Толик быстро подбежал к помойке, схватил ящик и скрылся в подъезде дома. Минут через десять пришел Денис, неся в руках банджо, а еще через несколько минут появился Толик с фанерным ящиком в руках.

— Ну вот, и ударник у нас есть, а вместо палочек сгодятся и кухонные ножи, — Женя достал с полки два кухонных ножа и передал их Толику.

А потом уселся за свое пианино «Ростов-Дон» и сыграл на нем пару аккордов.

— Тут мне Михалыч показал буквенную гармонию и написал ноты блюза «Опавшие листья», — сказал Денис, доставая из кармана свою тетрадку, — ты же должен, Жека, его помнить, — вот давайте сыграем его в ля-миноре в ритме свинга.

Женя начал играть на пианино основной мотив темы, заглядывая в тетрадку, а затем аккордами на банджо вступил Денис, но у Толика получалось лишь трыы-ыы-к и трыы-ыы-к. Никак ему не удавался ритм свинга.

— Толик, вот послушай, как мы сыграем эту мелодию вдвоем с Денисом, а ты мысленно про себя простучи, все получится, ты не переживай, — сказал Женя, и они заиграли. И так классно Денис заиграл, что Женя, с его музыкальным слухом, пришел в полное восхищение, а Толик просто сидел и наслаждался с закрытыми глазами, непроизвольно в такт дергая ногой.

Когда они закончили играть, установилась тишина, ребята молчали, переваривая музыкальный шедевр.

— Ну, Дениска, я не ожидал такого, за две недели такой прогресс! Ты же играл не хуже Михалыча, — сказал Женя.

— Так я каждый день утром и вечером играю дома на банджо, даже бабушке нравится, — он был рад и горд собой.

И потом они еще долго играли и уже в конце, уставшие, после десятой прогонки этого блюза, уставились на Толика, у которого все-таки получился четкий ритм свинга, несмотря на специфический лязг кухонных ножей. Стало задорно и радостно, все улыбались, блестя глазами и крепкими зубами, переживая каждый по-своему сладкий миг единения своих сердец и искреннюю юношескую дружбу.

А через неделю Толик уехал, да и Жене до экзаменов оставались считанные дни. Как-то днем зашел Денис и сказал, что в Доме культуры «Сетунь» вроде бы проходит набор в оркестр, и попросил Женю пойти вместе с ним. Хотя у Жени времени свободного совсем не оставалось, он не мог отказать другу, и они к вечеру отправились в Кунцево.

Когда они зашли в зал, то на сцене уже шла репетиция какого-то эстрадного оркестра. Они подошли к сцене и спросили у стоящего на сцене парня о наборе в оркестр. Тот заулыбался и сказал, что, видимо, они ошиблись, никакого набора нет и не было, а оркестр уже собран и репетирует перед сдачей программы комиссии.

Денис помрачнел, понимая, что его надули, молча отошел от сцены. Женя побрел следом, но вдруг резко остановился и, развернувшись, быстро пошел снова к сцене. Он подошел к уже немолодому человеку с кавказской внешностью, по всем признакам руководителю оркестра, и спросил:

— Вам нужен оркестрант, играющий на банджо, со своим инструментом?

Тот опешил, посмотрел на Женю сверху вниз и произнес:

— Ты, что ли, играешь на банджо?..

— Да нет, мой друг Денис, вон стоит у сцены. Он учился в музыкальной школе на гитаре, а потом освоил банджо. Ему отец его привез, — выпалил Женя.

— Это очень интересно, — и чтоб как-то побыстрей закончить разговор, руководитель оркестра добавил, — э, пусть возьмет свой инструмент, придет завтра к нам на репетицию и покажет, что он умеет.

С этим друзья быстро поехали домой, так как Жене нужно было готовиться к экзаменам. Всю дорогу Денис уговаривал Женю пойти завтра снова с ним в этот Дом культуры, но тот отказывался — надо было учить историю, экзамен уже близко. Наконец у самого дома Женя сдался и пообещал, что завтра он все же поедет с ним в Кунцево.

