Язык у него заплетался. Судя по виду, Пайн уже успел пропустить стакан-другой после трудового дня: глаза красные, рубашка измята, галстук ослаблен.

— Почему вы так решили?

Поразмыслив, Пайн ответил:

— Если я сошлюсь на отцовское чутье, вы, наверное, не поверите?

— Ни на йоту.

— Ее похитили.

— Кто?

— Понятия не имею.

— Как насчет признаков нечестной игры?

— Нечестной игры? — Пайн нахмурился. — Вы что, серьезно?

— Вы говорите, ее похитили. У вас есть какие-то доказательства?

— У меня есть отсутствие доказательств.

— То есть?

— Ну, Наоми здесь нет. — Бернард Пайн развел руками и как-то странно улыбнулся. — Она отсутствует.

— Вряд ли я могу вам помочь.

— Потому что мне нечем доказать, что ее похитили?

Пайн, пошатываясь, направился к Уайлду. Чуть быстрее, чем нужно, — словно собирался напасть. Уайлд сделал шаг назад. Пайн остановился и миролюбиво поднял руки:

— Послушайте, Уайлд, или как вас там. Черт, пусть будет по-вашему. Допустим, Наоми сбежала. Если это так, она сейчас совсем одна. — Он обвел руками лес, словно его дочь пряталась где-то здесь. — Ее довели эти неандертальцы из школы. Теперь ей грустно, страшно, и… и ее нужно найти.

Уайлд нехотя признал, что в этих словах есть крупица здравого смысла.

— Ну так поможете мне? Нет, не мне. Забудем про меня. Вы видели Наоми. Скажу вот что: вы ей понравились. Поможете ей?

Уайлд протянул руку:

— Дайте ключи от машины.

— Что?

— Я отвезу вас домой. По дороге расскажете все, что вам известно.

Глава тринадцатая

Хестер пыталась сосредоточиться, но волновалась, будто школьница.

В гостях у передачи «Краймштейн и криминал» был знаменитый активист и адвокат Саул Штраус. Темой нынешней передачи, как и почти всех передач последнего времени, была возмутительная президентская кампания Расти Эггерса, гуру телевизионных ток-шоу и человека с сомнительным прошлым.

Хестер подводила программу к рекламной паузе, но думала лишь об эсэмэске, которую только что прислал Орен Кармайкл:


Знаю, ты в эфире. Когда закончишь, можно заехать на разговор?


Она, волнуясь — блин, старовата она для таких волнений, — ответила утвердительно и добавила, что сообщит имя Орена на проходную и что он может приезжать в любое время. Чуть не поставила в конце текста эмодзи — сердечко или смайлик, — но здравый смысл подсказал не делать этого.

Однако чуть не поставила.

Во время рекламы Хестер прочла на телесуфлере краткую биографию Саула Штрауса: сын губернатора Вермонта, республиканца старой закалки, служил в армии, окончил Брауновский университет, преподавал в юридической школе Колумбийского университета, пахал без продыху, был рьяным защитником сирых и убогих, спасал природу, боролся за права животных… Короче, если видел какое-нибудь душераздирающее дело, тут же окунался в него с головй.

— Давайте проясним ситуацию, — без обиняков сказала Хестер. — Вы подали в суд на продюсеров «Расти-шоу», но не на самого Расти Эггерса, правильно?

На ее взгляд, Саулу Штраусу было слегка за шестьдесят. Вид у него был как у типичного преподавате-ля-гуманитария: длинные седые волосы, собранные в конский хвост, нарядная фланелевая рубашка под выцветшей вельветовой курткой апельсинового цвета (завершающим штрихом были заплатки на рукавах), растительность на лице (где-то между модной и сектантской), на шее — цепочка с очками для чтения. Несмотря на одежду, Хестер понимала: перед ней несгибаемый морской пехотинец с железной волей.

— Именно так. Я представляю одного из рекламодателей «Расти-шоу», и мой клиент не без оснований полагает, что ему продали услугу ненадлежащего качества.

— Что за рекламодатель?

Штраус положил ладони на стол. Руки у него были огромные, толстые, пальцы как сардельки. Когда он приходил на передачу в прошлый раз, Хестер во время разговора положила руку ему на предплечье. Всего лишь на секунду. Тогда ей показалось, что это не предплечье, а мраморная глыба.

