Доктор порылась в кармане белого халата и вытащила визитку.

– На случай, если понадобится с кем-нибудь поговорить, – добавила она и протянула карточку Сороке.

– Спасибо. За все, что вы сделали для мамы. Я это очень ценю.

Доктор Чо кивнула. Сорока проследила, как та прошла по коридору и свернула за угол, а сама потащилась в другую сторону, к дружелюбно сияющему красному значку выхода, а затем выбралась на теплый ночной воздух.

* * *

Дома Сорока открыла новую бутылку водки и приготовила себе кувшин лимонада.

Она не пила с той самой вечеринки полгода назад, но вид матери, безжизненно лежавшей на полу спальни, отозвался зудом глубоко в животе. Наверное, больше всего на свете ей хотелось доказать, что можно выпить рюмку, не выпив при этом следом семь-восемь других. Или же ей просто хотелось притупить чувства.

Сорока наполнила высокий стакан лимонадом, добавила водки, потом села за кухонный стол с желтой записной книжкой, открыла ее на первой чистой странице и написала:

«Попасть туда смогу только я. И кого туда пустить, решаю я.

Я буду знать, как туда войти, будто ждала этого всю жизнь. Будто этот мир ждал МЕНЯ всю жизнь.

Потому что так оно и есть. И теперь он хочет, чтобы я вернулась домой».



И Сорока заплакала, не успев понять, как это произошло. Она смотрела, как одна крупная, круглая слеза упала на страницу, размыв слово, на которое приземлилась, – «МЕНЯ» – и сердито встала, вытирая щеки.

Потом она разделась догола в гостиной, натянула купальник, вышла на улицу и окунулась в бассейн, который был блаженно холодным. Кожа покрылась мурашками.

– У тебя что, кризис? – спросила себя Сорока вслух, наслаждаясь тем, как голос наполняет тишину ночи. Она думала о многом: о том, каким долгим был этот день, о том, что Клэр Браун хочет с ней подружиться, о том, что она, возможно, нравится Бену, что ее мать чуть не умерла по собственной глупости, что Тедди Браун растет без отца и хочет, чтобы его называли Ринго. Она подумала о рагу Линды и о том, каким теплым оно ей казалось. Думала о том, как мистер Браун поехал домой, заехал на машине в семейный гараж, закрыл дверь и выстрелил себе в висок из маленького пистолета, который семья держала запертым в шкафу с инструментами. Она подумала о машине: кто ее чистил? Кому она теперь принадлежит? Знают ли они, что в ней случилось? Обязан ли по закону продавец подержанных автомобилей раскрывать эту информацию?

Сорока плавала на спине и смотрела вверх, на абсолютную темноту неба, на беспорядочную россыпь звезд, на яркую точку – Марс или Венеру, как она думала, на очень слабое пятнышко света, которое передвигалось невероятно медленно. Спутник. Она насчитала три самолета. Насчитала двенадцать черных пятен на поверхности своего сердца. Попыталась назвать их все, но порой было трудно понять, откуда они взялись.

Сорока выпила полстакана водки с лимонадом и с силой швырнула его через двор. Он упал на траву, на полпути между бассейном и садовым сараем. Не разбился, только подскочил разок и затих. Но не это было странным, а сарай, в котором горел свет.

Выпитая залпом водка согрела желудок Сороки, но теперь она почувствовала холод, который никак не был связан с ночным воздухом или прохладной водой. Девочка выбралась из бассейна и завернулась в потертое пляжное полотенце с вышитыми в углу инициалами сестры: ЭРЛ. Она стояла на платформе бассейна, с нее капала вода.

Свет в сарае не гас.

Маргарет осторожно спустилась на лужайку.

Сделала шаг к сараю, свет которого, как маяк, отбрасывал на траву желтый круг.

Сорока чувствовала, что сердце трепещет, словно птица.

Она подошла так близко, что могла коснуться сарая – и коснулась, позволив руке упасть на висячий замок, который только что был заперт, а через секунду уже открытый лежал у нее в руке, несмотря на то что у нее не было ключа и она даже не пыталась его открыть.

Сорока уронила замок на землю.

Она открыла дверь сарая и дала свету себя окутать. Свет казался осязаемым – словно теплое, мягкое одеяло. Можно было завернуться в него, чтобы себя защитить.

Она шагнула в сарай, и ей показалось, что тот разделился на два разных места – одно поверх другого. Газонокосилка, лыжи, беговая дорожка, которую купил и никогда не использовал отец. Все эти вещи находились здесь, и она их видела, но было и что-то еще. Там было другое место, оно окружало ее, постепенно открываясь.

Сорока зашла в сарай и оказалась на вершине зеленого-презеленого холма.

Вокруг раскинулась трава, мягко клонясь к земле. То тут, то там росли одуванчики, белоснежные ромашки с ярко-желтой сердцевиной, полянки лютиков.

Перед ней, у подножия холма, раскинулся маленький городок. Она видела крыши домов, здания. Машины, припаркованные на подъездных дорожках. Белый штакетник, которым все было огорожено.

При взгляде на него разливалось тепло. Сорока чувствовала себя в безопасности.

Ей казалось, что этот забор обволакивал ее сердце, защищал его, берег от всего, что могло ворваться и ей навредить.

