Глава одиннадцатая

— Да.

Пять пальцев

— Но разве он утром не присылал орхидеи?

В двенадцать ночи в первое воскресенье каждого месяца я звонил Хеме в ее бунгало. В Аддис-Абебе было уже семь утра понедельника. Тарифы в это время суток были самые низкие, но, поскольку у аппарата собирались Алмаз, Гебре, а порой заходила и матушка, разговор получался длинный и все равно выходило дорого. С тех пор как Хема приняла ребенка Менгисту, — извините, товарища Менгисту, — мы больше не опасались, что тайная полиция нас подслушивает, кроме того, полиции хватало настоящих врагов. Менгисту Хайле Мариам, генеральный секретарь Совета крестьян и рабочих, председатель Военно-административного совета социалистической Эфиопии, пожизненный главнокомандующий Вооруженными силами демократических народов Эфиопии, руководитель Бюро вооруженного сопротивления империалистической агрессии в Тиграе и Эритрее, выбрал марксизм албанского образца. У представителей высшего и среднего классов — и даже кое у кого из бедноты — конфисковали дома и отобрали земли. Но надо отдать должное Менгисту, и в особенности его жене: лекарства и медоборудование проходили таможню без задержки, и никому давать на лапу не приходилось.

Набирая в то воскресенье номер Хемы, я представлял себе, как вся моя семья из Миссии с чашками кофе в руках поглядывает на часы, дожидаясь звонка с континента, которого никто из них не видел. Трубку сняла Алмаз, рядом с ней стоял Гебре, голоса у обоих были смущенные и застенчивые. Эта часть разговора состояла из повторяющихся «как поживаешь?» и «у тебя все хорошо?» — должны же были мои крестные убедиться, что я жив-здоров. Мне сообщили, что за меня молятся и постятся.

— Присылал, — со вздохом говорю я. — А теперь он шлет розы.

— Молитесь о скорой встрече, и дай вам Бог здоровья и благополучия, — сказал я.

Матушка, напротив, говорила живо и непосредственно, будто мы столкнулись с ней в коридоре у ее кабинета.

Мама расплывается в мечтательной улыбке — мысленно она уже выбирает асо эби[13] и набрасывает список гостей, которых пригласит на свадьбу. Оставив ее наедине с цветами и мечтами, я ухожу к себе в комнату. Никогда прежде моя спальня не казалась мне такой безжизненной, как сейчас.

Я доложил Хеме о своей первой встрече с Томасом Стоуном. Она выслушала меня молча, хотя, наверное, улыбалась, когда я расписывал ей, как вломился к Стоуну в квартиру. Я ничего не приукрашивал, не старался понравиться, ведь, наверное, Стоун давно перестал быть в ее глазах пугалом, мы-то уже не маленькие. Рассказывая ей о закладке, которую в качестве визитки оставил у отца на столе, я по ее молчанию понял, что она ничего не знает про книгу, оказавшуюся у Шивы. Я подозревал (и матушка впоследствии подтвердила подозрения), что Хема в свое время постаралась изгнать книгу Стоуна из обихода Миссии, дабы она ни в коем случае не попала ко мне или к Шиве.

— Я ужинал с Томасом Стоуном, Ма. Впервые за целый год отведал инжеры.

Вернувшись домой вечером, Айюла ощупывает розы, фотографирует и собирается выложить фото в сеть, когда я в очередной раз напоминаю, что у нее есть бойфренд, который уже месяц числится пропавшим без вести. Ей следует скорбеть и носить траур.

Хема опять смолкла, когда узнала, что именно Гхош просил меня передать Стоуну, и я услышал, как она сморкается. Я спросил про закладку и письмо. Она про них ничего не знала.

— Может, Шива в курсе? — спросил я. — Можно мне с ним поговорить?

Айюла надувается.

Она позвала его — совсем как в детстве, — и меня охватила ностальгическая печаль, я чуть не заревел. Я услышал далекий голос Шивы, судя по эху, он доносился из детской. Пока я ждал, Хема спросила матушку про закладку и получила отрицательный ответ.



— Как долго я должна постить грустную тягомотину?

Общаться с Шивой по телефону всегда было нелегко. У него все отлично, операции на фистулах проходят удачно, нет, он ничего не знает про пропавшее письмо.

— Шива, а ты помнишь закладку и упоминание о письме?

— Можно вообще ничего не постить.

— Да.

— Но, говоришь, никакого письма в книге не было?

— Письма не было.

— Нет, скажи, как долго?

— А как книга попала к тебе, Шива?

— Гхош дал.

— Наверное, год.

— Когда?

— Перед смертью. Он о многом хотел со мной поговорить, и об этом тоже. По его словам, он взял книгу в бунгало Стоуна в день, когда мы родились. Он сохранил ее. Для меня.

— Да ты шутишь?!

— И тогда ты впервые увидел книгу и фото Стоуна?

— Да.

— Если не выдержишь, тебя сочтут жалким подобием человека.

— А Гхош упоминал о письме, которое Стоуну написала сестра Мэри Джозеф Прейз — наша мама?

Айюла вглядывается в меня: вдруг я уже записала ее в жалкое подобие человека? В последнее время я не знаю ни что делать, ни даже что думать. Феми везде меня преследует, без спроса вторгаясь в мои мысли. Оставил бы он меня в покое! Словами — манерой выражаться — и красотой он выделяется на фоне остальных. А еще Айюлино поведение… Первые два раза она хотя бы плакала.

— Нет, не упоминал.

— Он говорил, почему передает книгу тебе?

— Нет.

Розы

— А когда ты увидел закладку и узнал про письмо, ты не вернулся и не спросил его?

— Нет.