— Мы попросили судью не разглашать имя моего клиента.

— Но это иск по поводу мошенничества?

— Да.

— Поясните.

— Если вкратце, мы полагаем, что организаторы «Расти-шоу» ввели в заблуждение моего клиента и других рекламодателей, преднамеренно скрывая информацию, способную навредить публичному образу бренда.

— Какую информацию?

— Пока что мы не знаем, какую именно.

— Тогда на чем основан иск?

— Мой клиент без всякой задней мысли связал название своей фирмы с именем Расти Эггерса и его телевизионной программой. Мы считаем, что в этот момент и телевизионная компания, и Дэш Мейнард…

— Дэш Мейнард — то есть продюсер «Расти-шоу»?

— Он не только продюсер. — Саул Штраус усмехнулся. — Эти двое — давние друзья. Мейнард создал это шоу — как создал всю эту фальшивую сущность, известную нам под именем Расти Эггерса.

Хестер подумала, не стоит ли развить тему фальшивой сущности, но решила воздержаться.

— Ладно, хорошо. Но я все равно не понимаю, в чем суть вашего иска.

— Дэш Мейнард владеет информацией, способной погубить Расти Эггерса…

— Откуда вы знаете?

— …и, не раскрыв этой информации, пусть даже были подписаны все документы о неразглашении, Дэш Мейнард знал, что продает рекламу во взрывоопасной передаче. Она могла бахнуть в любой момент. И нанести вред бренду моего клиента.

— Но не бахнула.

— Нет, пока что нет.

— Вообще-то, «Расти-шоу» сняли с эфира. Сегодня Расти Эггерс — лидер президентской гонки.

— Вот именно. В этом-то и дело. Теперь, когда он участвует в выборах, его будут рассматривать под микроскопом. Как только дискредитирующие записи Дэша Мейнарда выйдут в свет…

— Погодите. У вас есть доказательства, что эти записи вообще существуют?

— …бизнесу моего клиента будет нанесен серьезный ущерб. Возможно, непоправимый.

— Потому что он покупал рекламу в этой передаче?

— Да, конечно.

— Короче говоря, вы подали иск по поводу мошенничества, которого не было. Не можете ничего доказать, и ваши претензии основаны на уликах, в существовании которых вы не уверены. И даже если они есть, вам неизвестно, какую опасность они для вас представляют. Если они вообще опасны. Вы это хотите сказать?

— Нет, не… — Штраусу это не понравилось.

— Саул?

— Да?

Хестер подалась вперед:

— Ваш иск яйца выеденного не стоит.

Штраус кашлянул. Громадные ладони сжались в кулаки.

— Судья сказал, что у нас есть основания для иска.

— Это ненадолго. И мы оба это знаем. Давайте говорить начистоту, только между нами. Этот пустяковый иск предназначен для того, чтобы общественность вынудила Дэша Мейнарда опубликовать записи, способные навредить репутации Расти Эггерса и подорвать его президентскую кампанию.

— Нет, дело совсем не в этом.

— Вы сторонник Расти Эггерса?

— Что? Нет.

— Вообще-то, — Хестер жестом велела вывести на экран врезку с цитатой, — вы говорили следующее: «Расти Эггерса нужно остановить любой ценой. Он нигилист, способный довести нацию до невообразимых ужасов. Он стремится разрушить мировой порядок, даже если для этого придется пожертвовать миллионами человеческих жизней». — Хестер повернулась к нему. — Это ваши слова?

— Да, мои.

— И вы действительно так считаете?

— А вы — нет?

Хестер, разумеется, не клюнула на эту удочку.

— И если Дэш Мейнард владеет информацией, способной навредить Расти Эггерсу, вы хотите, чтобы эта информация была опубликована?

— Обязательно, — сказал Штраус. — Мы будем избирать президента США, самого могущественного человека в мире. Биографии кандидатов должны быть полностью прозрачны.

— В этом и есть суть вашего иска.

— Прозрачность — важная штука, Хестер. Вы не согласны?

— Согласна. Но знаете, что важнее? Конституция. Власть закона.