О как это было прекрасно.

Ничего подобного в ее жизни не происходило.

И Сорока могла туда попасть, она это видела. Нужно было лишь сделать шаг.

И Мэгс его сделала.

Она шагнула внутрь, дала полотенцу соскользнуть и упасть на траву. Ее поглотил свет.

Словно Сорока вернулась домой.

Три – к девчонке

Это все, что помнила Сорока, когда проснулась на следующее утро у себя в постели, не зная, как туда попала.

Свет. Он распространился по всему телу, просачиваясь сквозь кожу, в кости, двигался по венам, по легким, по желудку.

Нежное чувство покоя. Теплый летний ветерок.

Холмистая зеленая равнина, возможно, травянистый бугор или склон холма. Трава была такой зеленой, как лайм.

Она нащупала под подушкой желтый блокнот и вытащила его, прижав к груди, как ребенок прижимает к себе плюшевого мишку.

Сорока позволила себе пролежать в постели несколько минут, чтобы насладиться пронизывающими ее чувствами: ощущением безопасности, полноты, легкости.

Воспоминания о прошлой ночи постепенно таяли.

Может, ей приснилось это тепло? Почему ей было так хорошо, так спокойно?

В окне спальни виднелся сарай, который внешне был таким же, как всегда. Обычный садовый сарай, неиспользуемый и заброшенный, расположенный в дальнем углу их участка.

Но там что-то было. Может, приснилось? Лучик солнца посреди ночной темноты Новой Англии?

Чем сильнее она пыталась вспомнить, тем дальше он ускользал. Скорее всего, это и был сон. Сон, после которого она осталась такой счастливой, такой умиротворенной.

Но потом Сорока вспомнила о матери, и все хорошие чувства сменились виной, и возникло неприятное, скользкое, как желе, чувство. Мать одна, в больничной палате.

– Это же просто измельченные коровьи хрящи, сахар и пищевой краситель. Вот и все, – как-то раз сказала Энн-Мэри, когда Сорока была младше и просила маленький пластиковый стаканчик желе из школьной столовой.

Надо навестить ее сегодня перед школой. Будет подозрительно, если она не придет.

Сорока не спеша приняла душ, оделась, возмущаясь про себя. Сорока не виновата, что Энн-Мэри допилась до такого состояния, что пришлось вызывать «скорую».

До больницы Сорока доехала на велосипеде.

Она долго стояла перед сувенирной лавкой и размышляла, стоит ли воспользоваться кредитной карточкой матери, чтобы купить букетик цветов. И поскольку ей нужно было вызвать как можно меньше подозрений к своему положению, Сорока решила, что стоит.

Она выбрала самый дешевый букет и спросила у человека на стойке регистрации, в какой палате лежит Энн-Мэри Льюис.

Мать была на третьем этаже. Стены выкрашены в бледно-голубой, на полу белая плитка в темно-серую крапинку. Сорока нашла нужную дверь и, не дав себе остановиться, зашла в плату, потому что предвидела, что пауза будет вечной, как ловушка, из которой она не сможет высвободиться.

Мать лежала в двухместной палате, но на второй кровати никого не было.

Трижды Констанция обегает вокруг квартала и наконец находит граффити на боковой двери клуба: сова с золотой цепью на шее и криво сидящей короной на голове.

Энн-Мэри спала с открытым ртом, справа по подбородку стекала толстая струйка слюны. Из кожи по-прежнему торчали трубки. Она была бледной, но уже не синей, а болезненно-сероватой, и выглядела в точности как человек, который накануне выпил бутылку водки.

Сорока осторожно положила цветы на тумбочку Энн-Мэри, не потрудившись найти вазу и поставить их в воду. Потом она написала матери записку и бросила поверх букета:

Констанция прикасается к сове. Трава буреет и скукоживается, деревья уезжают в сторону, краска на здании клуба облезает, фонтан пересыхает. Воздух дрожит от жары, и в нем постепенно проступает трактор с цистерной на шесть тысяч галлонов[29] воды, вокруг – оцепление из вооруженных людей, а за ними тянется вдаль вереница пыльных автомобилей.

Привет, мама. Я долго сидела, но ты не просыпалась. Надеюсь, тебе уже лучше. Я еще вернусь, после школы, если смогу. Целую, Сорока.


Сотни людей с пустыми флягами и канистрами в руках напирают на проволочную сетку. Фотоаппараты Атласа поймали в объектив прыгающего с ограды человека с мачете в руках, его рот широко раскрыт; солдат стреляет из ружья; несколько человек валяются на земле.

Она не стала ждать больше ни секунды. Все посещение заняло минуту.

Возле крана двое мужчин рвут друг у друга пластиковую канистру, на руках вздулись жилы. В толпе видны прижатые к сетке женщины – матери и бабушки с грудными младенцами.

Вот оно. Вот почему папа попросился на «Арго».

* * *



Места за обеденным столом сместились. Теперь Клэр сидела по одну сторону от Сороки, а Бен – по другую.

