– Как вам это удается? Вы поломали множество жизней, вы по собственной прихоти вмешиваетесь в судьбы целых государств – и никогда не испытываете угрызений совести?
– Мои прихоти здесь ни при чем. Я дал клятву верно служить родине. Ее интересы – вот то, что меня беспокоит. Днем и ночью. А Куба – всего лишь звено в бесконечной цепи угроз. Вы смотрите на нас как на злодеев? По отношению к вам, кубинцам, мы, возможно, и правда играем эту роль. Но спросите себя вот о чем. Насколько далеко вы готовы зайти, защищая свою страну, свою семью, тех, кого вы любите? Разве мы делаем не то же самое? Думаете, я занимаюсь всем этим просто из склонности к жестоким интригам? А мои коллеги, которые сейчас находятся среди врагов, выведывают их секреты, добывают информацию, которая может спасти американские жизни? Наши агенты рискуют собственной безопасностью, семьями – всем, потому что верят в свое дело. Сейчас речь не о политике и не об идеологии, а о долге перед своей страной, о патриотизме, превосходящем все. О готовности рискнуть и даже пожертвовать собой. Мы находимся в состоянии войны: Советский Союз стремится разрушить наш образ жизни, ослабить наше положение на мировой арене, повсюду распространить коммунизм. Мой долг – победить врага. Моя обязанность – обеспечить защиту и поддержку мужчинам и женщинам, которые воюют за нас. Сейчас такая возможность выпала и вам, мисс Перес. Чего вы желаете своей стране, своей семье, своему народу? Сенатору Престону? На какие жертвы вы пойдете ради Кубы?
Спич удался на славу, и Дуайер это знает. В итоге меня убеждают не его слова. Совсем не они. А то, что я уже слишком много отдала этому делу, чтобы не поддаться желанию довести начатое до конца.
Это мое решение, и я приняла его давно.
– Значит, мы договорились.
Глава 28
Что меня всегда удивляло в политике, так это ее полная непредсказуемость. События ползут нестерпимо медленно – настолько медленно, что тебе кажется, будто совсем ничего не происходит. Изменения продвигаются со скоростью улитки. И вдруг все трансформируется – быстро и неожиданно. Мир словно бы убегает у тебя из-под ног, а ты догоняешь его, пытаясь понять, как ситуация могла так сильно измениться за такой короткий срок.
Еще недавно президент предупредил нас об угрозе ядерной войны, и мы стали ждать. Ждать очень многого. А теперь, через каких-то пять дней после выступления Кеннеди, нам сообщают, что над Кубой был сбит американский самолет-разведчик. Пилот, майор Рудольф Андерсон, убит. Похоже, война неизбежна.
– Они готовятся напасть на Кубу, – объявляет Ник поздно вечером, за ужином.
– Думаешь, на этот раз нападение удастся?
– Не знаю. Одни советники шепчут президенту одно, другие – другое. Кеннеди предпочитает мирные пути, дипломатию. В то же время его окружает страх. А перед лицом советской угрозы мы не можем себе позволить быть слабыми.
Это удобный момент, чтобы сообщить Нику о визите мистера Дуайера. Со вчерашнего дня я молчала. Боялась разрушить тот хрупкий мир, который между нами установился.
– Они хотят отправить меня на Кубу.
Ник осторожно ставит бокал на стол.
– Они?
– ЦРУ.
– Значит, Дуайер не дремлет. А я и не заметил, как ты возобновила связь с ним. Что он сказал насчет Лондона?
– Там обо всем позаботились. Мне нечего опасаться. Дело улажено.
– Хорошо.
Со дня возвращения в Америку мы почти не говорили об убийстве Рамона, но облегчение, которое прозвучало сейчас в голосе Ника, свидетельствует о том, что он беспокоился не меньше моего.
– Вчера приходил Дуайер, – говорю я.
– Он заявился сюда?
– Сидел на ступеньках, когда я вернулась с рынка.
– Этот человек совсем стыд потерял, – говорит Ник и, помолчав, прибавляет: – Значит, они про нас знают.
– Думаю, про нас знают уже все. Мы не были особенно осторожны. Это тебя смущает?
– Это меня не смущает, это осложняет дело.
– Я думала, сложнее уж некуда.
– Есть куда, – отвечает Ник, очень аккуратно и сосредоточенно распиливая ножом мясо, которое я передержала в духовке. – Чего он хотел?
– Они хотят отправить меня на Кубу, – повторяю я.
– Они – конечно, а чего хочешь ты?
Я молчу.
– Ты не сказала ему «нет», верно?
– Не сказала.
– Неужели ты не понимаешь, какая это ошибка?
– Ошибка – это то, как долго Фидель остается у власти.
– Повторяешь слова ЦРУ? Неужели после Лондона у тебя не пропало желание собой рисковать? Ты вроде бы уже увидела, к чему приводит работа на них. Насколько высоки ставки. В тот раз тебе повезло, но ты могла и погибнуть. Неужели ты действительно думаешь, что уедешь на Кубу и сможешь вернуться? Сможешь убить Фиделя Кастро?