Не спится. Я лежу в постели, ворочаясь с боку на бок. То включу кондиционер, то выключу. В итоге встаю и выбираюсь из комнаты. В доме тишина. Домработница спит. Я пробираюсь в гостиную: кажется, цветы своей красотой рассеивают даже ночную тьму. Я подхожу к розам и касаюсь лепестков. Отрываю один. Потом еще один. И еще. Медленно текут минуты, а я стою в ночнушке и обдираю цветок за цветком, пока все лепестки не оказываются у моих ног.

Я вздохнул. Как растормошить человека? Спросил мягко:

— Почему нет?

Утром я слышу мамины вопли: они врываются в мой сон, тянут на поверхность сознания. Я откидываю одеяло и выскакиваю в холл. Дверь в Айюлину комнату распахивается, следом за мной сестра несется вниз по лестнице. Похоже, у меня разболится голова. Накануне ночью я разодрала два прекрасных букета, и теперь мама стоит у их останков, уверенная, что кто-то вломился к нам в дом.

— Если бы он хотел, чтобы письмо оказалось у меня, он бы мне его отдал.

— А почему ты отдал книгу мне, Шива?

— Чтобы она оказалась у тебя.

В гостиную влетает домработница.

Шива говорил совершенно ровно, спокойно. Интересно, уловил ли он раздражение в моем голосе? Шива был прав: либо никакого письма не существовало, либо оно попало к Гхошу, а у того нашлись причины его уничтожить.

Я был готов попрощаться. Уж кто-кто, а брат не будет приставать ко мне с расспросами о здоровье и о том, как мне живется. Его вопрос застал меня врасплох:

— Мэм, парадная дверь до сих пор заперта! — жалобно сообщает она моей маме.

— Как у вас обстоят дела с операционными?

Он желал знать, как они распланированы, далеко ли автоклавная и раздевалка, имеется ли у каждого отдельная раковина или все моют руки вместе? Я подробно рассказал.

— Тогда… кто мог… ты?! — обрушивается на нее мама.

Воспользовавшись паузой, он снова удивил меня:

— Когда ты вернешься домой, Мэрион?

— Нет, мэм, я ни за что бы так не сделала.

— Понимаешь, Шива… у меня еще четыре года резидентуры. Не знаю, миновала ли для меня опасность, если так, то где-то через год я бы приехал… А почему бы тебе не приехать сюда?

— А ваши операционные я смогу посмотреть?

— Тогда как это случилось?

— Разумеется. Я все организую.

— Отлично. Я приеду.

Трубку взяла Хема. Ей хотелось поболтать, и она долго меня не отпускала. Слушая ее мелодичный голос, я словно вернулся обратно в Миссию, к телефону под фотографией Неру, к портрету Гхоша, который осенял то место, где он провел столько часов.

Если сейчас же не вмешаюсь, мама решит, что это домработница, и уволит ее. В конце концов, кто еще мог разодрать букеты? Я кусаю губы, а мама разносит съежившуюся девушку — у той косички с бусами трясутся вместе с телом. Нагоняй она не заслуживает, и я понимаю, что должна сказать правду. Но как объяснить чувство, которому я поддалась? Нужно признаться, что ревную Тейда?

Когда я повесил трубку, меня охватило отчаяние: я снова очутился в Бронксе — голые стены, одинокая картинка с «Экстазом святой Терезы»… Мой пейджер, доселе молчавший, запищал, его шнурок ярмом давил мне шею… Но ведь я радовался своей жизни раба-хирурга, нескончаемой работе, экстренным случаям, морю крови, гноя и слез, в котором без остатка растворилась моя личность. Изнурительный труд стирал грани, я чувствовал себя американцем, у меня не было времени вспомнить о доме. Через четыре недели я опять позвоню в Миссию. Интересно, Хеме мои звонки тоже нелегко даются?

— Я букеты испортила, — говорит вместо меня Айюла.

В письме, которое последовало за телефонным разговором, Хема сообщала, что переговорила с Бакелли, Алмаз и даже с В. В. Гонадом, но никто из них не слышал, чтобы сестра Мэри или Гхош оставили какое-то письмо. Она написала также, что Шива подал заявление на визу, но чиновники тянут время, требуют, чтобы он предоставил справку об отсутствии долгов перед Эфиопией, причем не только у него, но и у меня. Надо будет ему напомнить, чтобы не опускал рук. Между строк я прочел, что Шива охладел к идее поездки.

Я написал Томасу Стоуну, что судьба письма сестры Мэри Джозеф Прейз осталась невыясненной. В ответном письме он поблагодарил меня за старание.

Мамин гневный спич обрывается на полуслове.



— Но… зачем?

В последующие четыре года Томас Стоун то и дело появлялся в моем поле зрения — то проводил конференции, то показательные операции, демонстрируя мастерство и знание предмета. На его стороне было доскональное знакомство с литературой и многолетний опыт. Я предпочитал общаться с ним по работе, а не в ресторане. Ко мне он, похоже, испытывал похожее чувство, не звонил и на ужин не приглашал.

— Вчера вечером мы поссорились. Ну, мы с Тейдом. Он меня подначил, и я испортила его букеты. Надо было сразу их выкинуть. Простите.

Я приезжал в Бостон на три отдельные стажировки, каждая продолжительностью в месяц: пластическая хирургия, урология и трансплантология. В последний свой приезд мне довелось работать со Стоуном, и работы оказалось больше, чем я мог себе представить. Вот тут он пригласил меня на ужин, но я отказался, так как мне редко удавалось вырваться из отделения интенсивной терапии раньше девяти вечера.

Она знает. Айюла знает, что это я сделала. Я не поднимаю глаз, рассматривая лепестки на полу. Почему я не убрала их? Я ведь ненавижу бардак. Мама качает головой, пытаясь осмыслить услышанное.

