли своими произведениями столь важное событие, как концерт в Колонном зале. Ведь место-то какое торжественное, там самих Ленина со Сталиным хоронили, столпов марксизма-ленинизма, основателей всего и вся, а тут, ишь, какой-то простой смертный композитор собирается лезть на великую сцену со своими песенками! Поэтому долго и тщательно претендентов и отбирали, чтоб не размыть эпохальное.

— Нам пора, господин, — настойчиво повторила девушка. — Я принесу вам кимоно и мечи.

Другим достойным местом для торжественных мероприятий стал концертный зал «Россия», новый, только что отстроенный по последнему слову техники. Вот у творцов и шла вечная внутренняя борьба: что просить — Колонный, пафосный, парадный и значимый, или новый — огромный, на две с половиной тыщи зрителей, светлый и самый что ни на есть современный.

— Для чего мне кимоно? А мечи зачем? — удивился Стас, отвлекаясь от своих мыслей.

— Не подобает воину вашего ранга присутствовать на кумитэ в одежде белых людей и без оружия, — сказала Касэн и, не спросив разрешения, исчезла за панелью.

Но главное не это, главное то, что оба зала были, как говорится, в пешей доступности от квартиры Крещенских. Поэтому после сборных или авторских концертов друзья по проторенной дорожке шли куда? Правильно, к Алке с Робой! Калининский проспект, дом 28, седьмой этаж, квартира 36. И не потому, что все остальные творцы не приглашали к себе — еще как приглашали! — и не потому, что после концертов не накрывали фуршеты — накрывали, еще какие! Просто так уж повелось, выработалась привычка, если хотите — с тех самых пор, как Роберт женился на Алене во дворе на Поварской, произошла между ними какая-то волшебная химическая реакция, глазу незаметная, эфемерная, неосязаемая, но чертовски привлекающая к ним людей. И еще одна очень важная деталь — стремились гости на стихи, на хорошие стихи. Умел Роберт тихо, мудро и не суетясь сказать о главном. Не то чтоб специально устраивались поэтические вечера, совсем нет, но любой прием гостей, пусть даже мимолетный, означал всегда вот что: «А д-давайте я вам стишки почитаю, у меня тут новенькое н-накопилось…» — чуть заикаясь, говорил Роберт и выкладывал на стол листки, исписанные убористым наклонным почерком. И дым, тишина, задумчивые глаза друзей, глухой и чуть монотонный голос хозяина, и Алена, с любовью и нежностью глядящая на него:

«Нагловата для гейши, — подумал Стас. — В принципе, гость может присутствовать на любом празднике в любой одежде. И с чего это мне тут такая бездна уважения и почестей? Названый папа велел проникнуться?»

Его удивление возросло многократно, когда он увидел, что принесла ему юная гейша.



Над головой
созвездия мигают.
И руки сами тянутся
к огню…


Как страшно мне,
что люди привыкают,
открыв глаза,
не удивляться дню.
Существовать.
Не убегать за сказкой.
И уходить,
как в монастырь,
в стихи.
Ловить Жар-птицу
для жаркого с кашей.
А Золотую рыбку —
Для ухи.



Если отбросить тот факт, что белое шелковое кимоно ручной работы стоило примерно как новый «ниссан» последней модели, то два меча — длинный катана и короткий вакидзаси — вообще не имели цены.

Роберт читал и читал, и снова тишина. А что тут скажешь…

Клинки работы мастера Сигэтаки из Эдо уже триста пятьдесят лет были фамильной ценностью клана его приемного отца. Любой японец отдал бы свою левую руку за право владеть и держать в оставшейся правой такое оружие. Но откуда здесь эти мечи?

А если к этому удивительному тандему двух необычайно талантливых и наполненных счастьем людей добавить еще и Лидку с ее нечеловеческим обаянием, жизнерадостностью, любовью ко всему живому и даже полуживому, то выбор адреса становился очевиден. Вдобавок ко всему готовила Лидка как богиня. Исходя, конечно, из того, что можно было достать. И вот об этом поподробнее.

Хотя вопросов было множество, больше Стас ни о чем не спрашивал. Вряд ли юная гейша — любительница огнестрельного оружия, могла на них ответить. А если б и могла, то вряд ли ответила бы. Ясно, что неспроста следовали за ним в Москву эти два меча.

Продуктовые дела

«Понятно. Весь этот спектакль с кумитэ устроили специально для меня. Ну что ж, посмотрим, какую мне в нем расписали роль».

— Я провожу вас, господин…

«Доставала» она в основном напротив, в гастрономе «Новоарбатский», в самом большом в округе, показательном. Делала запасы, ходила каждый день как на работу, ведь «выбросить» что-то стоящее могли в любую секунду. Поэтому и стояла в очередях в надежде купить, что дают, а не что было нужно. Причем занимала очередь в несколько отделов сразу и бегала между ними челноком. «Женщина, я отойду на минуточку, мне там кое-что надо проверить», — говорила она в очереди за суповым набором и бежала в овощной отдел, где люди ждали болгарские помидоры, несколько ящиков как раз только-только вынесли из подсобки. Так и шастала между отделами, завоевывая все больше и больше товаров и занимая места в нескольких очередях сразу. Ну и, помимо, так сказать, основных продуктов, брала, опять же если была, колбасу для бутербродов, любую, какая ни попадалась, или сыр, чтоб, если нежданный гость пришел, рот сразу заткнуть хоть какой едой и бегом на кухню готовить основное. Покупала, конечно, докторскую, любительскую брала реже. Катька докторскую обожала, уплетала за обе щеки, а любительскую не жаловала, сидела, долго и тщательно выковыривая белые кругали сала и складывая их столбиком на тарелке. Ну а если, кроме «комсомольской», самой, кстати, дорогой, по три рубля, колбасы, в магазине ничего не было (это та, где на срезе шахматное поле: мясо, язык и шпик квадратиками), то она целиком доставалась гостям, никто из домашних на нее не зарился, не любили. Зачем ее так назвали, было совершенно непонятно — почему «комсомольская», уж логичнее было бы «шахматная».

