Моя прекрасная, очаровательная, таинственная двоюродная бабушка.

– Почему ты вернулась на Кубу? – снова спрашиваю я.

На полпути к выходу Беатрис оборачивается и улыбается. В ее голосе звучит та же беззаботность, которую я слышу от нее всю свою жизнь.

– Разумеется, я отправилась туда, чтобы прикончить Фиделя Кастро.

* * *

Я выхожу от Беатрис и направляюсь обратно в свой дом в Корал Гейблс, где меня ждет Луис. Меня встречают звуки музыки – играет исландская группа, которую я открыла для себя во время поездки в Рейкьявик много лет назад, – и аромат паэльи, доносящийся из кухни.

Я кладу сумочку на столик в прихожей и просматриваю лежащую на нем почту – несколько счетов, открытка от моей сестры Даниэлы, которая живет в Марбелье с нашей матерью, модный журнал.

Постепенно дом, который достался мне от бабушки, начинает приобретать черты, отражающие мой характер. Я немного обновила интерьер, сделав акцент на удобство и комфорт вместо роскоши и богатства, которые так любила бабушка. На стены повесила рамки с фотографиями из своих путешествий, которые заняли место барочного антиквариата.

В гостиной стоит любимое бабушкино кресло, сидя в котором она рассказывала мне истории о Кубе, а над креслом висит фотография набережной Малекон в лучах заката. Я представляю себе, что ее дух сейчас там – он в ветре, в волнах, бьющихся о скалы, в звуках трубы, играющей на набережной, в улыбках влюбленных пар, в их переплетенных пальцах, когда они проходят мимо и исчезают вдали, во взгляде Пабло в тот момент, как мы развеиваем ее прах над морем.

Когда я впервые приехала на Кубу, мне казалось, что я вернулась домой. Мне казалось, что частичка меня после долгих скитаний наконец обрела пристанище.

Вскоре они добрались до следующего водоема, и хотя самому Алехандро пить не хотелось, он подвел к воде коня. В ней было много ила, берег скользкий, и никаких признаков рыбы, лягушек и насекомых. Конь не проявил к воде ни малейшего интереса.

Но я заблуждалась, и теперь знаю одно – для нас нет дома в мире, где мы не можем высказывать свои мысли из страха быть брошенными в тюрьму, где люди, осмеливающиеся мечтать, считаются преступниками, где мы ограничены не своими собственными способностями и амбициями, а капризами тех, в чьих руках находится власть.

— Что, друг мой? Ты так уверен, что вскоре опять будет водоем, что можешь позволить себе пренебречь этим? Значит, ты умнее своего всадника.

Алехандро спрыгнул на землю, взял в руки поводья и подвел коня к самому краю воды, но тот все равно пить не стал.

В своей жизни я успела узнать две Кубы. Одна – состоит из романтических воспоминаний моей бабушки, которая словно застыла во времени, другая – из суровой реальности и борьбы, которую я узнаю благодаря Луису. Именно эта сторона Кубы обращается сейчас ко мне, и ради этой Кубы я готова бороться.

— Выходит, правду говорят, что коня следует подводить к воде. — Он погладил коня по шее. — Так и в колдовские рассказы поверишь.

Он опустился на колени рядом с водой и провел по ней пальцами, ощутив при этом знакомый запах. Сера. Тот самый запах, который ощущался у дома матушки Сары около Лондона.

Вчера вечером мы с Луисом приступили к работе над новой статьей – точнее, над серией статей, в которых мы хотим пролить свет на жизнь современной Кубы, призвать к переменам и попытаться сплотить международное сообщество.

Он наклонился поближе, принюхиваясь. Так оно и есть — а он-то думал, что никогда больше не найдет серы! Алехандро побежал к коню, схватил мех для воды, отпил из него, сколько смог, а остальное вылил. И, не процеживая, наполнил мех желтоватой магической жидкостью, пробивающейся из-под земли.

Луис подходит ко мне сзади, обнимает за талию и прижимается губами к моему затылку.

Для питьевой воды придется раздобыть другой мех, но это не имело значения. Пройти мимо было никак нельзя.

– Как твоя тетя? – интересуется он.



– Все хорошо.

— К этому времени мы уже должны быть в Париже, — с несчастным видом сказала Кэт.

Я не рассказываю Луису о брошенной Беатрис напоследок фразе про Кастро, я не говорю ему о вопросах, которые крутятся у меня в голове. Я оставлю это на потом, тем более что мы, женщины семьи Перес, должны иметь свои секреты.

— До него совсем недалеко.

– Я люблю тебя, – шепчет он.

— Но мы все скачем и скачем, а туда никак не доберемся. Не понимаю, почему ты выбрал эту дорогу. Père будет беспокоиться.

– Я тоже тебя люблю.