К 1986-му, пятому году моей стажировки, я стал главным врачом-резидентом в Госпитале Богоматери, ассистентом Дипака, и готовился к экзамену на сертификат. Мне даже начала нравиться трудоемкая, занимающая годы американская система подготовки хирургов, и чем ближе был берег, тем больше достоинств я в ней находил. Технически я был готов провести любую крупную операцию общей хирургии и знал свои сильные и слабые стороны. В Госпитале Богоматери я повидал все и, что еще важнее, понял, какого ухода требует тот или иной пациент до и после операции и на отделении интенсивной терапии.

— Надеюсь… перед ним ты извинилась?



В том же 1986-м мой брат сделался знаменит — Дипак показал мне статью в «Нью-Йорк таймс». Я был потрясен, увидев фотографию Шивы, зеркальное отражение себя самого, только стрижка короткая, почти «ежик», и нет седины на висках. Откуда-то из глубины поднялась горечь, ожила боль, обида. И зависть, да. Шива забрал у меня мою первую и единственную любовь, надругался над ней. А теперь о нем кричат заголовки газет, моих газет. Я жил по правилам, старался поступать по совести, а он пустил все правила побоку, и вот что из этого вышло. Как мог Господь допустить такую несправедливость? Признаюсь, прошло некоторое время, прежде чем я нашел в себе силы прочитать статью.

— Да, мы уже помирились.

Если верить газете, Шива стал всемирно известным экспертом и ведущим защитником женщин с вагинальной фистулой. Он был тем гением, без которого кампания по профилактике ПВС, «весьма далекая от традиционного западного подхода», была бы невозможна. «Нью-Йорк таймс» поместила цветную фотографию плаката «Пять упущений, ведущих к фистуле». На плакате была изображена ладонь с пятью растопыренными пальцами — готов поклясться, рука Шивы, — на ладони сидела женщина — неужели штатная стажерка?

Домработница уходит за метлой, чтобы смести следы моей ярости.

Плакат распространялся по всей Африке и Азии на сорока языках и был понятен даже деревенским повитухам. Пять пальцев — пять упущений. Первое — раннее замужество; второе — необращение к докторам до родов; третье — патологические роды, при которых головка младенца застревает в родовом канале и наносит травму, чтобы не допустить этого, необходимо кесарево сечение; четвертое — малая доступность медицинских центров, где кесарево сечение могли бы выполнить. Если мать выжила (ребенок — никогда), то ее муж и родственники допускают пятое упущение — выгоняют из дому женщину с фистулой между пузырем и вагиной или между вагиной и прямой кишкой, поскольку от нее плохо пахнет. Очень часто дело кончается самоубийством.

Мы с Айюлой случившееся не обсуждаем.

«Но женщины находят помощь у Шивы Прейз-Стоуна, — возглашала статья. — Они добираются до него на автобусе, если их не выкидывают вон попутчики, на осле или пешком. В руке они сжимают клочок бумаги, на котором написано по-амхарски МИССИЯ, или ФИСТУЛА, или просто СТОУН».

Шива Стоун — не дипломированный врач, а «искусный целитель, обученный матерью-гинекологом».

Позвонив Хеме в следующий раз, я попросил ее поздравить от меня Шиву.

Отец

— Ма, — сказал я, — а тебе не кажется, что тебя несправедливо обошли? Без тебя Шива никогда бы не достиг таких высот.

— Нет, Мэрион. Это целиком его заслуга. Меня операции на фистуле никогда особо не привлекали. Но они в самый раз для чистосердечного и целеустремленного Шивы. Необходимо уделять больной повышенное внимание до, во время и после операции. Ты бы видел, сколько времени он тратит на каждую пациентку, как стремится всесторонне проанализировать конкретный случай.

Однажды он навис надо мной, буквально захлебываясь от злости. Он уже потянулся за жезлом, но вдруг сгорбился и, падая на пол, ударился головой о журнальный столик из толстого стекла. Кровь у него оказалась куда ярче, чем мы видели по телевизору. Я опасливо поднялась, Айюла вылезла из-за дивана, за которым пряталась. Мы стояли над ним, впервые оказавшись выше. Мы смотрели, как из него вытекает жизнь. Через какое-то время я разбудила маму от золпидемового[14] сна и сказала, что все закончилось.

Шива придумал и изготовил в своей мастерской новые инструменты и разработал новые методы. Трудами матушки-распорядительницы был основан особый фонд, которому позарез нужны деньги, и статья объявляла сбор средств. Матушка вознамерилась построить новый корпус исключительно для женщин с фистулой.

— У Шивы все распланировано на годы вперед. Новое здание будет иметь форму буквы У, два крыла сойдутся там, где находится Третья операционная, добавятся еще две операционные и общая предоперационная для асептической обработки рук.

С тех пор прошло десять лет, и сейчас мы должны устроить ему торжественные поминки. Если не устроим, придется отвечать на трудные вопросы, а так-то сбивать окружающих с толку мы умеем здорово.

Поздним вечером я перечитал «Нью-Йорк таймс», и у меня засосало под ложечкой. Статью пронизывало нескрываемое восхищение Шивой, журналистка отбросила бесстрастный тон, поскольку человек заинтересовал ее даже больше, чем тема. Завершалось славословие высказыванием Шивы: «Моя задача проста. Я штопаю дырки».

Но ты их также и делаешь, Шива.

— Может, провести поминки дома? — предлагает мама, когда наш лицемерный оргкомитет собирается в гостиной.