— То есть вы на стороне Расти Эггерса и Дэша Мейнарда?

— Я на стороне закона.

— Не хотелось бы преувеличивать…

— Уже поздно.

— …но если бы вы увидели, что к власти рвется Гитлер…

— Ох, Саул, прошу, не начинайте.

— Почему нет?

— Просто не начинайте. Не в моей передаче.

Саул Штраус повернулся и заявил прямо в камеру:

— Не исключено, что у Дэша Мейнарда есть записи, способные изменить ход истории.

— Ну, раз уж вы решили не преувеличивать… — Хестер посмотрела в потолок. — Кстати, откуда вам известно, что эти записи существуют?

— Ну, у нас есть свои, э-э-э, информаторы. — Штраус снова кашлянул.

— Например?

— Например, Эрни Поплин.

— Эрни Поплин? — скептически спросила Хестер. — Ваш информатор — Эрни Поплин?

— Да, один из информаторов. — Штраус откашлялся. — Он точно знает…

— Давайте поясним, чтобы зрители были в курсе. Эрни Поплин — известный псих, помешанный на конспирологии. В свое время он засветился в «Расти-шоу».

— Это неверная характеристика. Она введет зрителей в заблуждение.

— Эрни Поплин заявил, что за терактом одиннадцатого сентября стоят американские спецслужбы, разве нет?

— Это не имеет отношения к нашему разговору.

— Вышеупомянутый Эрни Поплин еженедельно названивает моему продюсеру и требует приглашения на передачу, чтобы выплеснуть на публику какую-то новую теорию насчет летающих тарелок, химиотрасс от самолетов и прочего бреда. Вы что, шутите? Эрни Поплин?

— Со всем должным уважением…

— Эта фраза — не лучшее начало для высказывания, Саул.

— …мне кажется, вы не осознаете, какая опасность кроется в кампании Расти Эггерса. Мы обязаны дать эти записи в эфир, чтобы спасти демократию.

— В таком случае найдите законный способ их опубликовать. Иначе о какой демократии может идти речь?

— Именно этим и занимаюсь.

— С помощью пустякового иска о мошенничестве?

— Я могу начать с чего угодно. Хотя бы со штрафа за парковку, — сказал Штраус. — А если в процессе узнаю об убийстве — что ж, так тому и быть.

— Ого. Это большая натяжка. Похоже, вы придерживаетесь той же философии, что и Расти Эггерс.

— Простите?

— «Цель оправдывает средства» — это выражение старо как мир. Может, вам двоим стоит основать собственное государство?

Лицо Штрауса побагровело, но, прежде чем он успел возразить, Хестер повернулась к камере:

— Мы сейчас вернемся.

— Стоп! — крикнул продюсер.

— Господи, Хестер, что это, черт возьми, было? — с несчастным видом спросил Саул.

— Эрни Поплин? Серьезно? — Покачав головой, она углубилась в чтение эсэмэсок. Одну из них прислал Орен две минуты назад:


Поднимаюсь.


— Саул, мне нужно отойти.

— Господи, вы сами хоть поняли, что сказали? Вы сравнили меня с Расти Эггерсом.

— Ваш иск — чушь собачья.

— Эггерс не остановится, Хестер. — Саул Штраус положил ладонь ей на руку. — Хаос, разруха и нигилизм. Вы же это понимаете, верно? В сущности, ему нужна анархия. Он стремится уничтожить все, чем дорожим мы с вами.

— Мне пора, Саул.

Хестер сняла с лацкана микрофон. За кулисами ее поджидала продюсерша Эллисон Грант. Сделав невозмутимое лицо, Хестер спросила:

— Ко мне кто-то пришел?

— Вы про красавца-великана в форме шефа полиции?

— Милый, да? — не сдержалась Хестер.

— Добро пожаловать в город «Сплошные мышцы». Население: один человек, ваш гость.

— Где он?

— Я отвела его в зеленую.

В каждой телестудии есть так называемая зеленая комната, где гости дожидаются выхода в эфир. По некой загадочной причине стены этих комнат всегда выкрашены в любой цвет, кроме зеленого.

— Как я выгляжу? — спросила Хестер.