Она уже не в первый раз протестовала против того, что они едут окольным путем, и, как и прежде, Гильом постарался отвлечь ее. А когда из этого ничего не получилось, пустился в запутанные, малопонятные объяснения.

На следующей неделе у нас запланирован ужин с моим отцом. Я собираюсь поделиться с ним тем, что узнала о Пабло. После этого я все расскажу сестрам.

Думаю, они захотят поехать на Кубу, чтобы встретиться с нашим дедушкой, захотят узнать эту часть нашей семейной истории, которой мы так долго были лишены. Кто знает, что ждет нас в будущем? Сейчас Луис не может вернуться из соображений безопасности, но когда-нибудь…

— Твой père велел мне доставить тебя живой и здоровой. О том, какой дорогой ехать, он ничего не говорил. Как и о сроке.

Когда-нибудь режим падет. Рано или поздно это должно случиться.

— С каждой лигой мне все неспокойнее. И с какой стати мы так часто останавливаемся в крестьянских домах? Ты исчезаешь внутри, а меня оставляешь снаружи напоказ всему миру.

А пока этого не произошло, мы будем делать все, что в наших силах, для Анны, для Магды, для матери Луиса, для Кристины, для моего дедушки – для всех, кто заслуживает право познать свободу, какой бы несовершенной она ни была. Для всех, кто заслуживает права надеяться на свободную и демократическую Кубу. Кубу, за которую умер мой двоюродный дедушка и за которую сражался Пабло. Кубу, которую нам так давно обещают.

Так или иначе, ему всегда удавалось ее успокоить, но не настолько, чтобы она совсем перестала поднимать этот вопрос. Так и получилось, что она, волнуясь и негодуя, дожидалась его то у одного дома, то у другого, а Каль заходил внутрь, рассказывал новости, получал сообщения, обсуждал дальнейшие планы восстания. Иногда он возвращался с едой, но гораздо чаще делился с обитателями очередного дома тем немногим, что имел сам.

Луис наливает нам обоим по бокалу вина. Я рассказываю ему о своем визите к Беатрис, а он посвящает меня в детали предстоящей встречи с иммиграционным адвокатом, которого мы наняли. Закончив, он поднимает бокал в молчаливом тосте, и я произношу слова, которые кажутся мне такими же естественными, как глоток воздуха:

На этот раз он вышел из дома с половиной каравая хлеба, разломил его надвое и протянул Кэт ее часть. Хлеб был несвежий, но она жадно впилась в него зубами.

– Выпьем за то, чтобы в следующем году мы оказались в Гаване.

Элиза

— Были бы мы в Париже, — с презрительным смешком сказала она, — ели бы хлеб с вареньем. И вовсе не от случая к случаю.

1970

— Скоро, скоро мы там будем, и ты сможешь есть любые лакомства, какие найдешь. — Он бросил на нее осуждающий взгляд. — Скажите, какая принцесса! Варенье ей подавай.

Дни перетекают в недели, недели незаметно становятся месяцами, а месяцы превращаются в годы. Проходят десятилетия, а мы так и не вернулись домой.

Празднуются свадьбы, рождаются дети, люди умирают, и их смерти оплакиваются, а мы до сих пор живем вдали от родной земли.

Она почувствовала, что краснеет.

— Да не нужно мне варенье. Просто иногда помечтать о чем-то хорошем и то приятно. Разве я этим причиняю кому-то вред? На самом деле меня волнует одно — как бы поскорее встретиться с père.

Сегодня Хуан повез нас на целый день в Ки-Уэст. Из автомагнитолы ревет Отис Реддинг, а мы дружно подпеваем, не попадая в ритм.

Я сижу в вишнево-красном кабриолете, который Хуан подарил мне на тридцатилетие, и ветер развевает мои волосы.

— Скоро, совсем скоро, — повторил Гильом.

Наш сын Мигель обожает ходить по мосту и смотреть на воду.

В конце концов эти постоянные задержки начали превышать меру ее терпения.

Сегодня океан прекрасен – его вода удивительного голубого оттенка, вероятно, ослепляет туристов, приехавших с севера. Если ваше путешествие закончится в этой точке, вы убедитесь, что это и есть самый красивый океан в мире. Но если вам когда-нибудь посчастливится побывать в месте, которое находится чуть южнее…

— Наверное, мне надо расстаться с тобой и скакать прямо в Париж, — заявила она на третий день их путешествия. — Тогда ты сможешь заниматься своим важным делом, а я своим.

Мы набиваем рот пирогом с лаймом и креветками, запиваем его фруктовыми коктейлями со слабым привкусом алкоголя. Мигель играет на пляже, его штаны закатаны до колен, вода плещется у его ног. Он замечает группу детей, играющих на песке, их ярко раскрашенные ведерки болтаются в маленьких ручках. Он подходит к ним, чтобы присоединиться к игре. Его смех смешивается с шумом волн.