Когда Констанция сходит с «шагомера», в гермоотсеке светодень. Переступая через кусочки пакета, она ковыляет к пищевому принтеру, отсоединяет шланг для подачи воды и подносит ко рту. Руки у нее трясутся. Носки окончательно развалились – многочисленные дырки слились в одну, и два пальца на ноге сбиты в кровь.

– Это сбивает с толку, – пожаловался Люк. – Я больше не знаю, кто есть кто.

Ты прошла десять километров, Констанция, говорит Сивилла. Если ты не поспишь и не поешь как следует, я ограничу твой доступ в библиотеку.

– Согласна, – добавила Брианна. – Раньше я не пыталась запомнить ваши имена, просто знала, где вы сидите.

– Поем, поем и отдохну, честное слово!

– По-моему, Клэр – это самая симпатичная, – ответил Люк. – Мэгс – мрачная, таинственная. Бен – это тот, который до сих пор не дает мне поработать над его гардеробом.

Она вспоминает, как папа однажды работал на ферме № 4, подправлял поливальную насадку, а потом подставил руку, глядя, как брызги оседают на тыльной стороне ладони.

– Без обид, но на тебе футболка с рожками мороженого, – сказал Бен.

– Голод, – проговорил он, и Констанции показалось, что папа разговаривает не с ней, а с растениями, – через какое-то время о голоде забываешь. А вот жажда… Когда очень хочется пить, отвлечься невозможно, все время только об этом думаешь.

Люк изобразил возмущение. Брианна, сидевшая теперь слева от него, притворилась, что облизывает рожок с мороженым. Все погрузились в обсуждение новой рассадки.

– Девчонки, вы теперь что – лучшие подружки навсегда? – спросила Брианна у Клэр и Сороки. – Уже купили себе браслетики-талисманы?

Она садится на пол, рассматривает окровавленный палец и вспоминает мамин рассказ о сумасшедшем Элиотте Фишенбахере – том мальчике, что бродил по Атласу, пока у него не потрескались пятки и что-то не сломалось в мозгах. О сумасшедшем Элиотте Фишенбахере, который пытался пробить обшивку «Арго», подвергая опасности всех и вся. Который накопил сонных таблеток и убил себя.

– Ага, – ответила Клэр, – а как же.



– Очень мило, – сказала Брианна. – Ладно, Мэгс, я прощаю тебя за то, что ты больше не хочешь сидеть рядом со мной. Если ты, как и раньше, будешь отдавать мне остатки ланча, то я совершенно не против.

– Договорились, – ответила Сорока, – но только Клэр не попросит. Это входит в договор о браслетах‐талисманах.

Она ест, умывается, расчесывает колтуны, выполняет задания по грамматике и физике – все, что попросит Сивилла. В атриуме библиотеки светло и тихо. Мраморный пол блестит, будто отполированный.

Все засмеялись, кроме Люка, который застыл в притворном шоке.

Закончив с уроками, Констанция садится за стол. Собачка миссис Флауэрс устраивается у ее ног. Дрожащими пальцами Констанция пишет: «Как был построен „Арго“?»

– Кажется… – сказал он, делая паузу для драматического эффекта, – Мэгс, кажется, я первый раз услышал, как ты шутишь.

К столу слетается туча книг, архивных папок и чертежей, и она отбирает документы, связанные с корпорацией «Илион»: глянцевые схемы импульсного ядерного двигателя; анализ материалов; искусственная гравитация; таблицы по исследованию грузоподъемности; наброски различных систем очистки воды; чертежи пищевых принтеров; изображения модулей корабля, подготовленных к сборке на околоземной орбите; сотни брошюр, в которых рассказывается о людях, которые составят экипаж корабля, – после тщательного отбора они сперва пройдут карантин, затем полугодичное обучение и в конце концов будут введены в состояние искусственного сна перед стартом.

Сорока улыбнулась:

– Я тренировалась перед зеркалом.

Проходит час за часом, гора документов потихоньку уменьшается. Не удается найти независимых докладов на тему о том, возможно ли построить в космосе межзвездный ковчег и придать ему такую скорость, чтобы через 592 года он достиг беты Oph-2. Каждый раз, когда какой-нибудь автор задается вопросом, достаточно ли развита техника, смогут ли работать системы обогрева, как защитить экипаж от продолжительного воздействия радиации в глубоком космосе, как создать на борту искусственную гравитацию, хватит ли средств, чтобы покрыть необходимые расходы и позволят ли законы физики осуществить подобную миссию, – дальнейшая документация попросту отсутствует. Научные статьи обрываются на середине фразы. Сразу после второй главы идет шестая или после четвертой – девятая, а в промежутке ничего.

Вскоре после этого тему вечеринки Брэндона Фиппа снова подняли из мертвых, чтобы четко обозначить тех, кто хотел пойти, а кто – нет. Противники: Брианна и Сорока. Сторонники: Клэр, Люк и, как ни странно, Бен.

Впервые после своего библиотечного дня Констанция вызывает список экзопланет. Страница за страницей, столбец за столбцом вращаются крохотные планетки – розовые, коричневые, голубые. Констанция ведет пальцем по столбцу, пока не находит строчку, где медленно крутится бета Oph-2. Зеленое. Черное. Зеленое. Черное.