– Я должна попробовать. В ЦРУ считают, что шанс у меня есть. А ты чего ожидал? Я никогда не скрывала от тебя своих убеждений.
– А как насчет моих убеждений? Может быть, ты, кроме Кубы, ничего не видишь, но вообще-то на мою страну сейчас направлены советские ракеты. Наши разведывательные самолеты сбивают. Ситуация и так достаточно опасная, и урегулировать ее можно только на холодную голову. Своим вмешательством ЦРУ или Дуайер перечеркнет дипломатическое решение, над которым мы работаем. Этим людям и так слишком долго позволяли ни с кем не считаться. Они стали слишком заноситься, почувствовали себя всесильными. Считают, будто вся эта история – шоу, которым дирижируют они.
– Если президент хотел действовать сам, то, пожалуй, стоило действовать, а не создавать вакуум, который ЦРУ хоть как-то пытается заполнить. Ты сам говоришь, что правительство планирует нападение на Кубу. Едва ли это можно назвать дипломатическим решением. Чем хуже тот выход, который предлагает Дуайер?
– Тем, что ты безрассудно рискуешь собственной жизнью. Ты не шпионка и не киллер.
– Ты уверен? ЦРУ после лондонских событий считает иначе. Ты сам убивал людей на войне. Чем убийство Фиделя будет отличаться от того, что делал ты?
– Сейчас не война, Беатрис. Пока еще нет.
– Разве? Это потому что мы сражаемся при помощи другого оружия? Потому что у нас нет танков и самолетов?
– Ты не можешь говорить все это серьезно. Ты не настолько глупа.
– Я не глупа. Ты давно знал, к какой цели я стремлюсь.
– Я надеялся, ты поймешь, что твоя жизнь стоит большего. После случившегося в Лондоне, после того как ты убила человека, я думал, ты придешь в чувства.
– А я думала, раз ты сам так страстно предан своему делу, то сможешь понять и меня.
– Я тебя понимаю, но от этого мне спокойнее не становится. Почему ты никому не позволяешь тебя оберегать?!
– Потому что я не ребенок и не инвалид. Я не хочу, чтобы меня оберегали.
– А чего хочешь?
– Тебя, дурак. Только тебя.
Я протягиваю к нему руки, дотрагиваюсь до его теплой шеи, до шелковистых волос. Ник крепко обнимает меня и целует.
– Когда ты отправишься? – спрашивает он, понимая, что я уже давно все решила.
– Когда пошлют.
– Значит, мне остается молиться о мире.
* * *
Не знаю, что сыграло решающую роль – молитвы Ника, холодная голова Кеннеди, усилия дипломатов или деятельность агентов мистера Дуайера, – но войны, похоже, удалось избежать.
– Ты можешь в это поверить? – говорит Элиза по телефону на следующий день после завершения кризиса.
Советский Союз вывозит с Кубы ядерное оружие, о нападении больше речь не идет. От мистера Дуайера пока ничего не слышно. Если президент Кеннеди намерен поддерживать хотя бы видимость мира, то ЦРУ, пожалуй, придется отложить свои планы в долгий ящик. Мистер Дуайер, надо полагать, недоволен. Я в каком-то смысле тоже.
Ядерной войны я, конечно, не хотела, однако надеялась, что этот кризис станет последней каплей и Соединенные Штаты наконец решат избавиться от Кастро. А тут новое разочарование. Ничего не меняется. Фидель жив и будет продолжать в прежнем духе.
– Я думала, мы все умрем, – признается Элиза.
– Иногда мне тоже так казалось.
– Какие у тебя теперь планы? Останешься в Вашингтоне или вернешься в Лондон?
– Мы это еще не обсуждали. Я пока не решила.
– А чего бы тебе хотелось?
– Не знаю. В Лондоне мне нравилось, но там я не чувствовала себя как дома. Честно говоря, я уже и не знаю, где могу так себя чувствовать.
Поскольку Рамон мертв, мне, по идее, незачем возвращаться. Да, училась я с удовольствием, однако есть другие университеты и другие города. Жизнь под прикрытием имеет неприятное свойство: она не настоящая. Ты как будто носишь на себе вторую кожу и уже почти считаешь ее своей, но вот твоя миссия окончена, и тебе снова приходится перевоплощаться.
– Забавно, как может меняться наше ощущение дома, – задумчиво произносит Элиза. – Сначала домом была Гавана. Она и сейчас им остается, но Хуан, Мигель, та жизнь, которую я построила здесь, – теперь все это тоже мое.
– Я рада, что ты счастлива, Элиза. Что нашла то, чего искала.
– Иногда это зависит от нашего выбора, Беатрис. Конечно, не все предсказуемо, тем не менее над своей судьбой можно работать, искать свое счастье.
– Я устала разговаривать загадками, Элиза. У меня их сейчас слишком много.
Она смеется.
– Терпение никогда не было твоей сильной стороной.