Она с горделивым видом сидела на коне, ожидая благодарности за то, что скоро ему не нужно будет заботиться о ее безопасности.

Однако ничуть не бывало. Тоном крайнего удивления Гильом спросил:

Хуан берет меня за руку, и наши пальцы переплетаются.

— Ты сошла с ума? Одинокая девушка — легкая добыча для любого странствующего рыцаря, а их тут очень много. — Он усмехнулся. — Готов признать, ты неплохо владеешь своим маленьким ножом, однако против меча он ничто.

— Ни один истинный рыцарь не причинит мне вреда!

– Я люблю тебя, – говорит он, глядя на нашего сына.

Конь Гильома до сих пор не привык к незнакомому всаднику, а тут и вовсе встал на дыбы, почувствовав, что тот взволнован.

– Я тоже люблю тебя.

— А что сделает тот, кого нельзя назвать истинным рыцарем? Этого не знает никто! Как получилось, что ты совсем не представляешь себе, что творится в мире в наше время? Что, père держал тебя взаперти в шкафу?

Я действительно люблю его.

Кэт смущенно отвела взгляд. У нее не было объяснения причин той изоляции, в которой жили они с Алехандро.

Моя любовь к Хуану не похожа на пылающий огонь, но это настоящее, крепкое, глубокое чувство. Его любовь подарила мне мир и спокойствие, а войн и страданий я уже хлебнула достаточно – их мне хватит на целую жизнь. Хуан прекрасный человек, хороший муж, замечательный отец. Для меня он защита от хаоса, царящего в мире.

— Давай-ка я просвещу тебя насчет того, как рыцари, даже самые что ни на есть истинные, ведут себя в наши дни, — продолжал француз. — Они шатаются по всей Франции, не подчиняясь никому. Их лорды предпочитают жиреть на дармовых хлебах при дворе Эдуарда, хотя фактически они его заложники. И если вдруг у какого-то из них хватит глупости предпочесть свободу роскошной жизни при английском дворе и вернуться во Францию, где царит хаос, у его вассалов нет средств, чтобы содержать его. Сейчас рыцари готовы стать вассалами кого угодно. Эти «герои» воруют все, что плохо лежит, в том числе и женщин, которых используют в свое удовольствие, а потом выбрасывают за ненадобностью.

А еще у меня есть Мигель.

— Я не верю тебе! Не могут все они быть такими извергами…

Мой сын вырастет, познав свободу. Свободу выражать свои мысли, не боясь угодить в тюрьму, свободу выбирать работу по душе, свободу мечтать о том, что он может стать кем угодно и делать то, что захочет.

— Прости, — с иронией ответил он. — Я преувеличиваю. Один-другой пришли к нам. Есть и такие, для кого Бог превыше короля, они не участвуют в осквернении Франции. Зато остальных тебе следует опасаться. Если ты будешь одна.

Мигелю надоедает играть, мы собираем вещи и решаем прогуляться. Мы показываем ему достопримечательности, останавливаемся и покупаем мороженое.

На углу Уайтхед и Саут-стрит установлена вывеска:

Как она могла оправдать свое неведение, всю глубину которого начала понимать только сейчас? Надо было придумать хоть какое-то правдоподобное объяснение.

САМАЯ ЮЖНАЯ ТОЧКА САМОГО ЮЖНОГО ГОРОДА КИ-УЭСТ, ШТАТ ФЛОРИДА


— Я много времени уделяла изучению… м-м… искусства исцеления.

Перед вывеской стоит женщина в цветастом платье. Она продает раковины, разложенные на земле.

Ракушки мгновенно очаровывают Мигеля, и Хуан, видя его реакцию, снисходительно улыбается и достает из кармана бумажник. Отличный сувенир для нашего мальчика.

— Что толку от твоих занятий, если ты будешь лежать мертвая на краю дороги, растерзанная каким-нибудь якобы «благородным» рыцарем? Если хочешь принести своим умением пользу людям, нужно постараться уцелеть. От тебя может быть большая помощь нашему делу — если то, что ты говоришь, правда. — Он с вызовом посмотрел на нее. — Поехали со мной, сама все увидишь.

Я наблюдаю за тем, как Хуан подносит раковину к уху. Лицо сына светится от восторга, и я вижу, как сильно Хуан гордится нашим мальчиком. Он любит его так, как если бы он был его плотью и кровью.

Он пришпорил коня и поскакал прочь. И вопреки всему, что казалось ей осмысленным, она последовала за ним.

Я прохожу немного вперед. Их разговор уносится прочь, заглушаемый ревом океана и шумом ветра.