– Не знаю, я люблю вечеринки, – объяснил Бен, открывая обед и видя перед собой палочки сельдерея вместо моркови. На секунду он нахмурился, но потом откусил половинку одной. – Вечеринки – это весело.

4,0113×10¹³ километров. 4,24 светового года.

– Превосходно подмечено, – сказала Брианна. – Это вообще все меняет. Вечеринки – это весело. Кто-нибудь записывает?

Констанция окидывает взглядом гулкое пространство атриума, и ей чудится, что по нему разбегаются миллионы тончайших трещин. Она берет листок. Пишет: «Где собрался экипаж „Арго“ перед взлетом?»

– Там будет весело, – настаивала Клэр. – Можно взять машину моей мамы, мы все туда поместимся.

Сверху слетает бумажный лист:

– Никого не заставляют идти против воли, – добавил Бен, быстро взглянув на Сороку.

Каанаак


– Ой, спасибо, Бен, что вступился за нас, – сказала Брианна, закатывая глаза.

Войдя в Атлас, она плавно снижается над северным побережьем Гренландии: три тысячи метров, две тысячи… Каанаак – деревушка на берегу залива, без единого деревца, зажатая между морем и сотнями квадратных километров моренных отложений. Живописные домики – многие покосились, потому что построены на вечной мерзлоте, которая время от времени подтаивает, – выкрашены в зеленый, голубой, горчичный, с белыми оконными рамами. Среди прибрежных валунов виднеется пристань, мол, несколько лодок и куча строительного оборудования.

Клэр наклонилась к Сороке, пока остальные за столом продолжили обсуждение.

На поиски уходит несколько дней. Она ест, спит, покорно высиживает уроки Сивиллы и снова ищет, ищет, бродит кругами возле Каанаака, вглядывается в море. Наконец в двенадцати километрах от города, на голом островке в море Баффина, где одни только скалы и лишайник, а лет десять назад островок, скорее всего, был сплошь покрыт льдом, Констанция находит: одинокий красный домик, похожий на детский рисунок, с белым флагштоком перед входом. У подножия флагштока стоит маленькая деревянная сова, росточком чуть выше колена, и как будто спит.

Констанция подходит ближе, дотрагивается, и сова открывает глаза.

– Я не хочу на тебя давить, – прошептала она, – но много думала и считаю, что тебе стоит пойти. Просто чтобы показать Эллисон: тебе плевать на ее болтовню, понимаешь? Она хочет, чтобы ты сидела дома вся такая несчастная. Именно поэтому надо сделать наоборот.

– Конечно… Может быть, – сказала Сорока. В теории это была хорошая идея, но на деле она не купилась. Здесь не будет победителей. Придет Сорока на вечеринку или нет – Эллисон выиграла полгода назад.

Длинные бетонированные пирсы выдвигаются в море. Пятиметровая ограда с колючей проволокой по верху вырастает из земли за красным домиком и стремительно охватывает весь периметр острова.

Клэр отстранилась, чтобы продолжить спор с Брианной, и к ней наклонился Бен.

– Не позволяй Клэр давить на тебя. – Мы можем заняться чем-нибудь другим этим вечером. Если хочешь.

«Посторонним вход воспрещен! – гласят надписи на четырех языках. – Собственность корпорации „Илион“. Проход закрыт».

– Например? – спросила Сорока.

За оградой раскинулся громадный промышленный комплекс: подъемные краны, грузовики, сборные домики, среди скал навалены груды стройматериалов. Констанция идет вдоль ограды, насколько позволяет программа, потом зависает над нею. Внизу видны грузовики с цементом, люди в касках, лодочный сарай, дорога, посыпанная щебнем. Посередине комплекса высится недостроенное огромное круглое белое здание без окон.

– Например, пойти… в кино.

После тщательного отбора они сперва пройдут карантин, затем полугодичное обучение и в конце концов будут введены в состояние искусственного сна перед стартом.

Сорока попыталась вспомнить последний фильм, на который ходила в кинотеатр, но не смогла. Когда Эрин было шестнадцать, а Сороке – десять, они вместе ходили в кино. Намного позже Сорока узнала, что Эрин за это платили. Что-то вроде работы няни. Сестра сидела рядом с ней на новых мультфильмах и все время с кем-то переписывалась. Сорока казалась себе очень взрослой, когда ехала в машине с Эрин, и не особо возражала, если сестра отказывалась взять ее за руку, купить попкорн или взглянуть на мультик. Иногда Эрин уходила на середине сеанса и возвращалась во время титров, от нее пахло сигаретами и чем-то горьким – потом Сорока поняла, что это был одеколон парня сестры.

То, что здесь строят, станет кораблем «Арго». Только нет у него ни дюз, ни стартовой площадки. Не было модулей для сборки на орбите; корабль вообще не выходил в космос. Он находится на Земле.

– Что думаешь? – спросил Бен.

Констанция смотрит в прошлое, сфотографированное семьдесят лет назад, а потом удаленное из Атласа корпорацией «Илион». А еще она смотрит на себя. Здесь она жила всю свою жизнь. Она снимает визер и сходит с «шагомера». Внутри у нее клокочет ураган.