Эллисон осмотрела ее столь внимательно, что Хестер забеспокоилась, не станут ли проверять ей зубы, как это принято при покупке лошади.

— Умный ход.

— Вы о чем?

— Макияж, прическа. Правильно сделали, что пригласили его зайти сразу после эфира.

— Да? — Разгладив юбку делового костюма, Хестер вышла в коридор. Стены зеленой комнаты были увешаны постерами телехитов и портретами ведущих, включая фотографию Хестер, сделанную три года назад. На ней Хестер, сложив руки, смотрела куда-то в сторону. У нее был неприступный вид. Когда она вошла в комнату, Орен стоял спиной к двери и разглядывал ее портрет. — Что скажешь? — спросила Хестер.

— Теперь ты выглядишь более чувственно, — ответил Орен не оборачиваясь.

— Чувственно?

— Слова вроде «симпатично» или «красиво» тебе не подходят. — Он пожал плечами.

— «Чувственно» меня вполне устраивает, — сказала она. — «Чувственно» я с руками оторву.

Орен обернулся — с такой милой улыбкой, что милее некуда. Эта улыбка пробрала Хестер до самых пяток.

— Рад тебя видеть.

— Я тоже рада, — отозвалась Хестер. — Прости за ту ситуацию с Наоми.

— Дело прошлое, — сказал Орен. — Думаю, тебя задело покрепче, чем меня.

Так и было. Когда выяснилось, что исчезновение Наоми — всего лишь розыгрыш, Хестер подняли на смех в Сети. Ее враги — в Интернете у любого есть враги — наслаждались ее ошибкой. Когда она двумя днями позже прокомментировала неоднозначный приговор по нарушению избирательного законодательства, вынесенный в Калифорнии, человек десять «твиттер-психов» (Хестер называла их именно так) злобно набросились на нее: «Постойте, не она ли решила, что детский розыгрыш — это дело государственной важности?» Вот как теперь обстояли дела для обеих сторон (да, она уже ненавидела эту фразу — «для обеих сторон»): если в прошлом человек допустил ошибку — и не важно, как давно это было, — ее обязательно припомнят, чтобы свести на нет правомерность любого довода. Как будто внимания заслуживают лишь люди с безупречной репутацией.

— Она сбежала снова, — сказал Орен.

— Наоми?

— Да. Ко мне приходил ее отец. Утверждает, что на сей раз дело серьезное.

— Что будешь делать?

— А что я могу сделать? Оповестил всех по рации. Если мои парни ее заметят, будут иметь в виду. Но по всем признакам она пустилась в бега.

— Представляю, каково ей пришлось в последние дни.

— Да. Меня это тоже тревожит.

У Хестер все еще оставались вопросы по поводу всей этой истории с Наоми — в частности, почему Мэтью настаивал, чтобы она вмешалась? Но когда все выяснилось, Мэтью не стал откровенничать. Отделался пустой отговоркой: мол, беспокоился за одноклассницу.

— Так что тебя сюда привело? — спросила она.

— По-моему, прошло уже достаточно времени.

— Не поняла?

— Ты сказала, чтобы я не торопился звонить. Чтобы не казалось, что я места себе не нахожу.

— Да, так и сказала.

— И поскольку я в какой-то степени человек старой закалки, приглашаю тебя на ужин по-старомодному.

— Ого.

— Лично.

— Ого.

— Потому что не нашел телефона с дисковым циферблатом. Таких сейчас нигде нет.

— Ого.

— По-моему, все идет как надо. — Он снова улыбнулся.

— Мне что, снова сказать «ого»?

— Нет. Пожалуй, суть мне ясна. Ну так что, поужинаем как-нибудь?

— Наверное, я должна сделать равнодушное лицо и сослаться на то, что у меня дел невпроворот и нужно свериться с расписанием.

— Ого, — сказал Орен.

— Да, Орен. Я с тобой поужинаю. С огромным удовольствием.

— Значит, завтра?

— Завтра в самый раз.

— В семь?

— Я закажу столик, — сказала она.

— Галстук понадобится?

— Нет.

— Вот и хорошо.

— Вот и славно.

Молчание.

Он шагнул вперед, словно собирался ее обнять, но передумал. Неловко взмахнул рукой и сказал:

— Тогда до свидания.