– По-твоему, я должна выйти замуж и рожать детей?
– Нет.
– Значит, вернуться в Лондон?
– Я не знаю, как тебе следует поступить. Я просто хочу, чтобы ты была счастлива. После того как Алехандро погиб и мы уехали с Кубы, тебя словно заклинило. А надо двигаться вперед.
– Может, в этом и есть проблема? Может, я не хочу двигаться вперед. Или не могу. Наши с Ником отношения… Я не вписываюсь в его жизнь. И при этом боюсь причинить ему боль. Он хороший человек, который заботится о благе своей страны – эти его желания и мечты тоже важны. Я не хочу помешать ему однажды стать президентом.
– Тогда отпусти его.
– Этого я хочу ничуть не больше.
– Понимаю. Насколько проще было в детстве, правда? Мы могли поступать, как нам вздумается, мало заботясь о последствиях. Я тоже скучаю по тогдашней свободе. Увы, мы уже не дети. Теперь часто приходится выбирать. Знаю, тебе никогда не нравилось быть припертой к стенке, однако принять какое-то решение ты все-таки должна. Иначе это будет нечестно в том числе и по отношению к нему.
– Понимаю.
– Кстати, ты всегда можешь вернуться домой. Что бы ты там ни думала, на самом деле ты не одна. Как бы родители с тобой ни обошлись, это не обязывает меня вести себя так же. Я всегда тебе рада. И Мария по тебе очень скучает. И Изабелла.
– Насчет Изабеллы что-то слабо верится.
– Она такая же упрямая, как и ты, только в другом. Но ей действительно тебя не хватает. Не можете же вы вечно друг на друга сердиться.
– Поживем – увидим.
– Приезжай домой. Повидайся с племянником. Он тоже по тебе соскучился. А уж как соскучилась я! Потом ты должна поглядеть на Марию: она стала совсем большая, того и гляди начнет разбивать сердца. Скоро новый сезон. Твой сенатор Престон наверняка вернется в Палм-Бич. Вы сможете видеться.
– А родители?
– Потерпят. Придется. Ты же одна из нас.
– Наша мать винит меня в смерти Алехандро. В том, что он связался с повстанцами. Думаю, через такое обвинение мы переступить не сможем.
– Ты Алехандро не убивала. С повстанцами он связался по собственной воле. А ты, наоборот, старалась его оберегать. Мама совершенно неправа.
– Не о том речь, права она или нет. Все равно, глядя на меня, она всегда будет видеть погибшего Алехандро. В ее глазах я виновница того, что произошло.
– Поверь, никто, кроме нее, не имеет к тебе подобных претензий.
– Отец злится из-за скандала с Ником.
– В последнее время папа очень изменился, – соглашается Элиза. – Бизнес и на Кубе много значил для него, а сейчас вообще превратился в навязчивую идею. Мне кажется, он боится будущего и пытается наращивать ресурсы, чтобы обезопасить себя от следующего кризиса.
– Неужели вся наша жизнь будет состоять из трагедий и их ожидания?
– Надеюсь, что нет. Мигелю я желаю лучшего будущего. И себе тоже.
Мне вспоминаются слова мистера Дуайера.
– Ты решила остаться в Майами навсегда?
– Не знаю. Я бы хотела вернуться на Кубу, прогуляться по Малекону, увидеть наш старый дом, встретиться с Аной и Магдой. С другой стороны, жизнь изменилась. Страна, по которой я скучаю, для Хуана чужая. Он там даже никогда не был. А Мигель… Я боюсь за своего ребенка. Боюсь возвращаться после всего случившегося. Да и тяжелых воспоминаний слишком много.
Мы никогда об этом не говорили, но вскоре после прихода Фиделя к власти в Элизе что-то переломилось. Революция повлияла на нее не так, как на всех нас. Мы оплакивали брата, а она выплакалась до его смерти: в те предреволюционные недели, проходя ночью мимо ее комнаты, я часто слышала тихие всхлипывания.
– Приезжай. Для этого не нужно принимать никаких важных решений. Ты просто едешь повидаться с родными. Я приготовлю гостевую комнату.
– Сомневаюсь, что мое возвращение в Южную Флориду положит конец сплетням.
– Каким сплетням? Изабелла замужем. Имела глупость выйти за человека, который ценит ее меньше, чем собственную репутацию. Как бы то ни было, дело сделано. Мария подросла, ей пора учиться выживать в обществе самостоятельно. Мне, честное слово, совершенно все равно, кто что говорит. А родители пускай смущаются, это их проблема. Приезжай.
Глава 29
Когда политический кризис миновал, проблемы прежней жизни снова обратили на себя наше внимание. Ребенком я верила: если чего-то очень хочешь, если прикладываешь усилия и проталкиваешься сквозь препятствия, то добьешься желаемого. Но теперь я знаю, что не все так просто. Некоторые вещи остаются недоступными, как бы мы к ним ни стремились. Исход некоторых сражений зависит не от нас, а от высших сил.