Пока Стас наслаждался искусством юной гейши, в огромном зале ресторана произошли некоторые изменения.

Но если ничего стоящего в магазине не находилось, то есть почти всегда, чтобы не идти домой с пустыми руками, покупала замысловатые и никому не нужные консервы — скажем, «Завтрак туриста» с перловкой, рыбу в томате, фасоль со шпиком или вообще банку страшных, сто лет назад отваренных макарон с вкраплением свинины. Ну и конечно, традиционные спички, соль, сахар — то есть все, что могло храниться годами, — а потом складывала добычу на антресолях. «Плавали, знаем», — говорила она Алене, когда та в очередной раз вопросительно поднимала брови, глядя на неаппетитные контейнеры, которые никогда не открывались. «Советскому человеку необходимы запасы, без этого никак».

Столики были убраны из центра, а на серых каменных плитах пола в середине зала лежало ослепительно белое татами. При виде этой неестественной белизны Стасу сразу вспомнилось, что в Японии белый цвет символизирует смерть.

Пока что белый квадрат был пуст. А гостей прибавилось.

Один раз Лида урвала огромные замороженные лангустовые хвосты, длинные, с руку толщиной, целую коробку, на которой было жирно написано «Cuba». И хоть по правилам торговли нельзя было отпускать в одни руки большое количество, как это называлось, «одного наименования товара», а тем более целую коробку, в случае с этими невиданными морскими гадами сделали исключение. Спросом они не пользовались, а мариновались на прилавке льдышками вот уже какую неделю — и ни одной покупки. Хоть в нагрузку продавай! Они были огромные, вида непривычного, еще и заиндевевшие, не разберешь, что это. Лидка бы тоже никогда на такой неизвестный продукт не позарилась, но уговорил Лев, сказал, что это что-то вроде больших раков и готовить можно, наверное, так же, он где-то читал. Или на котлеты, как вариант. Купили. К тому же лангустов этих можно было взять много, а это уже большой плюс. Затолкали их в морозильник и стали поджидать подходящего случая, чтобы удивить гостей заморским деликатесом. Хотя, кроме Левы, об этих больших хвостах никто ничего не знал, Лидка у всех спрашивала. Ну и постепенно лобстеры или лангусты эти, черт их разберет, разошлись по тарелкам за милую душу. Первый раз Аллуся решила пару хвостиков отварить, но получилось неважно, довольно жестко и резиново, хотя вкус был вполне похожий на рачий. Остальных лангустов готовила Лидка, чтобы дочь не портила продукт. На котлеты она их, конечно, не извела, а придумала проще — размораживала, вырезала верхнюю членистую пленку, которая держала мясо, густо сыпала чесноком, смазывала горчицей, перцем и майонезом и запекала в печке. Когда было почти готово, сдабривала, если был, тертым сыром. Получалось восхитительно! А когда через недельку Лида снова пошла за понравившимся товаром, ей досталось только два хвоста, за которыми пришлось полтора часа отстоять в очереди. Народ распробовал. Зато купила тогда несколько банок импортного лимонного сока, чистого, жгучего, неразведенного. Зачем — и сама не поняла, но все брали и она не устояла. И чуть позже, кстати, он очень пригодился.

Практически все столики были заняты. Теперь уже более сотни человек в самурайской одежде с комплектами мечей за поясами либо попивали сакэ, сидя на полу и обсуждая с соседями предстоящее действо, либо беседовали со спортсменами в каратистских кимоно, которых здесь набралось уже больше десятка.

— Прошу сюда, господин.

Кто-то из гостей — кажется, Мамед, прекрасный певец и очень знающий товарищ, — залил его в правильной пропорции с водкой в сифон, и на выходе получилась сбивающая с ног шипучка, которая практически мгновенно убивала все нажитые за миллионы лет разумные человеческие навыки и функции. Уже после двух рюмок этого прекрасного игристого напитка у самых проверенных и стойких киряльщиков, которые могли выдержать многочасовые возлияния чистого менделеевского продукта, отказывали ноги, мягчело и оседало тело, а голова могла издавать только мычащие звуки и подавать аварийные сигналы хлопаньем ресниц. Но вышедший из сифонной комы позже с удивлением и нескрываемым наслаждением вспоминал и подробно описывал то восхитительно-странное состояние, когда сидел, парализованный почти полностью, и внешне напоминал задумчивый умиротворенный кабачок. Зато внутри у кабачка в это тихое и полусонное, но, как выяснилось, весьма яркое время происходили мощные события, которые он мог легко, как ему казалось, увидеть, повернув глаза внутрь, на сто восемьдесят градусов так, что они с нескрываемым трепетом и любопытством смотрели на мозг. И это было самым пронзительным чувством за всю жизнь! Так, собственно, описывал свое «сифонное состояние» один из гостей Крещенских, в прошлом врач, а ныне известный писатель. Он объяснил на своем птичьем языке, что в лимоне самая большая концентрация витамина С, а еще А и В, пектин, какой-то там гесперидии и эфирное масло, которое взрывается и становится еще более насыщенным, соединившись со спиртом. «Хотя, — заметил он, — грустно до слез, но алкоголь и витамин С несовместимы. Но изредка этим можно и пренебречь, это я вам как врач говорю». Тем более, вся эта волшебная несовместимость возрастает в геометрической прогрессии, когда водка с цитрусом прогоняется через углекислый газ: тогда реакция следует почти мгновенно, словно цунами — казалось, вот только что все было спокойно и безмятежно, полный штиль, как вдруг — шум, грохот, тебя несет, закручивает, поворачивает, вспенивает, кидает на дно, выбрасывает на поверхность, бьет о скалы и непонятно — ты уже жив или еще.