Я тоже кое-чего добился, хотя мой успех и не был столь шумным, — сдал письменный экзамен на сертификат хирурга, а через пару недель пришла пора отправиться в Бостон в гостиницу «Коплей Плаза» на устный экзамен. Полтора часа перед экзаменаторами — и я вышел триумфатором.

— Мало пышности, — качает головой тетя Тайво. — Мой брат заслуживает торжества.

День выдался на загляденье. За сверкающим прудом серела на фоне безмятежного голубого неба каменная громада церкви Христианской науки. Пять лет я дни и ночи проводил в больнице, не видя ни неба, ни солнца. Вот сейчас на радостях брошусь в воду прямо в одежде, издавая ликующие вопли! Или лучше съесть на солнышке мороженое, глядя на игру света в воде?

Я планировал отправиться в аэропорт и ближайшим рейсом улететь обратно в Нью-Йорк. Но мне попался таксист-эфиоп, я заговорил с ним на его языке, и мне пришла в голову другая мысль. Знает он ресторан «Царица Савская» в Роксбери? Да, знает. И почтет за честь отвезти меня туда.

В аду-то ему точно пышное торжество обеспечили! Айюла закатывает глаза, жует жвачку и отмалчивается. Тетя Тайво периодически бросает на нее встревоженные взгляды.

— Меня зовут Месфин, — представился он, улыбаясь мне из зеркала заднего вида.

— Моя фамилия Стоун, — отрекомендовался я и пристегнул ремень безопасности. Хотя в этот день ничего плохого со мной произойти просто не могло.

— Тетя, где вы хотите провести поминки? — интересуюсь я с ледяной вежливостью.

— В Лекки[15] есть отличное место. — Тетя Тайво называет его, и у меня перехватывает дыхание. Сумма, которую она предложила внести, не покроет и половины расходов. Тетя, конечно, надеется, что мы используем деньги, которые оставил он, а она покрасуется перед друзьями, повыпендривается, напьется шампанского. Он ни единой найры не заслуживает, но мама хочет соблюсти внешние приличия, поэтому соглашается. Вот переговоры закончены — тетя Тайво откидывается на спинку дивана и улыбается.

Глава двенадцатая

— Ну что, девочки, встречаетесь с кем-нибудь?

Переезд царицы

Улица начиналась с автомобильного кладбища, окруженного высокими стенами с колючей проволокой поверху, вылитая тюрьма Керчеле. За воротами спала здоровенная цепная собака. Затем потянулись незастроенные участки, густо присыпанные золой и сажей. Месфин, похоже, направлял свою машину к одинокому зданию в конце улицы, которого не коснулось тление, поразившее все вокруг. Подъездной путь к зданию брал начало с самой середины дороги, словно именно здесь в асфальтоукладчике кончился асфальт и хозяин дома решил взять дело в свои руки. Плоская черепичная крыша была желтая. Ступени, перила, столбы веранды, двери и даже водостоки также были канареечного цвета. В углу веранды высилась колонна некрашеных колесных ступиц. У входа стояли четыре желтых такси.

От запаха перебродившего меда у меня, как у собаки Павлова, потекли слюнки. Суровый сомалиец встретил нас у входа и проводил в зал, полдюжины ступенек вниз. Шесть человек обедало за складными столиками, поместилось бы еще два раза по столько. Деревянный пол покрывала свежескошенная трава, совсем как в ресторанах Аддис-Абебы.

Мы помыли руки и сели. Немедленно появилась полная женщина, поклонилась, пожелала нам доброго здоровья, поставила на стол перед нами воду и два стаканчика с золотистым теджем. Роговица ее левого глаза была молочно-белая. Месфин сказал, что ее зовут Тайиту. Затем женщина помоложе принесла поднос инжеры вместе с щедрыми порциями баранины, чечевицы и курятины.

— Видишь? — Месфин посмотрел на часы. — Я здесь поем быстрее, чем заправлю машину. И дешевле.

Я набросился на еду, словно изголодавшийся. Нью-йоркская официантка, рассказавшая мне о ресторане «Царица Савская», оказалась права — еда была настоящая.

Немного позже в боковое окно, выходившее на покатый двор, я увидел белый «шевроле-корветт». Из авто показались стройные ноги на высоких каблуках. Кожа цвета кофе с молоком, лак на ногтях того оттенка, который Би-Си Ганди прозвал «зашибенно красным». Откуда-то выскочил козленок и запрыгал перед хозяйкой машины.

Вскоре осторожно, чтобы не сломать каблуки, роскошная эфиопка спустилась по лестнице и сказала через плечо сомалийцу:

— Почему этот болван выпускает козленка в это время? Неровен час, я его перееду.

В ее светло-каштановых волосах мерцали красные прожилки, задорная асимметричная прическа открывала шею. На ней был красно-коричневый жакет в полоску, белая блузка и юбка.

Царица — ибо это, несомненно, была она — поклонилась нам и направилась в свой кабинет возле кухни, но внезапно замерла, повернулась на месте и уставилась на меня. Я в костюме, узел галстука ослаблен — неужели у меня неподобающий вид? Через Госпиталь Богоматери прошли все народы, и никому из пациентов или персонала не пришло в голову, что я — какой-то другой. А теперь вся прочая публика в ресторане последовала ее примеру, и я опять почувствовал себя фаранги.

— Хвала Господу и сыну его! — Царица прижала ладони к щекам и сдвинула на лоб темные очки, глаза у нее были широко открыты от изумления. Насмешка на лице ее сменилась радостью, улыбка обнажила идеально белые и ровные зубы.

Я обернулся — может быть, она обращается к кому-то другому?

— Дитя, ты не узнаешь меня? — Она подошла ближе, меня окутал аромат розового масла.

Я недоуменно вскочил на ноги.

— Я каждый день молюсь за тебя, — сказала она по-амхарски. — Неужели я так изменилась?