Прошел мимо и вышел из комнаты. Хестер проводила его взглядом.

Вот именно. Хестер едва сдержалась, чтобы не запрыгать от радости. Красавец-великан.

Глава четырнадцатая

Расти Эггерс выключил телевизор и театральным жестом швырнул пульт на белый диван.

— Это всего лишь дурацкий иск.

Гэвин Чеймберс кивнул. Они только что смотрели передачу Хестер Краймштейн: интервью с Саулом Штраусом. Дело было в элегантном бело-хромовом пентхаусе Расти с окнами во всю стену — в соответствии с замыслом проектировщика этого небоскреба. Из окон открывался великолепный вид на Манхэттен — до горизонта, такой, что дух захватывало. В первую очередь из-за того, что небоскреб стоял не на Манхэттене, а в нью-джерсийском Хобокене и смотрел на город, а не терялся среди других высоток. У ньюйоркцев, живущих на берегу Гудзона, тоже неплохой вид на Нью-Джерси. Но у жителей Нью-Джерси с другого берега реки вид на Нью-Йорк открывается такой, что впору придерживать челюсть. Вечером (то есть сейчас) в Гудзоне отражались огни прибрежных зданий и река выглядела как россыпь бриллиантов на черном бархате.

— Судья не даст этому делу ход, — продолжил Расти. Тон у него был чрезвычайно уверенный. Расти всегда говорил чрезвычайно уверенным тоном.

— Не сомневаюсь, что вы правы, — согласился Гэвин Чеймберс.

— По-моему, в этой передаче Хестер Краймштейн выглядела весьма неплохо, — сказал Расти.

— Это так.

— Играла по-честному. Осадила Штрауса, когда он начал нести чушь.

— Да.

— Но он не отступится, верно?

— Саул Штраус? — Гэвин Чеймберс покачал головой. — Нет, не отступится.

— Вы с ним знакомы, да?

— Да.

— Служили вместе.

Верно. Они были сослуживцы. Морпехи. Целую жизнь тому назад. Саул Штраус всегда вызывал у Гэвина восхищение. Упрямый смельчак-забияка с единственным недостатком: Штраус почти всегда принимал неверные решения.

— Давно вы его видели?

— Очень давно.

— Тем не менее, — сказал Расти, — вы с ним были братьями по оружию. Это крепкие узы.

Гэвин промолчал.

— Как думаете, у вас получится с ним поговорить?

— Поговорить?

— Убедить его, что пора сдать назад.

Гэвин помнил, что Саул Штраус — человек с активной жизненной позицией. Сентиментальный пассионарий, «зеленый» до мозга костей, живущий в воображаемом мире. Не исключено, что сыроед. Короче говоря, «возьмемся за руки, друзья». Однако, когда речь заходила о Расти Эггерсе, в разглагольствованиях Саула и ему подобных все громче звучала истерическая нотка. Это опасно.

— Не выйдет, — сказал Гэвин.

— Значит, Штраус и впрямь меня ненавидит?

И Гэвин Чеймберс, и Саул Штраус выросли в семьях со смешанными политическими взглядами. Отцы их были консерваторами, матери — сторонницами либерализма. Гэвин пошел по стопам своего старика, а Саул был самым что ни на есть маменькиным сынком. В прошлом они воодушевленно спорили: Гэвин утверждал, что Саул наивен и сентиментален, а тот в ответ обзывал его бездушным дарвинистом. Но эти дружеские разговоры остались в далеком прошлом.

— Он превратился в фанатика, — сказал Гэвин.

— Это я уже понял, — кивнул Расти.

— Угу.

— Ваш друг Саул и я… В чем-то мы очень похожи. Мы оба считаем, что современным миром правят мошенники. Оба уверены, что это не на руку американской нации. Оба знаем: чтобы исправить ситуацию, сперва нужно перевернуть все вверх дном.