На следующий день к вечеру, взяв с собой банджо, друзья снова отправились в клуб «Сетунь». Как и в предыдущий день, на сцене уже шла репетиция оркестра: резво играла труба, импровизировал саксофонист, а руководитель оркестра на кларнете выдувал красивые трели. Когда музыканты закончили играть, ребята подошли к руководителю, который очень удивился, когда Денис вынул из чехла банджо.

— Э-э, вэй! — воскликнул он. — Я думал, что вы приврали мне, а тут такое богатство, откуда у вас?

— Отец с войны привез, махнул в 1945 году свою гармонь на банджо с американским солдатом, — ответил Денис.

— Ну, тогда покажи, что умеешь играть, — дружески похлопал его по плечу руководитель.

И Денис, взяв инструмент, стал играть. Он показал все, чему научил его Михалыч, и в конце закрутил такой темп, что весь оркестр сбежался посмотреть на молодого человека, пришедшего из ниоткуда.

В зале воцарилась тишина, и первым ее прервал руководитель, который подошел к Денису и, протянув ему руку, сказал:

— Константин Акопович Меликян, руководитель оркестра.

Денис также протянул ему руку и представился:

— Денис Горин, очень хочу играть, хотя мне еще учиться и учиться постигать этот инструмент, но не боги горшки обжигают!

— Правильные слова говоришь, парень, из тебя выйдет толк, — проговорил Константин Акопович и похлопал Дениса по плечу, — а теперь бери стул, садись вместе со всеми на сцену и перепиши у ребят буквенную гармонию произведений, которые мы играем.

К концу репетиции Денис уже вполне прилично вписался в общую колею оркестра, и хотя он играл в некоторых местах не совсем верно, но зато очень старался, и это заметил не только руководитель, но и другие музыканты. Они дружелюбно улыбались ему, старались по ходу вовремя помочь. А когда уходили домой, к Денису подошел Константин Акопович и сказал:

— Ты, парень, молодец, старательный, и это похвально. Я бы хотел, чтобы ты репетировал с нами нашу программу, а там посмотрим, может, и станешь играть в оркестре.

С этого момента Денис каждый вечер проводил на репетиции оркестра, и у него уже не было времени для посещения «голубятни».

А Женя, успешно сдав экзамены, поступил в школу милиции и готовился вместе с другими курсантами отправиться на месяц в подшефный колхоз собирать овощи. Это была обычная практика любого учебного заведения, включая и военные. И перед самым отъездом к нему зашел Денис, на лице которого сияла широкая улыбка, и сообщил, что его приняли официально в оркестр и — ура! — он забрал документы из техникума. Кроме того, он добавил, что программу оркестра комиссия приняла, и их закрепили в филармонии города Владивостока. И вот уже через два дня он уезжает туда с оркестром, где и начнется его новая жизнь — концертная. И еще Денис уже шепотом торжественно произнес, что получил так называемые «подъемные» деньги, поэтому хочет с Женей отметить свое назначение.

Друзья сходили в известный продуктовый магазин, купили бутылку портвейна, всяческой закуски — любительской колбаски с крупным жирком, соленых хрустящих с пупырышками огурцов, батон душистого белого хлеба и, конечно, сигарет. Тогда не курить было не модно. Не куришь, значит, слабак! И дружно пошли в «голубятню», где потом долго по-взрослому сидели, чокались, пускали дым, наперебой вспоминая разные забавные случаи. Свое убегающее золотое время, когда на всю свою мальчишескую жизнь они смотрели через магический кристалл музыки джаза, ощущая себя первопроходцами, бегали по подворотням, без устали играя и безжалостно ломая при этом ногти о струны, и были в этом жертвоприношении по-деловому серьезны и преисполнены важности момента. Теперь они уже понимали, что наступает новая, еще не знакомая им пора — зрелость.