Приглашающим жестом Касэн указала Стасу на единственный свободный столик. Стас кивнул и сделал шаг.

В этот момент гейша поскользнулась и упала прямо на него.

Сифон всегда стоял на гостевом столе, внося хоть какое-то разнообразие в алкогольное советское однообразие. Ведь очень редко когда удавалось достать «Чинзано» или модный джин «Бифитер», не говоря уже о виски «Джонни Уокер». Нюрка взяла сифон под опеку и обожала с ним общаться, хотя понять не могла, как такое может происходить — наливаешь в него воду из-под крана, а на выходе получаешь газировку, как в автомате на улице за одну копейку. Баллончики она в расчет как-то не принимала, но аккуратно вела их подсчет и все удивлялась несправедливости — комплект стоил один рубль тридцать копеек за десять штук, а использованные вместе с коробкой сдавали всего по восемь копеек за штуку. И, чтобы купить новую пачку, нужно было доплатить целых пятьдесят копеек. То есть, догадывалась хитрая Нюрка, пятьдесят копеек стоил воздух, каким-то чудесным образом запрятанный в этот баллончик. «Бе-зо-бра-зи-е», — шипела она не хуже самого сифона, раскладывая баллончики, похожие на боевые патроны, в сохраненную коробку. Трогательно считала его домашним питомцем, держала на подоконнике, чтобы ему видна была улица и солнышко, постоянно протирала влажной тряпочкой и что-то ласково нашептывала, когда заправляла. «Совсем дурочка она у нас», — думала Лидка, глядя на ее игры, и качала головой.

В Японии, в Школе ниндзюцу Стаса учили многому, но практике передвижения в традиционной самурайской одежде с двумя мечами за поясом там уделялось не так уж много времени.

Стас резко подался в сторону и подхватил падающую девушку на руки. Но результатом его молниеносного движения помимо спасения неловкой гейши от ушиба мягкого места о каменный пол явился один печальный факт.

Надежда Простатус и засады на певцов

Ножны его катаны с силой ударились о ножны меча молодого человека в богатой одежде, который беседовал с одним из спортсменов в черном тренировочном кимоно.

Как зачастили к Крещенским всеобщие любимцы — певцы Коб и Муслимов, молодые, харизматичные, громкие, — в корне изменилась и жизнь самого подъезда. Оба эти красавца были живыми воплощениями Бога, пусть публика у каждого была своя, соперничающая, неважно. Их не просто обожали — боготворили. На улице мгновенно считывали, как они ни камуфлировались, и через пару минут они обрастали толпой девушек, которые доводили своих кумиров до адреса. Даже несколько шагов — от машины до подъезда — певцам не удавалось пройти незамеченными.

Молодой человек дернулся так, словно удар пришелся по нему и причинил при этом нешуточную боль. Его лицо перекосила страшная гримаса. Молниеносным движением он схватился за рукоять меча, намереваясь перерубить обидчика пополам,[6] но его собеседник успел мягким движением перехватить руку молодого человека.

Консьержки в высотке на Калининском часто являлись теперь на дежурство со своими чадами и домочадцами, чтобы попытаться, так сказать, прикоснуться к прекрасному и взять автограф. Или хотя бы посмотреть, как «прекрасное» проходит к лифту. Устраивали партизанские засады и хитроумные ловушки. Старенькие консьержкины мамы или бабушки скапливались в подъезде в послеобеденное время и тихонько сидели, сопя, во втором ряду у стеночки за основной линией обороны — столом с дежурной — и вязали нескончаемые шарфы или шуршали газетами, чтобы занять время, пока не появится Сам. Неважно кто, но хоть кто-нибудь из телевизора. Пусть даже какой-нибудь композитор, хотя композиторы, конечно, не входили в первый эшелон звезд. Ну правда же, согласитесь, в лучшем случае они просто сидят за роялем, что-то наигрывают, одна голова торчит, их и не видно толком. В общем, если уж дело на то пошло, они не самые известные, без обид, по телевизору лица за инструментом совсем не разглядеть, и толком их могут узнать лишь знатоки, а певец — он на самом видном виду, у микрофона, посреди сцены, красивый, голосистый, значимый. И ждали, конечно же, их, певцов! Или актеров. Композиторы так, на худой конец.

— Вы, конечно, в своем праве, Ямаура-сан, но пусть все будет, как подобает. Думаю, почтенный Тояма-сан не будет против честного поединка.

Молодой человек пробормотал что-то невразумительное, но меч в ножны вернул.

В результате этих партизанских выжидательных операций первый этаж дома, где сидели дежурные, где жильцы брали из ящичков почту и ждали лифта, где в огромных кадках росли раскидистые китайские розы, превратился в клуб эстрадных фанатов из обитателей дома и работников ЖЭКа. Днем и ночью они торчали здесь, создавая постоянное роение. Все, кроме китайских роз, конечно, завидовали Лидиным подругам, которые хоть и не были жильцами дома, но могли беспрепятственно проходить к Крещенским на седьмой этаж и, мало того, общаться с великими не походя, в лифте или на первом этаже, а непосредственно в квартире.

Стас поставил гэйшу на ноги и усмехнулся.

Надо сказать, что фойе первого этажа оставляло приятное впечатление из-за обилия зелени, несвойственное таким неуютным общественным местам. Настроение создавала гигантская монстера с мощными, с поднос, резными листьями, которая за короткое время вымахала так, что коснулась своими многочисленными макушками потолка, а потолок-то был высокий, будь здоров. Монстера явно жировала, пушась и топырясь во все стороны своими блестящими рваными листьями, нагло завоевывая пространство у огромного панорамного окна. Когда дом заселили, монстера уже стояла, но была тщедушной и хилой, с ломкими тонкими ветками и редкими мелкими листочками, видимо, стояла до этого в совсем неподходящем месте. Такой жалкой и непотребной она была до одного конкретного события, а именно до новоселья у Крещенских. Не то что она обрадовалась приезду Крещенских, конечно, но помог случай.