Расти Эггерс смотрел в окно. Он был парень из Нью-Джерси, вдоль и поперек: родился в Ньюарке, в районе Айронбаунд. Семья была бедная (отец — украинец, мать с Ямайки). Расти Эггерс ходил в мужскую подготовительную школу Святого Бенедикта в самом сердце города, на бульваре Мартина Лютера Кинга. По результатам учебы его взяли в Принстонский университет — потому-то он и не стал уезжать из родного штата, перебираться на другой берег реки. Конечно, ему нравился вид из окна. Поезда и паромы могли доставить его в центр города или на Уолл-стрит меньше чем за полчаса. Репутация Расти во многом была связана с Нью-Джерси — как ему нравилось говорить, репутация с тремя «С»: немного Спрингстина, немного Синатры, немного Тони Сопрано. Расти был парнем грубоватым, но симпатичным. Горожанином, но человеком, заслуживающим доверия. Он был похож на огромного плюшевого медведя с копной ржаво-рыжих волос (такой цвет называют «расти», отсюда и прозвище). Кожа у него была достаточно светлой, чтобы сойти за белого, и достаточно темной, чтобы расисты, обняв его, могли заявить: вот, смотрите, никакие мы не расисты.

К тому же Гэвин Чеймберс знал, что Расти Эггерс — человек выдающегося ума. Единственный ребенок в дружной семье, Расти получил в Принстоне две степени: по философии и политологии. Первые деньги он заработал, придумав настольную игру «Политическая угадайка», основанную на личных впечатлениях пополам с крупицами фактической информации. Дела пошли как по маслу, но однажды водитель тягача, закинувшись пригоршней амфетаминов, чтобы не выбиться из людоедского расписания, пробил разделительное заграждение на платной автодороге Нью-Джерси и лоб в лоб столкнулся с машиной, где находилась семья Эггерсов. Отец и мать Расти погибли на месте. Расти получил серьезные травмы и два месяца был прикован к больничной койке. В тот вечер он был за рулем, и, хотя в трагедии не было ни капли его вины, Расти мучился от угрызений совести: он-то выжил. Отдав швартовы, он уплыл в океан зависимости от обезболивающих, где попал в бурю клинической депрессии. Какое-то время его порядком штормило.

Пожалуй, эти жуткие три года лучше не вспоминать.

Хотя некоторые утверждают, что Расти до сих пор не полностью вышел из того мрачного периода, он, хромой по сей день, в итоге восстал, словно феникс из пепла, с помощью старых друзей, Дэша и Делии Мейнард. Расти — как и многие в подобной ситуации — скажет, что сам вытащил себя из болота, потянув за волосы. Но на самом деле его вытащили Мейнарды, и тянули они изо всех сил. С помощью Дэша Расти Эггерс стал одним из самых почитаемых гуру саморазвития на телевидении. Благодаря этой славе и благосклонности электората он — говоря его словами, «абсолютно независимый кандидат» — два года назад одержал полную победу на выборах в сенат США.

Партии — это в играх, а не в политике. Таков был его девиз.

Теперь же, подобно всем политическим выскочкам — от Обамы до Трампа, — Расти Эггерс пробрался в начало очереди, нацелился на высочайший пост в стране и вполне преуспевал в этом начинании.

Стоя спиной к Гэвину, все еще глядя в окно, Расти спросил:

— Как они поживают?

Вопрос относился к Мейнардам.

— Отлично, если не считать некоторого давления извне.

— Не сомневаюсь, что вы решите этот вопрос. — Интерьер пентхауса был в меру скромным, никакого золота или мрамора. Минимализм в белых тонах. Тон интерьеру задавал вид из огромных окон. — Спасибо за помощь, Гэвин.

— Я выставлю вам счет.

— Да, но, насколько мне известно, вы больше не занимаетесь оперативной работой.

— Занимаюсь, — сказал Гэвин, — но редко. Сенатор?

Расти нахмурился:

— Незачем так меня называть. Мы слишком давно знакомы.

— Я бы предпочел такое обращение.

— Как вам угодно, полковник, — ответил Расти, тонко улыбнувшись.

— Насколько вам известно, я не только шеф службы безопасности. Я еще и адвокат.

— Да, я в курсе.

— Практика у меня небольшая, — продолжил Гэвин, — но лицензия имеется. Так что все слова моих клиентов, включая вас, подпадают под категорию адвокатской тайны.

— Я и без того вам доверяю. Сами знаете.