Нравится нам это или нет, мы играем определенные роли, и это накладывает на нас определенный отпечаток. Как бы нам с Ником ни хотелось жить в полном согласии, напряженность между нами дает о себе знать.
Однажды в ноябре, через две недели после завершения кризиса, Ник, лежа со мной в постели, спрашивает:
– Дуайер на связь не выходил?
– Нет.
Каждый день, возвращаясь домой с покупками, я думаю о том, не сидит ли на ступеньках крыльца мой знакомый из ЦРУ. Но до сих пор он не торопился с повторным визитом.
– Ты как будто разочарована.
– Я не разочарована, просто… – Помолчав, я договариваю: – Хорошо было бы наконец чем-то заняться. Не быть такой беспомощной.
– Значит, вот как ты себя чувствуешь? Беспомощной?
– А как еще мне себя чувствовать? В тюрьмах Фиделя по-прежнему страдают люди. – Имени Эдуардо я не называю, но Ник и без этого понимает, о ком я тревожусь в первую очередь. – Столько моих соотечественников по-прежнему терпят режим Кастро.
– Я это знаю и понимаю твое беспокойство, но имей терпение. Серьезные перемены требуют времени. Мы делаем все возможное.
– Неужели? Вы боитесь показаться слабыми перед Советским Союзом, а перед Кубой не боитесь? Поэтому участники операции в заливе Свиней до сих пор в плену? Что-то Кеннеди не спешит использовать свою силу для их освобождения. По-твоему, мы не терпеливы?! Еще как терпеливы! Фидель у власти уже почти четыре года. Так что не говори мне о терпении!
– В мире есть и другие проблемы, Беатрис. Приходится вести другие битвы. Куба – не единственная страна на Земле.
– Но хоть кто-то готов хоть что-то делать и там тоже.
– Кто? ЦРУ? ЦРУ не ответ на все беды. Об операции в заливе Свиней Советы знали за неделю, и ЦРУ знало, что они знают. Но президенту никто ничего не сообщил, хотя предугадать последствия было нетрудно. Для твоего мистера Дуайера и ему подобных главное – осуществить свои планы любой ценой. Если тебе непременно нужно на кого-то злиться, злись на них.
– Что Кеннеди делает для освобождения пленных?
– Ему нужно время, Беатрис.
– Фидель хотел тракторы в обмен на людей. Трудно было ему их дать?
– Хотел. А теперь хочет шестьдесят два миллиона долларов. Завтра захочет чего-нибудь еще. Никто не знает, чего ему на самом деле нужно. По-моему, его главная задача – осложнять нам жизнь.
– Так делайте больше, чтобы помешать ему.
– Я пытаюсь. Мы все пытаемся. Бобби Кеннеди
[5] лично делает все, что может, как и многие другие.
– А ты?
– Я же уже сказал… Ты вообще о чем?
– О том, что кубинский народ для вас второстепенен. Вы рады были отправить кубинцев на Плайя-Хирон, чтобы они, рискуя жизнями, избавили вас от Фиделя. А теперь вы их предали и не горите желанием спасать.
– Так вот оно – твое мнение обо мне? Ты думаешь, я повернулся к Кубе спиной?
«Ты думаешь, я повернулся спиной к тебе?» – слышу я недосказанные слова.
– Они уже полтора года гниют в тюремных камерах, – говорю я. – Они болеют, они страдают.
– Мы работаем над тем, чтобы их освободить.
– Работаете? А по-моему, Кеннеди гораздо интереснее другие проблемы. Насколько мне известно, семьи пленных – и те делают больше, чем американское правительство, которое все это инициировало.
– Джек не может думать только о Кубе. Ты себе не представляешь, сколько всего на него навалилось. А этот план, кстати, был пущен в ход до того, как он стал президентом. Операция в заливе Свиней – детище ЦРУ. В частности, твоего мистера Дуайера.
– Он не мой.
– Разве? Ты часть моей жизни, Беатрис. Неужели ты думаешь, что я могу о тебе не беспокоиться?
– Не веди себя со мной, как с очередной проблемой, которую ты должен решить. С глупой женщиной, за которой нужно присматривать.
– Я никогда ничего подобного не говорил.
– Но я чувствую себя именно так! Как будто мы не можем быть равными друг другу, потому что я женщина, а ты мужчина.
– Глупости! Это тут вообще ни при чем. Ты сама понимаешь. Просто я беспокоюсь о тебе. Постоянно. Ты думаешь, ты можешь одолеть Фиделя, но он тебе не по зубам.
– А Эдуардо считал, что по зубам.
– Вот, значит, в ком дело? В Эдуардо?
– Он в тюрьме. Он сражался за нашу страну. Он мне как член семьи. Каким бы другом я была, если бы не вспоминала о нем?
– Я не против вашей дружбы, но не делай вид, что вы только друзья.
– Его приговорили к тридцати годам тюрьмы. Полагаю, ему сейчас не до романтики.
– А когда его выпустят? Он опять потянет тебя за собой?
– Нельзя ревновать к тому, кто сидит в тюрьме!