Я смотрел на нее сверху вниз. Когда мы впервые встретились, она уже стала матерью, а я еще был мальчишка.

— Циге? — выдавил я растерянно.

Она кинулась ко мне, расцеловала меня в обе щеки, отодвинулась, чтобы получше меня рассмотреть, и опять стиснула в объятиях.

— Всемилостивый Господь, благословенная Мария и святые… Как поживаешь? Ты ли это? Слава Богу, что ты здесь…

Прожив пять лет в Америке, только сейчас, в этом доме под канареечной крышей, по щиколотку в свежескошенной траве, в объятиях этой женщины, я почувствовал, как внутреннее напряжение уходит. Вот человек из прошлого, она жила на моей улице, всегда мне нравилась, с ней у меня была какая-то внутренняя связь. Я целовал ее в щеки с тем же пылом, что и она меня, и не собирался останавливаться.

Из кухни на нас смотрела Тайиту. Еще две женщины стояли у перил лестницы и не сводили с нас глаз. Как и мы, они были беженцы и слишком хорошо понимали, что такое встреча после долгой разлуки, когда течение реки выносит вдруг частицу твоего старого дома.

— Что ты тут делаешь? — тормошила меня Циге. — Хочешь сказать, что явился сюда не для того, чтобы со мной повидаться?

— Я зашел поесть. Я и понятия не имел! Я уже четыре года живу в Нью-Йорке. Сюда приехал на пару дней. Я теперь доктор. Хирург.

— Хирург! — воскликнула она, прижимая руки к сердцу, и поцеловала мои запястья, сначала одно, потом второе. — Хирург. Смелый, смелый мальчик. — Она повернулась к зрителям и голосом проповедника провозгласила по-амхарски: — Слушайте, маловерные! Когда он был мальчишкой и мой ребенок умирал, кто отвел меня в больницу? Он. Кто позвал доктора — его отца? Он. Кто оставался со мной, пока ребенок боролся за свою жизнь? Он и никто другой. Он один был рядом, когда кроха умерла. Всем остальным было все равно. Если бы вы только знали…

Слезы полились у нее из глаз, и у всех, кто был в зале, радость сразу сменилась печалью, будто эти чувства неразрывно связаны. Мужчины сочувственно зацокали языками, Тайиту высморкалась и вытерла свой зрячий, глаз, две другие женщины в открытую плакали. Циге смолкла, опустила голову, но через минуту расправила плечи, выпрямилась, улыбнулась и объявила:

— Никогда не забуду его доброту. По сей день перед сном я молюсь за упокой души своего ребенка и вот за этого мальчика. Я жила на той же улице, видела, как он подрастал, мужал, пошел учиться на медицинский факультет. Теперь он хирург. Тайиту, верни всем деньги, сегодня пир на весь мир. Наш брат вернулся. Скажите, маловерные, какие вам еще нужны доказательства, что Бог есть? — Глаза ее горели, как алмазы, руки были воздеты к потолку.

Следующие несколько минут я торжественно пожимал руки всем присутствующим.



Потом я сидел вместе с Циге на диване в гостиной наверху. Она сбросила туфли на каблуках и поджала под себя ноги. Держа меня за руку, она то и дело касалась моей щеки, чтобы подчеркнуть, как рада видеть меня.

Я рассчитывал к вечеру вернуться в Нью-Йорк, но Циге настояла, чтобы я отпустил Месфина.

— Полетишь другим рейсом, попозже.

— А такси я здесь найду? — спросил я с серьезным видом.

Она откинула голову и засмеялась.

— Слушай, ты переменился! Раньше был такой стеснительный!

Через окно я увидел штук шесть козлят в выгородке. Поодаль находился курятник. Сонный мальчик с продолговатой головой гладил козленка.

— Это мой двоюродный брат, — пояснила Циге. — На лбу у него следы от щипцов. Он отстает в развитии. Но обожает животных. Тебе бы приехать сюда на Мескель. Мы забиваем коз и готовим на свежем воздухе. Тут тогда полно не только такси, но и полицейских машин. Приезжают покушать из участков в Роксбери и Саут-Энде.

По словам Циге, она уехала из Аддис-Абебы через несколько месяцев после меня. Некий армейский капрал, что «крышевал» бар, хотел жениться на ней.

— Он был никто. Но во время революции ублюдки дорываются до власти.

Когда она отвергла его ухаживания, ее обвинили в проимпериалистической деятельности и посадили.

— Я выкупилась через две недели. Пока я сидела в Керчеле, мой дом конфисковали. Он явился ко мне: я, дескать, тут ни при чем, но если выйдешь за меня, то все будет как раньше. Страной правили псы вроде него. У меня были припрятаны кое-какие денежки. Терять мне было нечего, и я смылась.

В Хартуме я целый год ждала, пока американское посольство предоставит мне убежище. Поступила в служанки к Ханкинсам. Очень милая семья из Англии. От детей, которых нянчила, научилась английскому. Это единственное, что со мной случилось хорошего в Хартуме. В Бостоне мне даже холод по душе, сразу напоминает: как здорово, что я не в Хартуме.

Я здесь трудилась не покладая рук, Мэрион. Магазин «Квик-Март», часто две смены подряд. Потом пять ночей на парковке. Копила и копила. Я была первой эфиопской таксисткой в Бостоне. Изучила город. Находила эфиопам работу. Складской рабочий, парковщик, таксист, продавщица в магазине сувениров. Ссужала эфиопам деньги под проценты. Тайиту работала на меня еще в баре, и, когда она появилась, я сняла этот дом. Она готовила. Дом я в конце концов купила. Теперь забот полон рот: смолоть теф, сделать инжеру, ощипать кур, приготовить вот, помыть, прибраться. Работы на троих-четверых. Эфиопы валят ко мне будто новорожденные ягнята, все имущество в узелке, в руках рентгеновский снимок. Я стараюсь им помочь.