На этот раз Гильом не оставил ее дожидаться снаружи. На пороге маленького, ветхого каменного дома их встретила женщина с мрачным лицом, тонкими, как веточки, руками и заметно выступающим животом. Судя по впалым щекам, дитя высасывало из матери все соки, мало что оставляя ей.

Если я закрываю глаза, то могу увидеть это. Когда я смотрю прямо перед собой, устремив взгляд в точку за горизонтом, я представляю их.

Девушка в белом платье прогуливается по Малекону, сжимая в руке белую розу, ее темные волосы развеваются на ветру. Рядом с ней мужчина. Он старше, наклоняется к ней, чтобы расслышать ее слова, заглушаемые звуками города, гудками клаксонов автомобилей и смехом людей, проходящих мимо. Девушке хочется смеяться, но что-то сдавливает ее грудь и не дает расслабиться. Она словно предчувствует что-то зловещее – так люди чувствуют приближение шторма. Атмосфера вокруг них наполнена надеждой и тоской.

«Дай Бог, чтобы я никогда не знала такой нужды», — мысленно взмолилась Кэт, удивленно разглядывая женщину.

Он поцелует ее, и все изменится.

Хозяйка, в свою очередь, с великим подозрением смотрела на Кэт, но Каль поручился за нее, и только после этого их пригласили в дом.

Сегодня девушка одета в розовое платье, материнство и время изменили ее фигуру, белая роза лежит в шкатулке, надежно спрятанной на заднем дворе дома в Гаване, и дожидается дня, когда девушка вернется.

Мебель в доме имелась только самая простейшая; за отсутствием свечей внутри было полутемно и за отсутствием огня в камине — холодно. В воздухе ощущался влажный запах болезни.

Каждый день она видит его глаза в глазах другого человека, и это доставляет ей величайшее удовольствие и глубочайшую боль. Все, что ей нужно сделать, – это посмотреть на своего сына, и тогда она увидит мужчину, которого любила и потеряла.

— Bonjour, madame,[11] — сказала Кэт и вежливо кивнула.

Но однажды…

К ее удивлению, истощенная женщина слегка присела и с надеждой посмотрела на Гильома.

— Ну, как твой муж? — спросил он.

Ее знания о Боге сформировались на скамьях Гаванского собора, часть из них осталась неизменной, а часть трансформировалась под влиянием времени и обстоятельств.

Хозяйка сделала жест в сторону набитого соломой тюфяка у остывшего камина. Ее муж лежал там — молча, неподвижно, тощий, как ветка, бледный, как луна.

Но с ней навсегда осталась надежда. Она не знает, что породило эту надежду – религия или ее кубинское происхождение, но она надеется на то, что однажды, когда она умрет, то снова увидит его.

— Он встает, только чтобы облегчиться, — сказала женщина. — И слава богу, что пока у него хватает сил на это, потому что мне его теперь не поднять. Все, что ни съест, тут же выходит из него грязной водой. Хотя он и не ест почти ничего.

Если Рай существует, то для нее он, несомненно, будет таким.

— А что малыш? — спросил Гильом, оглядываясь.

Женщина сделала жест в сторону темного угла. Оттуда пустыми, ничего не выражающими глазами на них глядел маленький мальчик, который не думал ни о чем, кроме еды.

Пять миль морской стены. Позади нее Гавана, а впереди океан. Они будут прогуливаться, держась за руки, между ними будет идти их сын. Где-то вдалеке заиграет труба, воздух будет наполнен ароматом жасмина, а во рту она будет ощущать вкус кокосового мороженого.

— Он не заболел, слава тебе, Господи, но ничуть не подрос с позапрошлого лета. И больше не разговаривает, — с болью в голосе ответила женщина. — Боюсь, у него в голове помутилось.

Но пока у нее есть только море. А за ним, в девяноста милях отсюда, простирается страна.

Кэт оглянулась, но больше никого не увидела.

— Есть и еще дети? — спросила она.

Дом.

Женщина прижала к груди тонкие руки и разрыдалась:

Надолго мы уезжаем?

— Был один, да его чума взяла!

На год? На два?

Кэт и Гильом обменялись взглядами.

Ojalá.

— Что, тут есть чума? — спросил Гильом.

Женщина сказала сквозь слезы:

— Она то и дело возвращается и каждый раз забирает кого-нибудь, прежде чем снова убраться в свою нору.

Кэт подошла к женщине и положила руку ей на плечо; возникло ощущение, что под рваной одеждой лишь кости, покрытые тонкой кожей.

— Когда умер ваш ребенок?

— Одну луну назад.

— И вы похоронили его?

— Как смогла… Вырыла неглубокую яму на западном краю поля, положила его туда и засыпала камнями, молясь, чтобы звери не добрались до него.

— Мадам, у вас тут много крыс?

Взгляд запавших глаз женщины был прикован к лицу Кэт.

— Зачем вам это?