– Это не ревность, это тревога. За некоторыми беженцами с Кубы пристально наблюдают по причине их подозрительной активности на территории Соединенных Штатов. Эдуардо был в этих списках. Он связан с контрабандистами, которые ввозили в нашу страну оружие и взрывчатые вещества. Поговаривают, что эта группа планировала устроить в США несколько терактов и перевести стрелки на сторонников Кастро, чтобы таким образом нас пришпорить. Эдуардо был в гуще всего этого и может попытаться втянуть тебя, чего я, разумеется, не хочу.
Слова Ника не слишком удивляют меня, ведь я помню, как мы с Эдуардо ездили ночью за динамитом.
– ЦРУ ему доверяет, – возражаю я.
Ник смеется.
– ЦРУ не доверяет никому. Они используют Эдуардо, потому что у него есть связи, но при этом, уж будь уверена, следят за ним. И за тобой тоже.
– К чему ты все это говоришь? По-твоему, если он боролся за нашу страну, ему лучше там и оставаться?
– Нет, конечно. Просто я предпочел бы, чтобы он держался от нас подальше.
– Он был лучшим другом моего брата. Он сам мне как брат, мы выросли вместе.
– Знаю. Ты умеешь быть преданной, и я это ценю, но он твоей преданности не заслуживает. Он постоянно подставляет тебя под удар. Поэтому да, я с тревогой думаю о том, что будет, когда пленных выпустят. Когда он вернется в твою жизнь. – Немного помолчав, Ник продолжает: – Мы никогда об этом не говорили, но давай будем честными. Ты прилетела со мной сюда, потому что тебе пришлось уехать из Лондона, потому что мир был на грани катастрофы и потому что мы оба не могли ясно мыслить. Теперь все это позади. Так как мы будем жить дальше?
– Не знаю. На днях я говорила с Элизой. Она звала меня домой, говорила, что скучает.
– Ты бы хотела поехать в Палм-Бич?
– Только если с тобой.
* * *
В декабре, к началу сезона, мы возвращаемся в Палм-Бич. Ник отпирает свой огромный особняк, который я всегда воспринимала как наш общий дом. Полтора года он стоял закрытый. Все в нем осталось так, как я запомнила. Это своего рода музей наших отношений. Даже мои старые вещи по-прежнему висят в шкафу и лежат в комоде. Я благодарна Нику за то, что, пока я отсутствовала, он не пытался стереть меня из памяти. Значит, я занимаю важное место в его жизни и в его сердце.
Теперь, когда кризис позади, городок снова наводнили высокопоставленные лица, Уорт-Эвенью запестрел платьями от Лилли Пулитцер. Советскую агрессию удалось, по крайней мере на какое-то время, сдержать, и общество снова хочет развлечений: ужинов в «Та-бу» и обедов в гольф-клубе «Семинол».
Ник постоянно мотается в Вашингтон, а я, пока его нет, провожу время с сестрами. Восстановить привычное общение оказалось гораздо проще, чем я ожидала. С замужней Изабеллой мы встретились как ни в чем не бывало, хотя прошло столько времени. О свадьбе, на которую я даже не получила приглашения, мы обе стараемся не вспоминать. Что касается родителей, то с ними мы исполняем танец вежливого игнорирования и избегания друг друга, и получается у нас на удивление хорошо. С Марией я вижусь в гостях у Элизы и Изабеллы. Когда я не с сестрами, то загораю на веранде дома Ника. Все это – новый вариант моей старой жизни. За несколько дней до Рождества Ник возвращается из Вашингтона, и мы проводим большую часть его каникул, сидя в обнимку перед наряженной елкой с горой подарков, которые мы приготовили друг для друга. Семейный уют снова и утешает, и пугает меня.
– Когда-нибудь мы поедем на Рождество в Коннектикут, – мечтательно говорит Ник, накручивая на палец прядку моих волос.
– Разве там в это время не холодно? – спрашиваю я, хотя холод – не единственное, что меня смущает.
Ник смеется.
– Вот уж не поверю, что ты боишься мороза! Да, там холодно, зато все покрывается снегом. Хотя бы раз в жизни ты должна увидеть белое Рождество.
Доведется ли нам еще раз встретить этот праздник вместе? Мне страшно загадывать. Дуайер пока молчит, но я чувствую, что это до поры до времени. День моей встречи с Фиделем как будто бы уже обведен карандашом у меня в календаре. Мое будущее решено.
На само Рождество Ник едет к своей семье, а я беру одну из его машин и отправляюсь в Майами, в Корал-Гейблз, к Элизе. Она устраивает у себя большой праздник – в том числе чтобы отметить завершение переговоров между Кубой и Соединенными Штатами.
Мы с Ником об этом не говорили, но я еду к сестре еще и потому, что Фидель наконец-то отпустил пленных. Эдуардо возвращается.
* * *
Я стою у Элизы в гостиной и разглядываю мишуру на елке. Вдруг знакомый голос, которого я давно не слышала, произносит мое имя:
– Беатрис!