— Тем не менее такая защита у вас тоже есть. Юридическая защита. Мне хотелось, чтобы вы это знали. Да, я ваш надежный друг, но по закону не имею права пересказывать кому-то ваши слова.

Расти Эггерс с улыбкой обернулся:

— Вы же знаете, что понадобитесь мне в кабинете министров?

— Дело не в этом.

— Советник по национальной безопасности. А то и министр обороны.

Отставной полковник Гэвин Чеймберс, бывший морпех, изо всех сил сдерживал волнение, но все же он был живой человек. При мысли о министерской должности у него закружилась голова.

— Ценю ваше доверие.

— Вы его заслужили.

— Разрешите вам помочь, сенатор?

— Вы уже помогаете.

— Дело в том, что до меня дошли слухи…

— Это всего лишь слухи, — сказал Расти.

— В таком случае почему я стерегу Мейнардов?

— Вы знакомы с теорией подковы? — Расти снова повернулся к нему.

— Что за теория?

— Принято считать, что в политике правое и левое крыло — две параллельные прямые. Одна проходит справа, а другая, как вы понимаете, слева. Они не пересекаются. Это противоположные полюса. Но по теории подковы этих двух прямых не существует. Есть одна кривая в форме подковы — с двумя вершинами, справа и слева, и эти вершины не так уж далеки друг от друга. Ближе, чем точки в центре подковы. Некоторые даже утверждают, что речь здесь идет не о подкове, а скорее о круге, где крайние точки — левая и правая — сливаются воедино, являя собой тиранию в той или иной форме.

— Сенатор?

— Да?

— Я тоже изучал политологию.

— Значит, вы понимаете, что я пытаюсь сделать. — Расти подошел ближе, он морщился, когда наступал на больную ногу. После того ужасного вечера нога причиняла ему немало неудобств. — По большей части американцы находятся, так сказать, в центре подковы. Кто-то склоняется влево, кто-то вправо. Эти люди меня не интересуют Они прагматики, а прагматик способен передумать. Избиратели считают, что президент должен взывать к этой массе. К тем, кто находится в центре. У нас примерно полстраны правых, полстраны левых, так что нужно работать с серединой. Но я выбрал другой путь.

— Не понимаю, как все это относится к Мейнардам, — сказал Гэвин.

— Я — следующая ступень эволюции нашей политической культуры, подверженной вспышкам гнева и одержимой социальными сетями. Если хотите, высшая ступень. Человек, который уничтожит существующее положение вещей. — Глаза Расти горели огнем. Он мечтательно улыбался. В комнате никого не было, но Гэвину показалось, что он слышит крики миллионной толпы. — Вот в чем дело. Если мои враги решат, что у моих близких друзей Дэша и Делии есть какой-то — любой — компромат на меня, они ни перед чем не остановятся, лишь бы его заполучить. Ни перед чем.

— То есть вы затеяли все это, чтобы защитить близких друзей от вероятного нападения?

— А что, в это так трудно поверить? — (Скроив гримасу, Гэвин приблизил кончик указательного пальца к кончику большого, чтобы показать, что у него есть небольшие сомнения на этот счет.) Расти рассмеялся. Смех у него был заразительный. Очаровательный. Обезоруживающий. — Я познакомился с Делией еще во время учебы в Принстоне. Вы об этом знаете?

Разумеется, Гэвин об этом знал. Он знал всю эту историю. На первом курсе Расти с Делией встречались, но разошлись после летней практики в Капитолии (тогда они работали на демократов). Делия влюбилась, а потом вышла замуж за другого практиканта — многообещающего документалиста по имени Дэш Мейнард. Как ни странно, тогда-то Расти и познакомился с Дэшем — в округе Колумбия, во время летней практики у демократов.

Тогда-то все и началось.

— Мейнарды знают обо мне больше, чем кто-либо другой, — сказал Расти.

— Например?

— Ой, ничего такого ужасного. Никакой серьезной грязи. Но в те времена Дэш все записывал. Все без исключения. Закулисные разговоры. Частные сборища. Повторяю, ничего особенного, но на этих записях обязательно найдутся моменты, способные сыграть на руку моим врагам, понимаете? Например, я нагрубил гостю передачи, отчитал сотрудника, взял даму за локоток — да что угодно.