— Хороший глазомер, Касэн, — сказал он. — Думаю, ты неплохо стреляешь из своего «Намбу».

И, не слушая оправданий девушки, повернулся к молодому человеку.

Почти всей семьей, кроме девочек, конечно, пошли тогда в гастроном напротив, чтобы купить вина, много вина: гостей намечалось порядочно. Купили. Роберт навьючил на себя штук пятнадцать бутылок в рюкзаке и в сумках. Алена с Лидой, конечно, не так много, но Лида, в стремлении унести как можно больше, еще одну бутылку зачем-то взяла под мышку. Спокойно и без потерь прошли все двери, лестницы и переходы, но у самого лифта, именно там, где стояла чахлая лиана, Лидка запнулась, чуть не упав, и разбила именно эту бутылку красного прямо в основание страдающего растения. Содержимое и полилось рекой. Лидка долго ахала и причитала, ей не столько было жалко вина, сколько несчастное растение, неожиданно получившее изрядную дозу спиртного. Но через недельку монстера нежданно-негаданно приосанилась, подвыпрямилась, укрепилась позвоночником, зазеленела и пустила новые воздушные корни, которые хищно растопырились в воздухе. Ясно было, что бутылочка красненького очень даже пошла ей на пользу. С тех самых пор всепонимающая Лидка не выливала после гостей остатки вина из бокалов в раковину, а сливала их в какую-нибудь кефирную бутылку, и, когда та наполнялась до краев, шла к алкашке-монстере, чтобы ее порадовать. Она, кстати, и была самым излюбленным местом засады, за ней, мощной и раскидистой, легко можно было спрятаться.

— Я знаю обычаи, — сказал он. — И благодарю вас, Ямаура-сан, за то, что вы предпочли поединок на равных убийству беспомощного человека.

В общем, весь дом прознал, что у Крещенских почти ежедневно бывают молодые боги. А ведь дом на Калининском, вы помните, — целых двадцать четыре этажа! И все жильцы, ну почти все, правдами и неправдами пытались вызнать у Лиды или Кати, когда именно должен появиться в подъезде кто-то из кумиров. Аллу с Робертом спрашивать не осмеливались, понимали, что бессмысленно, все равно ничего не скажут. А на Катю с Лидой, ну еще на Павочку, была, видимо, какая-то надежда.

— На равных?

Молодой человек скривился.

Особенным напором в добыче разведданных выделялась Надюха с пятнадцатого, та, папу которой звали Сократом, а маму — Агнессой. Она, понаблюдав какое-то время, решила иначе — Лиду и Паву никогда ни о чем не спрашивала, а поняла, что самые слабые звенья в семье — это Катерина (в этом она соглашалась с другими), потому что та маленькая и говорливая, и Антонина, или Тяпочка, подруга Лидии Яковлевны, потому что блаженная. Блаженная, как считала Надюха, из-за того, что ее вообще никогда не видели без улыбки и веселилась она всегда сильнее, чем этого хотелось. И еще какой-то неистовой детской любовью обожала шоколадки. Надюха этим пару раз воспользовалась, заманив Тяпочку к консьержкиному столу, гремя, как погремушкой, конфетами ассорти в коробке. Когда дело доходит до шоколада, сопротивляться бессмысленно, признавалась Тяпа, мелко хохоча. И пару раз таки с конфеткой во рту выбалтывала государственные тайны о дате и времени прихода в гости к Крещенским молодых красавцев-певцов. Но, получив потом от Лидки по шапке, замкнулась и взяла себя в руки. Но прецедент же был? Был. Вот Надюха и устраивала на них ежедневные атаки — днем, когда Катя возвращалась из школы, и ближе к вечеру, когда обычно заявлялась Тяпочка.

— Моя семья считает своим предком великого Хаясидзаки Дзинсукэ, основателя школы иай-до. В то время, когда мои прадеды мечом добывали славу на полях сражений, твои предки ковырялись в навозе и валялись в грязи перед местными даймё. Что ты там бормочешь о равенстве?

Надюха не отлипала:

— Вообще-то я думал, что все мы принадлежим к семье Нинкёдан, — ровно ответил Стас.

— Катюнь, бабушку, Лидию Яковлевну, твою сегодня с сумками видела, с рынка приехала. Гости вечером придут? — басом требовала ответа Надюха.

Молодой человек ничего не сказал, лишь его тонкие ноздри продолжали хищно раздуваться от ярости.

— Не знаю, я в школе была, а что? — наивничала Катя.

— И еще, — добавил Стас. — Жаль, что в революцию Мейдзи вашему прадедушке вместе с косичкой не отпилили заодно и голову. Думаю, сегодня у почтенного Тоямы было бы намного меньше забот.

— Давид будет? Или Мамед? Кому навариваете-то? — пыхтела, заливаясь краской, Надюха.

На этот раз руку молодого человека удержал сам хозяин ресторана.

— Я слышал ваш разговор, молодые люди, — сказал пожилой японец. — И думаю, что ваш дзиссэн по всем правилам будет достойным открытием нашего праздника…

Она испытывала к ним некую потаенную любовь фетишистки. Но кого выбрать — не определилась, ведь трудно определиться, когда есть выбор. Несколько раз честно пыталась разобраться, да. Ходила на концерты, смотрела во все глаза телевизор, сравнивала, прислушивалась к себе, советовалась с мамой. Но когда видела Мамеда — про Давида забывала тотчас и стояла, застывшая, словно в известной детской игре «Замри». Когда вдруг встречала у лифта Давида, то глаза ее фокусировались на нем, и она становилась похожа на серийного маньяка, встретившего очередную жертву в темном переулке и понимающего, что сейчас оно все и начнется. Но ничего, конечно, не начиналось, она снова застывала, как муха в янтаре, обездвиженная, кровь холодела, сосуды по всему ее огромному телу сжимались, и ей не хватало воздуха даже поздороваться.