Размышления Евгения Сергеевича прервала до боли знакомая музыка, звучавшая в исполнении оркестра. Он только сейчас обратил внимание, что музыка превратилась лишь в фон его воспоминаний, и увидел как Денис играл основную тему на губной гармошке, а взгляд его был сосредоточен именно на нем.

— Так это же «Опавшие листья» Жозефа Косма, — подумал Кудрин, заворожено уставившись в музыкантов. Он впервые услышал свою любимую мелодию в исполнении музыканта на губной гармошке, да и какого музыканта! Одна импровизация сменяла другую, и казалось, что конца и края не будет. Однако последние звуки оркестра утонули в шумных аплодисментах, концерт закончился, и народ быстро потянулся к выходу. К Евгению Сергеевичу подошел администратор клуба и, многозначительно улыбнувшись, попросил зайти в оркестровую комнату, из которой один за другим высыпались музыканты с уложенными в чехлы инструментами. В маленькой комнате, куда вошел Кудрин, Денис негромко разговаривал с администратором и еще с одним мужчиной, у окна зазывно возвышался небольшой круглый столик, уже сервированный официантами.

Увидев Кудрина, Денис подошел к нему и снова приобнял его.

— Женя, сейчас все уйдут, а мы здесь останемся только вдвоем — нам есть о чем поговорить и вспомнить.

— Если вам нужны будут еще закуски, — сказал стоящий в стороне администратор клуба, — нажмите на кнопку у окна, и придет повар, который согласился обслуживать вас, если понадобится, хоть до утра.

— Спасибо, — проговорил Денис, — я вам очень признателен.

Друзья молча сели за стол напротив друг друга. Прошел самый первый импульс узнавания, и дальше между ними протянулись годы, те самые неизвестные годы. Какой след они оставили в судьбе каждого? С чего начать разговор?

— А давай, Жека, за встречу, — Денис разлил в бокалы виски, стоявшие на столе. Беспроигрышный тост, они выпили, закусили, опять пауза растянулась в несколько минут. Взгляд, устремленный друг на друга. И желание узнать и понять друга, ставшего таким далеким.

— Расскажи мне о себе, Денис, ведь после того, как ты умотал в шестьдесят седьмом году во Владивосток, мы и не виделись, — попросил Женя, глотнув виски со льдом с благодарностью ко всему человечеству за столь дружеский напиток.

— Помотало меня с гастролями по всей стране, — Денис наконец-то сбросил свою имиджевую шляпу, пристроив ее на подоконник, — и особенно трудно было в самом начале, во Владивостоке. Прикинь, я, молодой пацан, попадаю в общежитие строителей, куда нас, оркестрантов, поселили. Днем изнурительные репетиции, а по вечерам — сплошная пьянка, и так практически каждый день. Немного легче стало, когда оркестр отправился в первые гастроли по Сибири. Вначале все было так интересно! Новые города, масса новых впечатлений, встречи с незнакомыми, а иногда очень интересными людьми. Однако постепенно все это слилось в одну картину серых гостиничных будней в ожидании начала концерта и ужина после него, как правило, за счет принимающей стороны. Когда я улетал во Владивосток, то рисовал себе в воображении большие и полные залы, восторг зрителей, свет прожекторов. И вот первый наш концерт в Доме культуры электромеханического завода; в зале сидели люди среднего и старшего возраста, которых наша игра не очень-то и впечатлила, а после перерыва большая часть публики просто ушла из зала. После этого концерта все очень нервничали, но наш опытный руководитель нас успокоил и сказал, что больше надо репетировать, а популярность обязательно придет. Были, конечно, и хорошие концерты, когда публика громко аплодировала каждой музыкальной композиции. Так уж устроена человеческая память — она выбирает из огромного ряда событий свой ряд и оставляет его в памяти.