Эдуардо делает шаг мне навстречу, потом еще один. Он хромает. К тому же осунулся. Но в целом выглядит гораздо лучше, чем я ожидала. Мой отец вернулся из тюрьмы тоже с таким же опустошенным взглядом, хотя пробыл в заключении всего лишь около недели. А Эдуардо восемнадцать месяцев.
Если не считать потери веса, то он не сильно изменился с нашей последней встречи. По-прежнему красив. По-прежнему Эдуардо.
Я сглатываю слезы, стоящие комом у меня в горле.
Тяжесть направленных на нас любопытных взглядов давит. Слыша шепоток, пробегающий по гостиной, я краснею. У меня дурная слава. Будучи любовницей известного политика, по слухам, я еще и состою в связи с одним из участников операции в заливе Свиней. К завтрашнему дню сплетни о нас разлетятся по всему городу.
Эдуардо ничего не говорит, да и не нужно. Время не ослабило связь между нами. Наша дружба по-прежнему важнее родственных связей.
Я киваю, по выражению глаз и по наклону головы поняв, о чем он меня спрашивает.
Мы выходим из гостиной и идем в кабинет Хуана. Эдуардо закрывает за нами дверь.
Я спешу сесть на диван, пока дрожащие ноги не подкосились. Я знала, что Эдуардо здесь будет. Затем и приехала, чтобы его повидать. Но мне и в голову не приходило, что наша встреча так меня потрясет.
– Хорошо выглядишь, – говорит он. У меня сжимается сердце. – Красива, как всегда.
Его слова ранят, и я почему-то чувствую, что он намеренно причиняет мне эту боль.
– Я думал о тебе. Каждый день, пока сидел в этой чертовой яме. Всем про тебя рассказывал. Беатрис Перес… Сахарная королева… Такая прекрасная, что даже поверить трудно…
– Как это было? – спрашиваю я, ощущая у себя внутри отголоски его страданий.
– Думаю, тебе незачем об этом знать. Или ты мало трупов видишь во сне?
– Как это было? – повторяю я.
С каждым словом, которое он в меня швыряет, мой голос становится сильнее. Я вбираю в себя его боль, она нарастает во мне. Может быть, за все эти ночи, проведенные в объятиях любимого, я стала слишком самодовольной, потеряла хватку? Неужели Куба и ее будущее отодвинулись для меня на второй план?
Эдуардо отворачивается от меня и подходит к одному из книжных шкафов, стоящих по обе стороны от внушительного письменного стола Хуана. Мужу моей сестры наш отец наверняка передаст управление своей компанией, чтобы тот, когда придет время, уступил место Мигелю. Сахарную империю Пересов должен был унаследовать Алехандро, но не захотел, а потом его убили. Теперь она достанется моему зятю.
Для моего отца сахар – страсть, которой я никогда не разделяла. Я всегда понимала, сколько вреда это производство причинило Кубе и ее народу. А отец, очевидно, ставит на первый план другие практические соображения.
– Там было как в аду, – наконец отвечает Эдуардо, по-прежнему стоя ко мне спиной. – Едва мои ноги ступили на песок того пляжа, я сразу же пожалел о глупом геройстве, которое толкнуло меня на такую глупость. Я мог остаться здесь, пить шампанское и танцевать с милыми девушками, ищущими мужей. – Он резко поворачивается. Его губы кривятся в ухмылке, глаза бегают по мне, осуждая меня за то, что я пила шампанское и танцевала, пока он истекал кровью. – Чертовски бестолковая трата жизни! – бормочет Эдуардо, обращаясь скорее к самому себе, чем ко мне. – Они понимали, – продолжает он. – Американцы. С самого начала они должны были понимать, что нас слишком мало, что мы недостаточно вооружены, что нам не справиться без их участия, что той поддержки, которую мы получили, слишком мало. Они бросили нас. Спрашивается, зачем? Чтобы избавиться от иммигрантов, мутивших воду в Южной Флориде. Чтобы сохранить свою нелепую репутацию в глазах международной общественности. Можно подумать, весь остальной мир не знает, на что они способны и чему на самом деле преданы, насколько выше ценят собственные интересы, чем интересы других народов. Как это было? – произносит Эдуардо, передразнивая меня. – Сама знаешь как. Тебе известно, что Фидель делает с заключенными.
Мне действительно известно. Эдуардо продолжает:
– Нам, пожалуй, пошло на пользу то, что за нас торговались. Мы по крайней мере чего-то стоили. Сначала он хотел тракторы, потом деньги. Много денег. Я, конечно, должен быть благодарен: за меня заплатили, не дали мне умереть там. Кеннеди и его всесильные друзья-политики спасли мою жизнь.
Вот оно! Надвигается, как шторм. Я узнаю эту злость, узнаю эту опасную безудержную ярость, которая пробивает себе путь наружу. Она так свойственна Эдуардо.
И мне.