…Они сидели на коленях друг против друга. Ритуальные поклоны, мысленное обращение к богам и все остальное, что положено сделать перед смертельным поединком, было уже исполнено. Оставался только сам поединок. Их мечи, заткнутые за пояса кимоно, словно две стальные змеи, вместе со своими хозяевами ждали сигнала к началу боя, чтобы схлестнуться в решающем противоборстве.

Да и на Павочку наскоки продолжались. Как ни пыталась проскользнуть незамеченной к лифту мимо консьержек и жильцов, удавалось ей это далеко не всегда. Во-первых, была она громкой, объемной и внушительной, во-вторых, лифтерши за работу свою держались и внимательно следили, кто из чужаков в какую квартиру идет.

Древние самураи верили, что их мечи — это не просто оружие, а продолжение их самих, вместилище души воина. И перед схваткой, входя в особое состояние, называемое дзансин, разговаривали со своими мечами, прося их не подвести в смертельной битве…

— Павлина, дорогая, как славно, что я вас увидела! У Крещенских сегодня вечером опять гости? — спросила ее Надюха, но Павочка теперь не могла без смеха смотреть ни на Надюху, ни на кого другого из ее семьи. Предательская улыбка вылезала сразу, как только она их видела. А все потому, что узнала их фамилию. История с фамилией вылезла не сразу.

— Ёй! — отрывисто крикнул Тояма-сан, подавая команду бойцам приготовиться к началу поединка…

Надюхин отец все время в Сократах ходил, его в подъезде все так и звали, этого было достаточно, имя редкое, фамилия не требовалась. Ведь не какой-то там Иван Иванович, а целый Сократ, ну уж в крайнем случае Сократ Маркович, сами понимаете! Но потом, через год, наверное, после заселения, его как активиста выдвинули на какую-то общественную домовую должность и большими буквами написали на листке внизу у лифтов его имя целиком — Простатус Сократ Маркович. Сократ, как увидел свою так долго скрываемую фамилию и вдруг так нагло и неожиданно выставленную на всеобщее обозрение на самом что ни на есть юру, густо, до свекольности покраснел и попытался вроде как оправдаться, объяснить консьержке, что фамилия у него важная и статусная, про статус, понимаете? И что так просто такую значимую и необычную фамилию предкам бы не дали, хотя корней своих он не знает, как и многие в Советском Союзе. И как-то долго и смешно извинялся, вроде как утаил от людей важную информацию. Зачем фамилию-то объяснять? Ну Простатус и Простатус — куда деваться? Но Паву на мякине не проведешь, услышала она эти нелепые объяснения, пришла к Крещенским и, фыркая от веселья, стала Алене с Лидкой рассказывать, что фамилия Сократа — это простата по латыни и что он даже на нее похож!

Молодой человек сидел напротив Стаса с закрытыми глазами.

— Девки, вы понимаете, — густо и надсадно засмеялась она, — он не «про статус», a prostatus! Ну если по латыни!

Стас знал — как только прозвучит команда к началу поединка, это расслабленное тело взовьется в прыжке, словно отпущенная пружина, и, как бы не старался Стас парировать страшный удар, у него не получится защититься. Адепты иай-до тренируют с младенческого возраста практически единственный навык — именно из этого положения на коленях разрубать противника молниеносным ударом снизу вверх. Так что говорить о том, кто считает основателя стиля своим предком? Для него, небось, не будет страшнее оскорбления, нежели узнать, что кто-то смог превзойти его в семейном искусстве.

— А чего тут стыдного? — отхохотав положенное, вступилась за соседа Лидка. — Простата — самый важный орган в мужском организме, уж я-то знаю, чего здесь краснеть? — и снова, не сдержавшись, залилась от хохота, закатывая глаза.

Стас тоже расслабился и закрыл глаза, мысленно растворяясь во вселенной. Он ждал знака. Как и каждый воин, воспитанный в смешанных традициях Якудзы, совместившей в одно целое опыт абсолютно разных школ и направлений древних воинских искусств, он свято верил в то, что истинного воина духи-покровители ками не оставят в трудную минуту.

Ну а Павочка, в общем, была счастлива, что вывела товарища Простатуса на чистую воду. Это было прямо ее — выводить товарищей на чистую воду. Но поделилась только с Крещенскими и своими подругами, дальше по подъезду не понесла, кому надо, сами пусть додумаются! Но смех и грех — когда Лидка как-то рассказала об этом удивительном жильце Давиду, тот попросил хотя бы издали показать человека с такой прекрасной фамилией. И сидеть в засаде, вернее, стоять на первом этаже минут десять, пока Сократ не спустится по Лидкиному зову, пришлось уже Давиду Кобу. Но, как он сказал, это того стоило.

И знак пришел.

— Теть Надь, я правда не знаю, кто сегодня придет, — пытаясь не соврать, отвечала Катя.

Слова ни разу не побежденного Мастера Меча, великого Миямото Мусаси, словно пронесясь через столетия, прозвучали в его голове:

— Но надежда есть? — спрашивала Надежда.

«В бою важно смотреть в обе стороны, не двигая глазными яблоками… Скрещивая меч с мечом противника, не заботься о том, насколько хороша твоя техника боя. Просто возьми в руки меч и убей врага. Всегда стремись убить врага. Не пытайся превзойти его в мастерстве и, конечно, не думай о том, что ты худший боец, нежели он. Ты должен быть озабочен лишь тем, чтобы убить врага…»

— Надежда есть всегда, — скромно отзывалась Катя и с облегчением входила в лифт с надеждой, что двери наконец закроются.