— Когда вспоминаешь те годы, — с грустью в голосе продолжал Денис, — то не устаешь благодарить судьбу за то, что она подарила общение с яркими личностями, какими были джазмены в нашей стране. Это еще было важно потому, что тогда партийный пресс старался подавить любую индивидуальность, а собственный вид на мир считался правонарушением. А мы в то время были как некая особая каста со своими привычками, языком и даже одеждой. Я хорошо помню, как Константин Акопович как-то раз на концерте надел шляпу-канотье, и весь Владивосток только и говорил о буржуйской музыке и буржуйских музыкантах. А наш сленг чего стоил! Ты должен тоже помнить: чувак, чувиха!

— Как не помнить! Моя милейшая учительница по фортепьяно, милостиво разрешавшая мне играть джаз на уроке, очень хмурилась, когда я неожиданно, прямо-таки заигравшись, резал интеллигентное ухо словом «лабать».

— Ну, ты все же молодцом, Жека, закончил музыкальную школу, — вспомнил Денис, — несмотря на музыкальные пытки гаммами.

— Если б не она, родимая, не смог бы я так нежно увлечься битлами, в то время это было круто!

Память первой музыкальной любви — «Jeaious Guy» Джона Леннона — это было как наваждение:





«У меня трепещет все внутри,
Я просто ревнивый парень…»





Особенно тяжело давался в конце художественный свист!

— Понимаю, — сочувственно закивал Денис, — лабал в джазе?

— Было немного, лабал в любительском оркестре в школе милиции, — проговорил Женя, — давно это было, вроде уже и не со мной.

— Да, эмоциональная лексика! А ведь она родилась именно в джазовой среде. Джаз для нас тогда был не только стилем музыки, но и неким оазисом и способом выживания в коммунистической пустыне, — подытожил Денис.

— А первые наши «халтуры», — с улыбкой на лице продолжал он, — что на нашем языке означает любые неофициальные выступления за деньги. В те годы государство в основном заботилось о том, чтобы не было богатых людей, и пресекало любую возможность подработать. Так вот, изобретательный ум нашего руководителя исхитрялся находить самые необычные виды «халтур» — от свадеб и танцев до похорон, — поэтому первые приличные деньги у меня появились именно с этих так называемых «халтур». Денег по тем временам я стал зарабатывать много, и пока были живы мать и бабушка, часть из них всегда посылал им домой. А от армии меня руководитель оркестра отмазал сразу же после приезда во Владивосток. Низкий ему за это поклон! Буквально через неделю мы пришли с ним в какую-то поликлинику, Константин Акопович прихватил с собой целую сумку армянского коньяка, как он сказал, для лучшего понимания проблемы. Там меня послушали, сделали рентген, а в результате выдали заключение, что у меня был порок сердца. А в военкомате после недолгих разговоров выдали военный билет и оставили в покое.

Кудрин понимал, что случайных встреч не бывает, а потому внимательно всматривался в лицо Дениса, узнавая и не зная его.

— Ну так вот, — продолжал Денис, — десять лет я мотался с оркестром по Союзу, не имея ни семьи, ни детей, ни своего собственного угла. Стало раздражать, что развитию джаза в то время противодействовала идеология и, как тогда некоторые ретивые говорили: «Сегодня он играет джаз, а завтра Родину продаст…» Даже слово «джаз» в Советском Союзе было не принято упоминать в газетах и журналах, а зарубежные джазовые мелодии признавали разлагающими сознание молодежи. Но джаз выжил у нас! Что тут скажешь — музыка «угнетенных африканцев». Святое дело — угнетенные народы! Они всегда были дружественны нашей стране. И результат не заставил себя ждать — джаз хоть и придушили, но не убили же совсем! Ну, не всем, конечно, повезло, многие так и не смогли пробиться к широкой публике.

Денис все больше распалялся, раскрывая себя перед другом, — видно было, что ему нравится ворошить старое, восстанавливая и смакуя прожитую цепочку лет.