Сорока изо всех сил пыталась вернуться в настоящее. Она видела перед собой лишь свет мобильного телефона Эрин в темном кинотеатре, запах ее парня и попкорна с маслом, ощущение тупой боли, когда девочку бросали одну в зале, и десятки мультиков, которые Эрин никогда не интересовали.

Сивилла спрашивает:

– Хорошее предложение, – наконец выдавила она, надеясь, что не запоздала с ответом и что он прозвучал искренне. Потому что предложение действительно было хорошим.

Хорошо прогулялась, Констанция?

– Ладно, отлично! – сказал Бен. – Откажемся от вечеринки в пользу кино.

Глава девятнадцатая

– Простите, в пользу чего? – спросила Клэр, перегнувшись через Сороку и глядя на Бена свысока.

«Аитон» значит «пылающий»

– Мы просто рассматриваем другие варианты, – сказал Бен.

– Тогда рассмотри вариант пойти на вечеринку или еще лучше – вариант найти новую лучшую подругу, – парировала Клэр.

Антоний Диоген, «Заоблачный Кукушгород», лист T…Я спросил:
– Почему другие [как будто] радуются жизни, целый день летают, поют да едят, овеваемые теплым зефиром, взмывают выше башен, а у меня внутри этот [недуг]…
…удод, заместитель помощника секретаря вице-наместника по Обустройству и Обеспечению, проглотил пару сардинок и распушил свой венчик из перьев.
И сказал:
– Ты сейчас говоришь совсем как человек.
Я сказал:
– Нет, господин, я не человек, что вы такое говорите! Я смиренная ворона. Вы только взгляните на меня!
– Ну тогда, – ответил он, – вот мой тебе совет, как избавиться от этой [немощной смертной непоседливости?]. Ступай во дворец [посреди?]…
…там сад зеленей и ярче всякого другого, и там богиня хранит книгу, в которой содержится [вся мудрость богов]. Быть может, в этой книге ты найдешь…


Сорока подумала, что Клэр, наверное, шутит, но она всегда плохо читала людей, и ей не хотелось, чтобы Бен и Клэр из-за нее ссорились. Не успев как следует обдумать эту мысль, она сказала:

– Клэр, мы ненадолго придем на вечеринку, а потом пойдем в кино.

Лейкпорт, Айдахо

Клэр прищурилась:

Август 2019 – февраль 2020 г.

– Мне нужен по крайней мере час на вечеринке.

Сеймур

– По рукам, – сказала Сорока.

Клэр перевела взгляд на Бена.

В инструкции сказано использовать браузер «Тор» и с его помощью скачать безопасную платформу обмена сообщениями под названием «Приват-нет». Приходится загрузить несколько обновлений, пока все заработает. Только через несколько дней он получает ответ.

– Договорились, – согласился он, улыбаясь.

МАТИЛЬДА: спс что обратился к нам сорри за задержку просто надо было
CEЙМУРМУР6: ты щас с иерархом? у него в лагере?
МАТИЛЬДА: убедиться
МАТИЛЬДА: что ты не подсадной
СЕЙМУРМУР6: нет клянусь
СЕЙМУРМУР6: хочу помогать бороться вместе
МАТИЛЬДА: мне поручили…
СЕЙМУРМУР6: хочу сломать систему


– Отлично, – ответила Клэр, – я ненавижу вас обоих, но ладно.

В конце лета на два острова в Карибском море обрушивается ураган, Сомали задыхается от засухи, глобальная среднемесячная температура в очередной раз бьет все рекорды, в межправительственном докладе отмечается, что температура океана повышается в четыре раза быстрее, чем ожидалось, а в Орегоне дым от двух мощнейших лесных пожаров движется с воздушными потоками на восток, в Лейкпорт, где и собирается в причудливые фигуры – на снимках со спутника, который Сеймур рассматривает на своем планшете, они напоминают водовороты.

* * *

Он не виделся с Дженет с тех пор, как расколотил окно в автофургоне у пристани и убежал. Вроде бы она не позвонила в полицию, а если полицейские каким-то образом ее нашли, видимо, она им ничего не сказала. Все лето он обходит по широкой дуге библиотеку и пристань на озере и потуже стягивает завязки капюшона, когда работает на катке – убирает в раздевалках и ворочает ящики с газировкой.

Сорока провела субботнее утро на матрасе-пицце, перед этим оттерев наконец рвоту матери с ковра родительской спальни и бросив испачканную желчью одежду в стиральную машину с остатками пятновыводителя, которые нашлись дома.

Звонили из больницы, сказали, что Энн-Мэри выпишут в понедельник.

МАТИЛЬДА: в новостях сообщают восемьдесят человек погибли при наводнении и это еще не считая сколько заработали депрессию и птсд, скольким денег не хватает на новый дом, сколько погибнут от плесени, сколько
СЕЙМУРМУР6: погоди какое наводнение
МАТИЛЬДА: умрут от разбитого сердца
СЕЙМУРМУР6: у нас тут все в дыму
МАТИЛЬДА: в будущем люди вспомнят и поразятся как мы жили
СЕЙМУРМУР6: ну мы-то не такие? ты & я?
МАТИЛЬДА: поразятся нашему благодушию
СЕЙМУРМУР6: воины не такие?