— Благодарю тебя, Мастер, — прошептал Стас и, медленно открыв глаза, расфокусировал зрение. Фигура противника и фигуры зрителей по краям татами стали расплывчатыми.

А Тяпа вместо ответа просто начинала хохотать, краснея и выпучивая глаза. Ни на какие вопросы, конечно, теперь уже конкретно не отвечала, а лишь говорила: «Ну я-то знаю, а вы себе думайте что хотите».

Но, видимо, сегодня ками были благосклонны к Яма-гуми.

И, получив эту ценную информацию, Надюха вечером все равно высаживалась на пост на первом этаже вместе с консьержкой, чтобы хоть краем глаза взглянуть на кого-то из своих божков.

Вновь из далекого прошлого эхом в голове Стаса прозвучали слова приемного отца, который много рассказывал о различных школах боевых искусств, но все это потом как-то забылось, стерлось…

Ан нет. Не забылось. Просто отложилось где-то в закромах памяти, чтобы в нужное время всплыть вновь и голосом приемного отца тихо произнести:

Однажды Павочка увидела одну из таких встреч. Они приехали все вместе с какого-то концерта — Роберт с Аленой, Катя, Лида с Павочкой и Давид со своей невестой Нелей. Невеста была чудо как хороша, питерского разлива, утонченная, воздушная красавица, какая-то не совсем земная. Ей все было в новинку — и жених, и его друзья, и город. Привыкала. По большей части молчала, но когда начинала говорить, то было приятно слушать — метко, остроумно и по делу. Никто, честно говоря, и не ожидал, что рядом с Давидом появится вдруг такая девушка. Ведь сразу после развода с известной актрисой он пустился во все тяжкие и стал чуть ли не ежедневно приводить в дом Роберта подруг разного калибра, окраса и внутреннего содержания. Долго они не задерживались, хотя каждая мечтала закрепиться рядом с таким мужчиной. Но второго «привода» в гости к Крещенским не удостаивался никто. И тут появилась Нелли, перечеркнув всю бывшую «ходоковую» биографию молодого известного певца. И ничего особого для этого не делая. Просто закрепила новый статус присутствием, тактом и породой.

«Сейчас основным принципом иай-до является…»

Так вот, войдя в подъезд, Павочка увидела, как из-за гигантской монстеры во весь свой двухметровый рост вырастает сама Надежда Сократовна Простатус. Не заметить этого было нельзя, все равно что не увидеть надвигающееся цунами или столб вулканического пепла из кратера действующего вулкана. Сделав два шага к Давиду, Надюха начала медленно, но верно сгибаться в глубоком поклоне, не опуская при этом лица вниз и почти физически цепляясь взглядом за своего героя и перегораживая подход к лифтам. Катя, которая находилась к Надюхе ближе всех, от неожиданности инстинктивно спряталась за отца, а Пава резко ткнула Лиду локтем в бок, чтобы та быстро оценила ситуацию. Но как Надюху, эту одновременно и гору, и Магомета, можно было не заметить? Пава, хоть и увидела препятствие первой, была все-таки ошарашена и, как и все, застигнута врасплох. Однако раскрыть от удивления как всегда ярко напомаженный рот Павочку заставило другое: она и не предполагала, что человеческая шея, тем более настолько могучая и мясистая, как у Надюхи, способна на такой крутой, буквально фламинговый изгиб.

— Благодарю тебя, сихан, — прошептал Стас и, остановив дыхание, выбросил из головы все мысли. Кроме одной…

Время замедлило свой бег. Единственная оставшаяся мысль стала четкой и осязаемой.

Глазами великанша вперилась в бедного Давида, как удав, который, еще не съев кролика, уже начал его переваривать. Нелли тоже на всякий случай отпрянула, уж очень этот поклон оказался внезапным. «Не о таком театре я мечтала», — усмехнулась она из-за спины Давида. Но Надюха, согнувшись пополам, словно застыла. Видимо, у нее в голове сработал какой-то механизм, который таким ступором сохранял эмоции внутри, не давая им тратиться и выплескиваться наружу, консервируя их для последующего обдумывания и любования. Она так и продолжила стоять этой огромной могучей буквой «Г», даже когда вся компания прошла к лифтам. А она все еще вожделенно глядела на то место, где мгновение назад сияло лицо солнцеликого. Сердобольный и хорошо воспитанный Давид понял, что ситуация с великаншей форс-мажорная, вернулся к ней и, взяв за руку, помог разогнуться. Надюха снова замерла и немного пошатнулась от счастья, поскольку человеком была нежным и впечатлительным — он! до нее! дотронулся! Сам! И машинально, ну и с некоторым вызовом тоже, поправила лифчик, поддернув лямку вверх и всколыхнув увесистую грудь. Для закрепления, так сказать, успеха.

Боковым зрением Стас увидел, ощутил, как колыхнулся воздух у рта хозяина ресторана, как его легкие набирают воздух, чтобы выдохнуть звуки команды, после которой над белым татами пронесется вихрь смертоносных клинков…

И все, и вроде как ничего не произошло.

И вряд ли после этого татами останется белым…

Но на следующее утро Надежда, волнуясь, прерывисто дыша и чуть побрызгивая чесночной слюной, шептала Лидке у лифта: «Лидия Яковлевна, вы понимаете, когда я Его вижу, я чувствую, как внутри меня шевелится яйцеклетка. Честно. Я это хорошо чувствую. Ни с кем другим такого больше не было, даже с Мамедом. Только вам это говорю. А когда он вчера меня коснулся, — она продемонстрировала свое крепкое мужское и оволошенное слегка больше, чем положено, запястье, словно там должны были остаться следы, — я чуть не потеряла сознание, поплыла, как есть поплыла, распалась на молекулы… И знаете, что явственно вчера себе уяснила? Когда душа борется с телом — тело всегда побеждает…»

— Х-а-д-з…

Лидка успокоила ее как могла, а вечером рассказала об этом Алене, ну и Кате тоже, и, тяжело вздохнув, добавила: «Вот что с бабой безмужичье-то делает…»

Стас знал, что он не успеет выдернуть меч из ножен. Да этого и не требовалось.