– До чего ценных союзников мы приобрели в лице американцев! Они говорили нам: «Высадитесь на пляже – маршируйте прямиком в Гавану. Люди будут выходить из домов и присоединяться к вам. Вы станете для них освободителями, как в свое время Фидель и его сторонники». – Эдуардо фыркает. – Можно было сообразить, что это звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой. «Все небо будет в самолетах! Подкрепление мы вам дадим такое, какое вам и не понадобится!» Очередное пустое обещание… Нам следовало догадаться. А мы, дураки, поверили. Понадеялись на лучшее.
Неужели Эдуардо смотрит на меня как на одну из них? Я стала для него американкой, потому что люблю американца? Он считает, будто я предала свой народ?
– Когда Фидель и его лакеи нас схватили, нам связали руки и погнали, как скотину на убой.
Значит, новая власть не удовольствовалась тем, что отняла у нас нашу страну, а решила забрать еще и гордость. Сломить наш дух.
– Каждому пленному назначили цену, как будто мы движимое имущество. Тех, у кого нет связей, оценили в двадцать пять тысяч долларов. Я, наверное, был очень дорогой.
– Эдуардо, – говорю я, и мое сердце разрывается от горечи.
– Он знал?
Этот вопрос и это осуждение во взгляде заставляют меня съежиться.
– Не знаю.
Лжешь!
– Потому что не хочешь знать. И это, пожалуй, уже само по себе все объясняет.
– Мы расстались. После вашей высадки я с ним порвала. Твоя злоба мне понятна. Думаешь, я не злилась, представляя себе, в каких условиях вы там застряли? Я хотела поехать с тобой. Хотела сражаться. Это и моя борьба!
– Тогда сыграй свою роль. Сейчас не время стоять в стороне. Нельзя говорить о преданности Кубе, лежа в постели с одним из тех, кто заварил эту кашу. Выбирай, кому ты предана: ему или своему народу. Кубе. Если ты от него ушла, то почему у тебя на руке его браслет? Ты ушла, но вернулась, так?
– Что, по-твоему, я должна сделать?
– Не знаю, Беатрис. Ты всегда жаловалась, если мы не брали тебя с собой. Рвалась участвовать в борьбе с нами на равных, хоть ты и женщина. Ну так вот он – твой шанс. Ты спишь с одним из самых влиятельных сенаторов, с человеком, к которому прислушивается сам президент. Используй это.
– Опять ты предлагаешь мне заниматься проституцией ради нескольких голосов в сенате, ради новой политики в отношении Кубы?
– Люди, преданные делу, идут и не на такое, – резко отвечает Эдуардо, и его взгляд темнеет.
– Эти полтора года тебя изменили.
– Ты удивляешься?
Ко мне опять подкатывает чувство вины. Я занималась с Ником любовью, пока Эдуардо воевал, пока сидел в тюрьме. Наверное, теперь я его должница.
– Чего ты хочешь от сенатора Престона?
– Того же, чего и от них всех: чтобы положили этому конец.
Однажды я сама пыталась убедить Ника в необходимости направить американские силы против Кастро. Теперь, слыша такое требование от Эдуардо, я понимаю: мы по-прежнему полагаемся на американцев, а это, как выяснилось, ни к чему хорошему не приводит.
– Не лучше ли нам управиться самим? – спрашиваю я.
– Это вряд ли возможно. Наш провал только помог Фиделю, дал ему больше власти. Он и раньше был ужасным врагом, а теперь стал еще сильнее. Его поддерживают Советы. Куда нам тягаться с ним без столь же мощной поддержки?
– Я продолжаю сотрудничать с Дуайером.
– Этого уже недостаточно. Шпионаж для нас – пройденный этап. Как и покушения на Фиделя. Если он умрет, его место займет кто-нибудь другой: брат или Че.
– Но Алехандро убил Фидель. Или ты забыл?
– Ты дура, если считаешь, что дело только в твоем брате, в твоих личных обидах. Ими все не исчерпывается, Беатрис.
– Мне это известно. Только не строй из себя альтруиста, который думает исключительно о спасении Кубы и ни с кем не хочет поквитаться. Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы в такое поверить. Ты хочешь увидеть, как они будут страдать за то, что причинили тебе.
– Поздравляю! Ты меня раскусила! – язвит Эдуардо.
– Раньше мы дружили. Я о тебе беспокоилась. А теперь мы больше не друзья?
Он смеется.
– Друзья? По-моему, все несколько сложнее. Я любил тебя.
– Но я не…
– Не отвечала мне взаимностью?
– Я не понимала, – бормочу я, спотыкаясь, – что у тебя ко мне такие чувства. Что для тебя наши отношения настолько серьезны. Я думала…
– Я полюбил тебя еще в детстве.
Мои глаза смотрят на него изумленно.
– Ты ничего не говорил! У тебя всегда было полно женщин.