Сорока старалась не смотреть на садовый сарай. Свет не горел, но в животе оставалось странное ощущение. Будто она не могла что-то вспомнить.

В сентябре коллекторы звонят Банни по три раза в день. Из-за дыма в День труда почти не приезжают туристы; на пристани безлюдно, в ресторанах пусто; в «Пиг-энд-панкейк» чаевых не дождешься; и никуда не выходит устроиться, чтобы наверстать рабочие часы, которые Банни потеряла, когда закрыли «Аспен лиф».

У Сеймура словно какой-то переключатель заклинило: он видит планету не иначе как умирающей, а всех вокруг – сообщниками убийства. Жители «Эдем-недвижимости» наполняют до отказа мусорные баки, ездят на машинах из городского дома в здешний и обратно, слушают музыку через блютус на заднем дворе и считают себя хорошими людьми, порядочными, воплотившими так называемую американскую мечту – как будто Америка – это Эдем, где Божьей благодатью оделены все поровну. А на самом деле все они – участники мошеннической пирамиды, пожирающей всех, кто оказался в нижнем ряду, как мама Сеймура. Еще и гордятся этим.

Около одиннадцати она зашла в продуктовый магазин, чтобы закинуть деньги на телефон и купить коробку дешевого стирального порошка.

МАТИЛЬДА: извини опоздала мы пользуемся терминалами только ночью когда все дела переделаем
СЕЙМУРМУР6: какие дела
МАТИЛЬДА: сажать полоть подрезать собирать урожай делать заготовки на зиму
СЕЙМУРМУР6: овощи?
МАТИЛЬДА: ага прямо с грядки
СЕЙМУРМУР6: не особо люблю овощи
МАТИЛЬДА: деревья вокруг лагеря такие высокие красота
МАТИЛЬДА: небо сегодня лиловое как баклажан
СЕЙМУРМУР6: опять овощ
МАТИЛЬДА: ха ты смешной
СЕЙМУРМУР6: а где вы спите? в палатках
МАТИЛЬДА: ага в палатках еще в домиках в бараках
МАТИЛЬДА: …
СЕЙМУРМУР6: ты еще здесь?
МАТИЛЬДА: разрешили десять минут сверх
МАТИЛЬДА: потому что ты особенный перспективный нужный
СЕЙМУРМУР6: я?
МАТИЛЬДА: ага и не только для них для меня тоже
МАТИЛЬДА: для всех
СЕЙМУРМУР6: …
МАТИЛЬДА: ночные птицы летают над теплицами ручеек журчит наелась от пуза хорошо
СЕЙМУРМУР6: мне бы к вам сейчас
МАТИЛЬДА: тебе у нас понравится даже овощи хаха
МАТИЛЬДА: у нас есть душевая комната отдыха арсенал и койки удобные
СЕЙМУРМУР6: настоящие койки или спальные мешки
МАТИЛЬДА: и то и другое
СЕЙМУРМУР6: у вас типа мальчики отдельно девочки отдельно?
МАТИЛЬДА: кто как хочет мы не соблюдаем старые правила
МАТИЛЬДА: сам увидишь
МАТИЛЬДА: как только выполнишь свою задачу


На парковке Сорока написала сообщение Бену:

На уроках перед глазами у него постоянно лагерь Иерарха. Белые палатки в тени деревьев, пулеметы на вышках, сады и теплицы, солнечные батареи, люди в рабочих комбинезонах поют, что-то рассказывают, таинственные травознатцы варят укрепляющие эликсиры из лесных трав. И каждый раз в воображении снова возникает Матильда: ее запястья, волосы, треугольник внизу живота. Она идет по тропинке с полными ведрами ягод; она блондинка, она японка, сербка, обнаженная ныряльщица с острова Фиджи, грудь перетянута крест-накрест патронташами.



МАТИЛЬДА: когда сделаешь то что должен сразу на душе легче станет
СЕЙМУРМУР6: здесь девчонки вообще ни о чем не думают
СЕЙМУРМУР6: они меня не понимают
МАТИЛЬДА: ты почувствуешь в себе такую силу
СЕЙМУРМУР6: они не то что ты


Увидимся в час!

Он смотрит в словаре ее имя – Mathilda; Math значит «мощь», Hild – «битва», вместе – «мощь в битве», и с тех пор Матильда является ему в образе великанши-охотницы, бесшумно скользящей по лесу. Он сидит на кровати, край планшета греет ему колени; Матильда, пригибаясь, входит в дверь, прислоняет к стене охотничий лук. Бугенвиллея вместо пояса, розы в волосах, руки-ветви покрыты листьями, она заслоняет свет люстры и обхватывает лиственной ладонью его пах.



Зено

Хорошо!

К середине сентября Алекс, Рейчел, Оливия, Натали и Кристофер загораются идеей сделать из обрывков «Заоблачного Кукушгорода» пьесу, приготовить костюмы и поставить спектакль. Дождь промывает воздух, дым рассеивается, а дети по-прежнему приходят после школы в библиотеку по вторникам и четвергам и рассаживаются вокруг его стола. Зено осеняет догадка: эти дети не играют в волейбол, не занимаются математикой с репетитором и не состоят в яхт-клубе. Родители Оливии работают в церкви, папа Алекса ищет работу в Бойсе, в семье Кристофера шестеро детей, а Рейчел приехала в Штаты на год из Австралии, ее папа временно занимается чем-то связанным с предотвращением лесных пожаров при местном отделении Управления земельных ресурсов Айдахо.