Его тело подалось вперед. Одновременно левая рука, придерживающая ножны, продолжила движение, с тихим шелестом вытягивая их из-за пояса вместе с мечом…

В плане анатомии Катя была уже прекрасно подкована, хотела когда-нибудь в далеком будущем стать врачом, поэтому такие вещи вполне могли обсуждаться при ней, тем более что возраст был достаточно солидный, тринадцать лет. Она даже ходила несколько раз смотреть, как делают операции знакомые хирурги, приобщалась, так сказать, к профессии. Но в тот момент она как-то уж слишком близко к сердцу приняла этот бабушкин рассказ и красочно представила, как Надюхина яйцеклетка, мускулистая и мощная, как сама хозяйка, размером, наверное, с кулак, а то и больше, потягивается, похрустывая членами, и начинает кряхтеть, ерзать и рваться наружу со своего насиженного места при виде любимого певца. А как еще она могла заявить о себе?

— …и-м-э-э-э!!!

Хотя то, что и анатомически, и функционально это было неправильно, Катя понимала.

Тело молодого самурая взвилось вверх, разворачиваясь в секретном ударе «быстрая волна», от которого нет защиты, который невозможно парировать…

Мамед Муслимов

И в это мгновение металлическое навершие рукояти Стасова меча словно наконечник тупого копья врезалось в точку дзинтю между носом и верхней губой молодого последователя иай-до.

Голова Ямауры мотнулась назад, клинок извлеченного меча с шипением распорол воздух.

Эти молодые певцы очень часто бывали у Крещенских. Они много работали с Робертом, он писал для них песни, и репетиции шли в основном дома, на Калининском. Не хором, конечно, репетировали, по отдельности. Чаще заходили днем, одни, без сопровождения, чтобы поработать, ну а вечерами заваливались большими шумными веселыми компаниями. Давид был москвичом, Мамед — бакинцем и, когда приезжал в столицу на гастроли, всегда останавливался в гостинице «Россия». Там, в башне, прямо под огромными светящимися буквами «Р-О-С-С-И-Я», на самом верхнем этаже, за ним был постоянно закреплен номер люкс. Однажды в этой башне случился страшный пожар, погибло много человек, и все друзья благодарили Бога, что Мамед в тот момент находился в Баку. Когда он жил в Москве, иногда месяцами, то возвращался к себе в номер в основном только спать, а большую часть времени проводил или на репетициях, или на концертах, или у друзей в гостях. Но, несмотря на то, кто бы где ни жил и ни был приписан, ритуал в семье Крещенских и для Давида, и для Мамеда, да и для всех других гостей был всегда один — прямо с порога каждого усаживали за накрытый стол, Лидка ежедневно держала наготове кастрюлю бульона или борща и обязательно что-то на второе — кисло-сладкое мясо, например, котлетки разных форм и сортов, голубчики тоже прекрасно шли, в общем, ничего не готовилось только в расчете на свою семью, всегда с запасом, с большим запасом. Когда обязательный этот порядок был выполнен и Лидка, на время успокоившись, начинала убирать посуду, любимый гость отправлялся с чашечкой кофе или чая в кабинет к Роберту, где они сначала работали, а после играли в нарды, постоянно дымя сигаретками. Чуть позже к ним присоединялась Алена, которая была главным советчиком и профессиональным критиком стихов Роберта, первым его слушателем, без этого никуда, глаз у творца замыливался, возникали мелкие зацепки по разным стихотворным поводам, которые и решались споро и качественно этим профессиональным семейным подрядом. Оканчивала Алена Литературный институт вместе с Робертом, и преподавали на ее отделении литературной критики ни больше ни меньше как Михаил Луконин и Михаил Светлов, классики-переклассики оба, практически гении, научиться уж было чему. Мнение Алены Роберт очень высоко ценил, и, когда стихи были уже написаны и первый раз прочитаны вслух, начиналась шлифовка. Так и работали часто над песней, когда вдвоем, когда втроем, и вскоре из-за обитой дерматином двери можно было услышать шикарный баритон исполнителя — в четверть, даже нет, в десятую часть восхитительного голоса — начинались домашние репетиции.

Нанеся тычковый удар рукоятью своего меча, Стас тут же ушел в кувырок, но все же кончик клинка противника полоснул его по плечу.

Сталь вошла в плоть, словно раскаленный нож в масло. Кимоно моментально пропиталось кровью…

Но второго, завершающего удара не последовало.



Благодарю тебя
За песенность города,
И откровенного, и тайного,
Благодарю тебя,
Что всем было холодно,
А ты оттаяла, оттаяла…


За шепот и за крик,
За вечность и за миг,
За отгоревшую звезду,
За смех и за печаль,
За тихое «Прощай»,
За все тебя благодарю!
За смех и за печаль,
За тихое «Прощай»,
За все тебя благодарю!


Благодарю тебя
За то, что по судьбе прошла,
За то, что для другого сбудешься…
Благодарю тебя
За то, что со мной была,
Еще за то, что не забудешься…


За шепот и за крик,
За вечность и за миг,
За отгоревшую звезду,
За смех и за печаль,
За тихое «Прощай»,
За все тебя благодарю!
За смех и за печаль,
За тихое «Прощай»,
За все тебя благодарю!