– Я думал, мы никуда не можем деться друг от друга. Я пока повеселюсь, а потом мы поженимся, когда оба созреем. Начнем вместе новую жизнь. Но появился твой сенатор. Признаюсь: я недооценивал опасность. Не предполагал, что ты влюбишься в такого мужчину. А ты влюбилась и однажды причинишь ему боль. Это обязательно произойдет, ведь какой бы сильной тебе ни казалась твоя любовь, вы друг другу не подходите. Вы хотите разного и никогда не сможете быть счастливы. Он амбициозный политик, и рано или поздно ему понадобится «правильная» жена.
– Я знаю.
Бессмысленно спорить. Бессмысленно отрицать правду.
Внезапно лицо Эдуардо меняется. Он становится почти таким, каким я его запомнила.
– Ты могла бы… Ты когда-нибудь…
– Не знаю, – честно отвечаю я на вопрос, который прочла в его голосе и взгляде.
– А теперь?
Я молчу, и этого, наверное, достаточно. Он грустно улыбается.
– Если бы все было иначе, если бы мы жили в Гаване, если бы Фидель не пришел к власти… Слишком много «если».
Все в жизни в конечном счете подчиняется времени.
– Наверное, так мне и надо, – продолжает Эдуардо. – Однажды женщина должна была разбить мне сердце. Лучше тебя с этим никто бы не справился.
– Мне очень жаль.
Он качает головой.
– Не о чем жалеть. Я уйду. – Несколько секунд он молчит. В его глазах мелькает сожаление. – Будь осторожна, Беатрис. Ситуация если когда-нибудь и улучшится, то сначала наверняка ухудшится.
Предостерегающие слова звучат как прощание.
– Что ты теперь намерен делать?
– Продолжать бороться, разумеется.
Эдуардо сокращает расстояние между нами, и его губы на мгновение касаются моего лба, после чего он сразу же меня отпускает.
– Ты придешь?
– Куда? – спрашиваю я.
– На церемонию в честь нашего возвращения, которую Кеннеди устраивает здесь, в Майами, на стадионе «Апельсиновая чаша»?
Я качаю головой. Он улыбается, опять становясь похожим на прежнего Эдуардо.
– Понимаю. Будь моя воля, я бы тоже не участвовал в этом фарсе. До свидания, Беатрис.
– До свидания, – повторяю я, как эхо, и провожаю его взглядом.
Он оставляет меня одну в кабинете Хуана. По моему лицу катятся слезы, вызванные чувством, которому я не могу подобрать названия.
Глава 30
После освобождения из плена Эдуардо почти не показывается в свете, и это меня не удивляет. Его имя по-прежнему у всех на устах, вся женская половина Палм-Бич стосковалась по нему, участие в событиях на Плайя-Хирон добавило его образу таинственности. Людям, которые плохо информированы, наша беда представляется чем-то романтическим. В их глазах Эдуардо превращается в эффектную фигуру.
Я поступаю в университет в Майами. К счастью, мне засчитывают те курсы, которые я прослушала в Лондоне. Обучение я могу оплачивать сама, на деньги от ЦРУ. Мне приятно снова оказаться на студенческой скамье, хотя и немного странно обсуждать в академической обстановке то, что играет такую важную роль в моей личной жизни.
Выставлять себя на всеобщее обозрение мне не нравится, поэтому на вечеринки я не хожу. Когда Ник не в Вашингтоне, провожу дни и ночи с ним, а в его отсутствие общаюсь с сестрами. Соблюдать секретность необходимости нет. Я уверена: весь город знает, что я живу здесь с сенатором Престоном. Наверняка не осталось незамеченным и то, что с праздника в доме Элизы Эдуардо и я исчезли одновременно. О его возвращении и о нашем объяснении в кабинете Хуана мы с Ником не разговаривали. Мы виртуозно избегаем того, о чем не можем говорить: стараемся не упоминать о будущем и о напряжении между нашими странами, не замечать внешнего давления на наш частный мирок.
По окончании сезона я не еду с Ником в Вашингтон, а остаюсь в его доме в Палм-Бич. Там встречаю лето, а потом и осень. Я любовница, которую посещают по выходным, праздникам и в дни парламентских каникул.
По утрам я гуляю по пляжу. Иногда встречаюсь с идущей в школу Марией на полпути между нашими домами. Родители молчат, хотя, вероятно, не одобряют этих наших встреч, считая, что я дурно влияю на младшую сестру. Может, они не протестуют из любви ко мне, а может, из страха перед Ником. Восстановить мою репутацию он не в силах, но, благодаря положению, которое он занимает в обществе, старая гвардия хотя бы не нападает на меня открыто.
Сегодня утром, возвращаясь с прогулки, я вижу на веранде мужчину. Когда я его узнаю, у меня сжимается сердце, и ноги едва не подкашиваются. В годы моего детства наши с ним отношения были гораздо проще. Я смотрела на него как на самого важного человека в мире, старалась радовать его, хотела, чтобы он мною гордился.
– Не ожидала тебя здесь увидеть, – говорю я, сглотнув ком в горле.
– Мне захотелось с тобой встретиться, – отвечает отец, и его голос кажется мне более грубым, чем я запомнила.