Каждую минуту, проведенную с детьми, Зено учится. Раньше он мог думать только о том, как много Диогенова текста утрачено, а сейчас понимает – совсем не обязательно изучать мельчайшие подробности быта древнегреческих пастухов и вызубривать каждую идиому второй софистики[30]. Достаточно легких намеков на развитие сюжета, какие можно разобрать на листах, а детское воображение дорисует остальное.

Вернувшись домой, она положила в стиральную машину еще одну стопку одежды и вынесла книги об Амелии Эрхарт на задний двор. У нее оставалось чуть больше часа, чтобы просмотреть их перед встречей с Беном. Сорока села на край бассейна и свесила ноги в воду, которая уже не была зеленой, но еще воняла хлоркой, отчего ей стало спокойно и радостно.

Впервые за долгие годы – может быть, впервые с Лагеря номер пять, с тех пор, как они с Рексом сидели, прижавшись друг к другу, у огня в кухонной лачуге, – он чувствует себя по-настоящему проснувшимся, как будто с окон души сорвали шторы: то, что он хочет в жизни совершить, прямо перед ним, только руку протяни.

Бассейн был обычным. И задний двор был обычным. Все было обычным, даже садовый сарай с выключенным светом и запертой дверью.



В библиотеку Сорока пришла рано и решила подождать на скамейке перед входом, потому что погода была хорошая и ей не хотелось пропустить Бена, который ровно в час приехал на светло-синем велосипеде.

Однажды в октябрьский вторник пятеро пятиклассников сидят тесным кружком за его библиотечным столом. Кристофер и Алекс со страшной скоростью заглатывают пончиковые шарики[31] из коробки, которую невесть откуда извлекла Марианна; худенькая Рейчел, в своих вечных сапогах и джинсах, согнулась над блокнотом – что-то пишет, стирает и снова строчит. Натали первые три дня помалкивала, а теперь болтает практически без остановки.

Маргарет всегда считала, что встречать знакомых там, где ты обычно их не видишь, неприятно, а с Беном они виделись только в школе. Здесь, возле библиотеки, на велосипеде, Бен почти казался незнакомцем. На нем был велосипедный шлем, от которого голова чуть вспотела, а волосы спутались. Бен помахал ей. Сорока встала со скамейки и подошла к нему, пока тот цеплял велосипед к стойке.

– Значит, после всех этих странствий, – говорит она, – Аитон разгадывает загадку, проходит в ворота, пьет прямо из реки вино и сливки, лопает яблоки и персики и даже медвяные лепешки, что бы это ни значило, и погода всегда прекрасная, и никто его не обзывает, и он все равно несчастлив?

Маргарет задумалась, кажется ли она ему такой же чужой.

Алекс жует очередной шарик.

На ней были майка на тонких бретельках, которую не разрешалось надевать в школу (очевидно, голые плечи – это полный разврат), и шорты, которые тоже не разрешалось носить в школе (потому что, когда она держала руки по бокам, шорты были выше кончиков пальцев).

– Ага, жесть просто!

Во всяком случае, Бен без труда ее узнал и даже сделал жест, будто собирался ее обнять, но Сорока была благодарна, что он передумал и вместо этого поправил ремни на рюкзаке.

– Знаете что? – говорит Кристофер. – В моем Кукушгороде… вместо винных рек были бы рутбирные! А вместо фруктов были бы конфеты.

– Привет, – сказал он.

– Море конфет! – говорит Алекс.

– Привет, – ответила Сорока.

– Немерено «старберстов»! – говорит Кристофер.

– Хорошо на улице, да?

– Немерено «кит-катов»!

– И правда хорошо.

Натали говорит:

– Чем ты сегодня занималась?

– А в моем Кукушгороде… с животными обращались бы как с людьми!

– И никакой домашки, – говорит Алекс. – И горло ни у кого не болит.

– Да ничем особенным. Так, постирала. А ты?

– А вот эта супермагическая ультрамогущественная Книга Обо Всем На Свете… – говорит Кристофер, – она бы и в моем Кукушгороде была. Чтобы типа прочитал за пять минут одну книжку и уже все на свете знаешь.

– Помогал родителям во дворе, – сказал он. – Кажется, я немного обгорел.

Зено наклоняется вперед над грудой бумаг:

Он поднял руки, которые действительно стали бледно-розового оттенка.

– Дети, я вам рассказывал, что значит имя Аитон?

– Алоэ, – посоветовала Сорока. А потом несколько минут размышляла, не стоит ли вместо книг об Амелии Эрхарт почитать руководство о том, как стать хорошим собеседником, потому что вот это «алоэ» никуда не годилось.

Они мотают головой. Зено пишет на отдельном листе – αἴθων.

– Ну что, зайдем? – спросил Бен.

– «Пылающий», – говорит Зено. – «Огненный, горящий». Кое-кто считает, что это может также означать «голодный».

Они нашли свободную кабинку в дальней части библиотеки. Сорока достала из сумки книги об Амелии Эрхарт и положила на стол.