— Ты поистине Царица Савская.

Она шаловливо улыбнулась и перешла на английский. Никогда не слышал, чтобы она говорила по-английски.

— Мэрион, ты знаешь, чем я была вынуждена заниматься в Аддис-Абебе, чтобы накормить ребенка. А в Судане я скатилась еще ниже — там я была просто бария. — Она употребила жаргонное слово, означающее «раб». — В Америке, как говорят, можешь стать кем только захочешь. Я верю в это. Трудилась я в поте лица. Так что когда меня называют «Царица Савская», я думаю про себя: «Да уж, из рабынь в царицы».

Я рассказал Циге, что в день своего бегства из Аддис-Абебы видел, как она вылезала из своего «фиата».

— А что получилось сегодня? Открывается дверь машины, и появляются твои стройные ноги. Лица я еще не вижу. И картинка на память из Аддис-Абебы точно такая же: авто и твои красивые ноги. Я хотел тогда попрощаться с тобой. И не мог.

Она засмеялась и невольно одернула юбку.

— Знаю, ты исчез сразу вслед за Генет. Думали, ты участвовал в захвате самолета.

— Неужели люди считали меня эритрейским партизаном?

Она пожала плечами:

— Я — нет. Но когда мы виделись с Генет, она не сказала ни «да» ни «нет».

Я пришел в недоумение:

— Как ты могла увидеться с Генет? Мы с ней исчезли в один день. Из-за этого мне пришлось бежать… Вы встретились в Хартуме?

— Нет, Мэрион, здесь.

— Как, в Америке?

— Здесь. В этом самом доме… Господи. Так ты ничего не знал?

У меня перехватило дыхание. Под ногами у меня разверзлась зловонная пропасть.

— Генет? Разве она не с партизанами в Эритрее?

— Нет, нет, нет. В Америку она попала в статусе беженки, как и все мы. Кто-то привел ее сюда. На руках у нее был ребенок. Сначала она меня будто бы не узнала. Пришлось ей напомнить. — Лицо у Циге застыло. — Знаешь, Мэрион, здесь мы все равны. Неважно, кто ты — эритреец, оромо, амхара. Был ты в Аддис-Абебе важная шишка или бария, начинать приходится с нуля. Те, кто многого добился здесь, там был никем. Но Генет вбила себе в голову, что она — особенная, не такая, как все мы…

— Когда это случилось?

— Два, не то три года тому назад. Она сказала, что потеряла с тобой контакт и не знает, куда ты делся. Вела себя так, будто понятия не имеет, что ты бежал из Аддис-Абебы.

— Что? Она притворялась. Бежать-то мне помогли эритрейцы. А Генет была их звезда… легендарная героиня. Она должна была знать.

— Может, она не доверяла мне, Мэрион. Я ведь не знала ее так хорошо, как тебя, мы с ней за всю жизнь и двух слов не сказали. Люди меняются. Когда покидаешь родину, ты как вырванное с корнем растение. Некоторые грубеют и никогда уже не расцветут. Помню, она рассказывала, как ей на поле боя все вдруг стало противно. И борьба за свободу, наверное, тоже. Она родила мальчика. Какие-то женщины из Нью-Йорка дали ей работу и приняли на себя заботу о малыше. Так что от меня ей ничего не требовалось.

Все-таки хорошо, что я ничего об этом до сих пор не знал, представления не имел, что Генет в Нью-Йорке.

— Она и сейчас там?

— Нет. — Циге как будто колебалась, рассказывать ли дальше. — Была масса слухов. Я слышала, что… она встретила мужчину и они поженились. Между ними что-то произошло, и она его чуть не убила. Из-за чего, при каких обстоятельствах, понятия не имею. Знаю только, что она в тюрьме. Мальчика отдали приемным родителям. — Циге заметила, как я потрясен. — Извини. Думала, ты в курсе. Я могу разузнать, может, ее выпустили?

Я покачал головой:

— Нет! Ты не понимаешь. Даже видеть ее не хочу. Разве только чтобы плюнуть ей в лицо.

— Но она же тебе сестра…

— Нет! Не говори так! — выкрикнул я.

Стало тихо. Мне пришлось подождать пару минут, пока муть в голове не осядет.

— Циге, — я взял ее за руку, — извини. Позволь, я объясню. Понимаешь, Генет была мне не сестра. Она — любовь всей моей жизни.

— Ты был влюблен в свою сестру? — потрясенно спросила Циге.

— Она мне не сестра!

— Извини. Разумеется.

— Какое это имеет значение, Циге? Сестра она мне или нет, я любил ее. Своих чувств к ней мне не изменить. Мы собирались пожениться, когда закончим медицинский факультет…

— Что стряслось?

— Мой брат предал меня. Она предала меня. — Сделать это признание оказалось очень тяжело. — Они служили друг другу подушкой, — употребил я выражение из амхарского.

Тут я понял, что никогда никому этого не говорил, даже Хеме. Чуть было не сказал Томасу Стоуну в ресторане, да в последнюю минуту раздумал. Оказалось, это такое облегчение. Я ничего не пропустил — ни ложного обвинения в свой адрес, ни изуверства, сотворенного с Генет, ни смерти Розины.

— За Айюлой доктор ухаживает! — объявляет мама.

Циге прижала руку ко рту, глаза ее были полны изумления и сочувствия. Отняв руку, она печально покачала головой.