Ямагура лежал на боку без сознания. Стук верхнего зуба, выпавшего на пол из распавшейся десны побежденного, явственно прозвучал в гробовой тишине.

Павочке казалось, что поет Мамед не так уж и громко, все давно привыкли и всегда слушали с удовольствием, но соседи все равно звонили в дверь — не ругаться, нет, что вы, просто хоть одним глазком взглянуть на живого кумира и попросить автограф.

Стас взялся за рукоять меча и бросил вопросительный взгляд на Тояму, взявшего на себя обязанности судьи.

А у Мамеда как раз в это время начался страдальческий период, и все об этом знали, — он переживал переход от одной женщины к другой. Путь этот давался ему непросто, он стал мрачным, нелюдимым, ел себя поедом, совершенно не мог работать. Довольно долго, лет десять, а то и больше, он прожил с гражданской женой, милой Миленой (ее за глаза так и звали — милая Милена), красивой, душевной, заводной плюс еще музыкально подкованной, любил ее безумно, страсти они переживали нешуточные, но оформлять свои отношения почему-то совсем не спешили. Жаркие бои с переменным успехом происходили постоянно, эта итальянщина, скорее всего, их так долго и держала на плаву. Чем яростней была ссора, тем слаще каждый раз проходило примирение — в общем, классика жанра. Так оно и шло на контрасте — то резкий спад, истерики, вопли, водка, загулы, то невероятный подъем, цветы, поцелуи в слезы, рука в руке и шипучее шампанское. Но в последнее время они стали ссориться намного чаще, видимо, срок годности этой буйной любви подходил к концу.

Их взгляды встретились.

Однажды за столом у Крещенских разругались в пух и прах на пустом месте и, в общем-то, без причины — Милена не смогла расшифровать названия всех нот:

— Ямэ! — разорвал тишину решительный голос Тоямы-сана.


Do — Dominus — Господь,
Re — rerum — материя,
Mi — miraculum — чудо,
Fa — familias planetarium — семья планет, то есть Солнечная система,
Sol — solis — Солнце,
La — Lactea Via — Млечный Путь,
Si — siderae — небеса.


Поединок был окончен. И тут же со всех сторон послышались крики:

Мамед с ходу возмутился и застыдил ее:

— Нечестно! Так нельзя!

— Ты не понимаешь, что меня позоришь? Не знать такие элементарные вещи!

Тояма-сан поднял руку. Недовольные голоса разом затихли. Все присутствующие знали, кем на самом деле является маленький хозяин ресторана «для своих».

— Основной принцип современного иай-до — это совершенствование духа и тела, а не убийство братьев по Организации, — тихо произнес Тояма-сан. — И, как сказал на склоне лет сам великий основатель школы Симмэй Мусо-рю Хаясидзаки Дзинсукэ, цель иай-до — побеждать, не вынимая меча из ножен. Что и продемонстрировал нам сегодня Яма-гуми, целиком и полностью оправдав данное ему прозвище. А сейчас продолжим праздник…

— Забыла, ну извини, это ж не самое большое упущение… — старалась успокоить его Милена, но он вдруг запыхтел, налился краской, швырнул что есть силы вилку, которая полетела через весь стол, задев со звоном бокал с вином, и тот разбился, разлился, раскидав осколки по миске с морковным салатом… Все в недоумении замолчали. Мамед в ужасе обвел взглядом стол и по-детски трогательно и взволнованно прижал руки к груди, словно мальчуган, которого сейчас точно начнут ругать, а может, даже возьмут за ухо и выведут вон из комнаты. И произошло то, что от него никто не ожидал. По его расстроенному лицу пробежала странная волна, искорежившая его лицо, и он не смог с ней совладать, резко вздохнул и… заплакал, закрыв лицо ладонями. Потом рывком развернулся и чуть ли не выбежал на кухню, хотя что до нее было бежать — два шага! Алена поспешила за ним, но Лидка уже приняла Мамеда в свои объятия.

Речь Тоямы-сана прервал треск разрезаемой материи и еле слышный стон.

— Мне так стыдно, Лидия Яковлевна, так стыдно… Просто нервы совсем ни к черту. Сейчас пойду все уберу.

Взгляды присутствующих обратились к поверженному молодому самураю.

— Ну что ты, милый, Аллуся сама, — и Лидка страшно завращала глазами, чтобы Аллуся оставила их одних, не стояла над душой, а пошла к гостям. Алла нехотя закрыла за собой дверь.

Глаза побежденного воина были открыты. А из его распоротого живота торчала рукоять короткого меча вакидзаси. Ямагура не выдержал позора поражения. И, придя в себя после удара Стаса, совершил ритуальное самоубийство сэппуку.

— Что случилось, Мамедушка, что ты в таком состоянии? Я тебя не узнаю. Как так можно? Пожалей себя! — Лидка стояла, стараясь поустойчивей врасти в пол, чтобы удержать нависшего над ней высокого и здоровенного Мамеда, гладила его по плечу, еле доставая, а он искал опоры и защиты, как малое дите бежит к мамке, если что случилось.

Его глаза смотрели на победителя. И в этих глазах Стас прочел последнюю просьбу умирающего.

— Да вы все знаете, не могу больше, сердце рвется! Она ж мне под кожу пролезла… Но сил больше нет. Не верю уже ей. Все.

Он поднялся на ноги и вновь взглянул на Тояму-сана. Тот едва заметно кивнул головой.

— Ну, милый мой, что нас не убивает, нам неинтересно, правда? А зачем тебе рядом скучная и пресная баба? Ты и двух дней с такой не выдержишь. А про Миленку все уже выучил и вызубрил — смотри, какая она у тебя — красивая, озорная, да и умница большая! Ну и потом, ты сам должен все решить, ты ж свою жизнь строишь — не чужую. Ну, как сам захочешь — перемены так перемены.