Оливия садится. Алекс сует в рот еще один пончиковый шарик.

– Ну, с чего начнем? – спросил Бен.

– Может, в этом все и дело, – говорит Натали. – Почему он никогда не сдается. И успокоиться никак не может. Он всегда горит изнутри.

– Даже не знаю. – Сорока пожала плечами. – Интересно, что никто до сих пор не знает, что с ней случилось. И это несмотря на то что поиски продолжаются, понимаешь? В смысле, на этой неделе ученые считают, что нашли ее кости, на следующей вдруг находят ее на старой фотографии. Но никто до сих пор не знает наверняка.

Рейчел смотрит вдаль отсутствующим взглядом.

– И это печальнее всего.

– В моем Кукушгороде, – говорит она, – никогда бы не было засухи. Каждую ночь дождь. Куда ни глянь, зеленые деревья. Прохладные ручьи повсюду.

– Мне так не кажется, ведь это значит, что она могла выжить. Могла все это разыграть, чтобы исчезнуть. Начать новую жизнь где-нибудь в другом месте.



– Если на минутку забыть, что твой сценарий крайне маловероятен, – сказал Бен, улыбаясь, – то зачем ей вообще так делать? У нее же был муж, было все.

– У каждого есть причина хотеть изменить жизнь, – тихо сказала Сорока.

В один из вторников декабря они отправляются в магазин секонд-хенд закупать костюмы; в четверг мастерят из папье-маше три головы – ослиную, рыбью и удодову; Марианна заказывает черные и серые перья для крыльев; все вместе вырезают из картона облака; Натали подбирает на ноутбуке звуковые эффекты; Зено нанимает столяра построить из фанеры сцену и перегородку – их приносят по частям, чтобы дети не увидели раньше времени. И вот уже остается всего два четверга, а столько еще нужно сделать – написать финал пьесы, подготовить сценарий, взять напрокат складные стулья; Зено вспоминает, как его собака, Афина, почуяв, что они собираются к озеру, гулять, вся трепетала от волнения, словно по ее телу проходят электрические разряды. То же самое он чувствует каждый вечер, когда ложится и никак не может заснуть, – мысли уносятся в моря и горы, кружат среди звезд, мозг пылает внутри черепа.



Она не собиралась откровенничать, тем более так едко и остро, но так уж вышло.

Едко, остро и абсолютно честно.

Двадцатого февраля в шесть часов утра Зено делает утренние отжимания, натягивает две пары шерстяных носков «Юта вуллен миллз», повязывает галстук с пингвинами, выпивает чашку кофе и идет в городской супермаркет – там делает пять ксерокопий сценария в последней редакции и покупает упаковку рутбира. Он переходит через Лейк-стрит, в одной руке сценарии, в другой коробка с газировкой. Над озером в снежной пелене раскинулось шатром серебристо-голубое небо, горный хребет окутан облаками – приближается гроза.

Бен посмотрел на нее так, словно хотел о чем-то спросить. Но потом покачал головой, почти незаметно, и сказал:

На парковке уже стоит «субару» Марианны, и в библиотеке на втором этаже светится одинокое окно. Зено одолевает пять гранитных ступенек у входа и останавливается перевести дух. На какую-то долю секунды он снова шестилетний малыш, одинокий и дрожащий, и две библиотекарши открывают ему дверь.

– Думаю, об этом и можно сделать наш проект. Я имею в виду, ты права – многие строят догадки о том, что с ней случилось, но пока ничего не доказано. Мы могли бы исследовать основные теории и, возможно, вычислить вероятность каждой. Коэффициент вероятности, что-нибудь такое.

Что-то ты слишком легко одет.

– История и без того плохая, а ты еще хочешь привнести в нее математику? – пошутила Сорока.

Где твоя мама?

Бен рассмеялся:

– Вероятности завораживают.

Входная дверь не заперта. Он медленно поднимается по лестнице на второй этаж и пару минут стоит перед золоченой фанерной стеной. На сцене Марианна, стоя на стремянке, подправляет золотые и серебряные башни задника. Вот она слезает со стремянки, критически осматривает результат своих трудов, снова вскарабкивается на стремянку, окунает кисточку в краску и добавляет еще трех птиц, летающих вокруг башни. Сильно пахнет свежей краской. В библиотеке тишина.

Испытать такое в восемьдесят шесть…

Сеймур

На склоны гор вокруг города ложится первый снег, и тут за неуплату отключают электричество. Газовый баллон во дворе еще на треть полон, так что Банни, чтобы прогреть дом, включает духовку и оставляет дверцу открытой. Сеймур подзаряжает планшет на катке, а заработанные деньги почти все отдает маме.

– Конечно, конечно.

МАТИЛЬДА: холодно седня думаю о тебе
СЕЙМУРМУР6: у нас тож холодрыга
МАТИЛЬДА: когда темно как щас хочется раздеться и выбежать голышом из дома чтобы ветерком обвеяло
МАТИЛЬДА: а потом в кроватку уютно
СЕЙМУРМУР6: правда?
МАТИЛЬДА: ты давай уже к нам скорее сил нет терпеть
МАТИЛЬДА: сделай уже что надо