— Твой брат хотел переспать со мной. — Она усмехнулась. — Да, да. Вы были тогда совсем юнцы, лет четырнадцать-пятнадцать. Молодые, да ранние. Шива, тот спросил меня напрямик: «Сколько стоит переспать с тобой?»

— Ах, замечательно! А то ведь вы стареете, а конкурентки не дремлют. Девчонки нынче бойкие, решительные. Некоторые у жен мужей уводят! — Тетя Тайво — из тех самых бойких девчонок. Она вышла замуж за бывшего губернатора штата, который на момент их знакомства был женат. Очень любопытная, она навещает нас всякий раз, когда летит из Дубая домой, упорно не замечая нашей неприязни. Собственных детей у нее нет, зато она миллион раз говорила нам с Айюлой, что считает нас своими суррогатными дочерями. Мы себя таковыми не считаем.

Циге рассмеялась, обратившись мыслями к далеким временам.

— Тайво, хоть ты им скажи! А то их на волах из этого дома не вытащишь.

— И как? — выдавил я, в горле у меня было до того сухо, что тедж в желудке, казалось, вот-вот загорится. Она и не подозревала, как важен для меня ответ.

— Что «как»?

— Девочки, мужчины очень капризны. Чтобы плясали под вашу дудку, им нужно потакать. Следите, чтобы волосы блестели, или потратьтесь на хороший парик. Готовьте для своего избранника, отправляйте домашнюю еду ему на службу. Нахваливайте его при его друзьях, дружите с ними ради него. Почитайте его родителей, звоните им по праздникам. Справитесь с этим — мигом в женах окажетесь.

— Переспал он с тобой?

— Прекрасный совет! — глубокомысленно кивает мама.

— Ну, ты очаровашка. Нет! — Она ущипнула меня за щеку. — Ты бы видел свое лицо! Нет и нет! (Я перевел дух.) Знаешь ведь: если бы на его месте был ты, все пошло бы по-другому. Если бы ты попросил… За мной должок, Мэрион. До сих пор.

Только мы с Айюлой не слушаем. Айюла без посторонней помощи мужчин арканит, а я точно не последую совету человека без моральных принципов.

Уверен, я покраснел. Перед глазами у меня мелькнула Генет и пропала.

Браслет

— Какой еще должок, Циге. И прости, но я бы никогда ни о чем таком не попросил — это слишком личное.

— Мэрион, у тебя должна быть куча девушек. Хирург в Нью-Йорке! От медсестер отбою нет, а? Ты куда это? Зачем встал? В чем дело?

Пятница, семь часов вечера, Тейд заезжает за Айюлой. Он, разумеется, вовремя, а вот Айюла не готова. Она еще и под душем не была — валяется на кровати и хохочет над видео с автотюненными кошками.

— Циге, уже поздно, мне пора…

— Тейд приехал.

— Рано он.

Она с силой дернула меня за руку, так что я чуть было не свалился прямо на нее. Хорошо, она меня придержала. Запах ее тела и духов щекотал мне ноздри, я пожирал глазами ее шею, подбородок, грудь. В мечтах она была частой гостьей моей комнаты в Госпитале Богоматери, и мне в голову не могло прийти, что я дотронусь до нее в реальной жизни. Я, сертифицированный хирург общей практики, вдруг ощутил себя прыщавым подростком.

— Уже восьмой час.

— Ты так покраснел! Тебе плохо? Благослови меня, Мария… Благословен будь Гавриил и святые… Ты до сих пор девственник, ведь так?

— Ой! — восклицает Айюла, но с места не двигается. Я спускаюсь в гостиную и говорю Тейду, что она собирается.

Я застенчиво кивнул и спросил:

— Ничего страшного, я не спешу.

— Почему ты плачешь?

Мама сидит напротив него, широко улыбаясь. Я устраиваюсь рядом с ней на диване.

Она только головой покачала, не отрывая от меня глаз. Слезы катились у нее по щекам. Наконец она погладила меня по лицу и чуть слышно сказала:

— Так на чем мы остановились?

— Я рассказывал, что недвижимость — моя страсть. Мы с двоюродным братом участвуем в строительстве жилого дома в Ибеджу-Лекки. Дом будет готов месяца через три, а у нас уже есть покупатели на пять квартир.

— Плачу, потому что это так прекрасно.

— Замечательно! — восклицает мама, подсчитывая его доходы. — Кореде, принеси что-нибудь нашему гостю.

— Что желаешь? Торт? Пирожные? Чай? Вино?

— Ничего подобного, Циге. Это глупо.

— Не хотелось бы тебя затруднять…

— С чего ты взял?

— Кореде, принеси уж что-нибудь!

Я отправляюсь на кухню и застаю домработницу за просмотром «Мишуры»[16]. Увидев меня, она подскакивает и помогает мне исследовать кладовую. Я возвращаюсь в гостиную с угощением, а Айюлы до сих пор нет.

— Я берег себя для Генет. Вот ведь болван. Когда она с Шивой… я весь ушел в учебу. Хуже всего было то, что я ее по-прежнему любил. Шива не любил, а я любил. Когда она чуть не умерла, мне казалось, я в ответе. Веришь, нет? Спал с ней Шива, а в ответе я. Потом, когда она с друзьями угнала самолет, то опять меня предала. Ей было плевать, что будет со мной, с Хемой или с Шивой. В тот день, когда я бежал из Эфиопии, мне показалось, что я стряхнул с себя наваждение. Прибыв в Америку, я постарался ее забыть, надеялся, ее убили на этой дурацкой войне — ее войне. И вот, оказывается, она — здесь. Может, мне уехать, а, Циге? Куда-нибудь в Бразилию. Или в Индию. Не желаю находиться с этой женщиной на одном континенте.

— Очень вкусно! — восклицает Тейд, едва попробовав пирог. — Кто его испек?

— Прекрати, Мэрион. Не говори чепухи. Теджа перепил? Это большая страна, и ты — большой мальчик. Забудь про нее! Прикинь, где ты и где она. Ведь она в тюрьме! — Циге погладила меня по волосам и прижала к груди мою голову. — Ты из тех мужчин, о которых женщины мечтают.

— Айюла, — тотчас отвечает мама, бросив мне предостерегающий взгляд. Глупая ложь! Тейд угощается ананасовым пирогом-перевертышем, сладким и нежным, а Айюла под страхом смерти яичницу не пожарит. На кухню она заглядывает исключительно в поисках вкусненького или когда заставляют.

Во мне нарастало возбуждение. В моей жизни тайн от нее не было. Если бы даже захотел от нее что-то скрыть, ничего бы не вышло. Она знает мой позор, мои секреты, мое смущение.

— Ничего себе! — восторгается Тейд, с удовольствием лакомясь пирогом.

Первой сестру замечаю я, потому что сижу лицом к лестнице. Последив за моим взглядом, Тейд поворачивается в ту сторону и задерживает дыхание. Айюла застыла на ступеньках, подставляясь под восхищенные взгляды. На ней платье вертихвостки, которое она рисовала неделю назад. Золотые бусы идеально сочетаются с оттенком ее кожи. Дреды заплетены в одну длинную косу, перекинутую через правое плечо. Каблуки такие высокие, что девушка пониже давно слетела бы в них с лестницы.

Она коротко поцеловала меня в губы, своего рода первый мазок. Второй поцелуй длился дольше. Адреналин закипел у меня в крови, невостребованные запасы тестостерона выплеснулись наружу. Надо же такому случиться, мелькнуло у меня в голове, ведь сегодня я получил сертификат хирурга. Как все совпало. Я обнял ее.

Тейд медленно поднимается и встречает Айюлу у нижней ступеньки. Из внутреннего кармана он достает длинную бархатную коробочку.

Она вздохнула, отодвинулась, отстранила меня, поправила волосы. Лицо у нее было серьезное, словно у клинициста, объявляющего результаты экзамена.

— Ты прекрасна… Вот, это тебе.

Айюла берет у него коробочку и открывает ее. Лучезарно улыбаясь, она показывает нам с мамой золотой браслет.

— Погоди, мой милый. Все эти годы ты хранил чистоту. Это не шутки. Лучше тебе отправиться домой и подумать. Если я останусь для тебя желанной, я здесь. Возвращайся когда захочешь. А то можем отправиться в путешествие вдвоем. Или я приеду в Нью-Йорк и мы снимем чудесный номер в гостинице. — Она заметила досаду на моем лице. — Не грусти. Если у тебя за душой что-то столь прекрасное, надо хорошенько подумать, прежде чем с этим расставаться. Я пойму, если ты отдашь это не мне. А если выберешь меня, это будет честь. Вызываю тебе такси. Езжай, мой милый. Езжай с Богом.

Время

Такова моя жизнь, думал я, пока такси пробивалось сквозь пробки и ползло по тоннелю к аэропорту Логан. Я разделался с прошлым, вырезал раковую опухоль, пересек плоскогорья, спустился в пустыню, переплыл океаны и высадился на новой земле; выучился ремеслу, заплатил по счетам и только-только обрел самостоятельность. Но почему, стоит мне посмотреть вниз, как я вижу у себя на ногах древние, заляпанные грязью туфли, которые я должен был предать земле в самом начале?

Тег #ПропалФемиДюран вытеснен с лидирующих позиций тегом #НигерийскийДжолофИлиКенийскийДжолоф. Жуткое привлекает людей, но ненадолго, поэтому споры о том, в какой стране рис джолоф[17] лучше, заглушают разговоры об исчезновении Феми. К тому же Феми не ребенок, ему было почти тридцать. Я читаю комментарии. Кто-то пишет, что он соскучился в Лагосе и сбежал, кто-то — что он совершил самоубийство.

В попытке поддержать интерес к Феми его сестра начала постить стихи с его блога www.wildthoughts.com, и я, не удержавшись, читаю их. Феми был очень талантлив.



Нашел покой
В твоих объятиях,
Всю пустоту,
Что тянет нас ко дну.
В глазах твоих нет света,
А я умираю,
Я тону.



Неужели стихотворение о ней? Неужели он знал?..

— Что ты там читаешь?

Я закрываю ноутбук. В дверях моей комнаты застыла Айюла. Прищурившись, я смотрю на нее.

Глава тринадцатая

— Расскажи еще раз, что случилось с Феми, — прошу я.

— Зачем?

— Ну, просто сделай одолжение.

Отрезать мышцу

— Я не хочу говорить на эту тему. Мне и думать об этом неприятно.

— Ты говорила, что Феми агрессивно вел себя с тобой.

— Да.

Теперь, с моим доходом штатного хирурга, я приобрел половину дуплекса[100] — в Квинсе. Карниз над окном мансарды был вздернут, будто бровь, и казалось, что дом глазами хозяина смотрит на кленовую рощу, клином рассекающую жилой массив. Летом я выносил горшки с жасмином во двор, выращивал нехитрые овощи в крошечном садике. Зимой жасмин отправлялся в помещение, а пустые проволочные клетки оставались снаружи как память по сочным, кроваво-красным помидорам, порожденным землей. Я покрасил стены, поправил черепицу, установил книжные полки. Разлученный с Африкой, я пробовал свить гнездышко и был по-своему счастлив в Америке. Прошло уже шесть лет, и, хотя мне полагалось бы съездить в Эфиопию, я никак не мог вырваться, выкроить время.

— В смысле, он схватил тебя?

— Да.