— А вот ведь выпало счастье — послали оркестр на выступление в ГДР, и было это в 78-м. А после большого успеха, буквально через месяц нас вместе с еще одним музыкальным коллективом делегировали на фестиваль эстрадных оркестров в Югославию. Вот как раз там, после одного из концертов, когда я был в холле гостиницы, ко мне подошел пожилой мужчина и, с трудом говоря по-русски, сказал, что ему очень понравилась моя игра. Он также сказал, что живет в Америке и приехал на фестиваль послушать молодых музыкантов Европы. Мы познакомились, я узнал, что его зовут Джон Мэрфи; он был таким… профи! Прикинь, саксофонист и… руководитель джазового оркестра! В Новом Орлеане! У меня на какое-то время сомкнулись связки.

Помню, немного поговорили о музыке. А потом Джон вдруг обратил мое внимание на то, что у меня банджо с необычным звучанием. Он начал медленно, подбирая правильные слова, говорить, что такое редкое по качеству звучание может быть только у банджо Гибсона. Во всем мире по качеству звучания лучшими инструментами, сказал он, считались те, которые компания Гибсона производила до 1940 года. В настоящее время спрос на именно такие инструменты чрезвычайно высок, и, как ему показалось, у меня именно банджо довоенного производства. Представляешь мое состояние, Жека? Я был обескуражен, не знал, как на это реагировать.

Потом он попросил меня показать инструмент. Я пригласил моего нового знакомого к себе в номер, вынул из чехла банджо и протянул ему. Когда он взял банджо в руки, сразу же заглянул в тыльную часть деки. Приглядевшись, я увидел едва заметные две буквы G и М, выгравированные вензельным шрифтом. Вот это была находка! Сколько лет я лабал и не знал, что это и есть инструмент Гибсона, выпуска до сорокового года! Гибсон Местертоун — буквы G М. А потом он объяснил, что после войны компания Гибсона изменила эмблему, то есть изображение этих букв вместо вензельного шрифта стало печатным. Так что у скрипачей ценится скрипка, сделанная великим Страдивари, а у музыкантов, играющих на банджо, — инструменты Гибсона до 1940 года. Вот такой вывод сделал Джон Мэрфи, держа в руках мой родной инструмент, — сказал Денис, — но этим наше знакомство не ограничилось. Мы еще долго разговаривали с ним; я рассказывал о себе, о своей гастрольной жизни, о том, что остался совсем один… И Джон в конце беседы почувствовал мою затаенную мечту-идею. Она была слишком невероятна! Я даже сам себе не признавался в этом. А он мою мечту с легкостью озвучил, предложив мне эмигрировать в Америку и продолжить свою музыкальную карьеру в его оркестре. Это была бомба! Очень заманчиво — я даже немного растерялся… Когда он уходил из моего номера, сказал, что ответ ему надо дать завтра утром, так как потом у него будут другие встречи, а вечером он улетает домой. Да, я к этому морально был готов, но все равно не спал всю ночь и думал о предложении Джона, — продолжал Денис, — а утром, взвесив еще раз все «за» и «против», сделал выбор. И ты знаешь, никогда не пожалел! Никогда! Встретился в холле гостиницы и дал согласие. Потом мы больше часа обсуждали мой побег «за бугор» и договорились, что Джон проработает у себя этот вопрос и через пару месяцев с готовым решением приедет во Владивосток.

Все так и получилось: как мы и договаривались, месяца через три Джон прилетел во Владивосток, но не один, а с миловидной дамой лет тридцати по имени Мэт. Эта барышня по-русски совсем не кумекала и знала только два слова — «привет» и «пока». Так вот Джон сказал, что все вопросы у себя он решил, а способ решения будет таким: эта миловидная деваха выступает в роли невесты, с которой я якобы познакомился на гастролях в Югославии, и она прилетела для регистрации нашего брака. А для пущей убедительности у нее была официальная справка из медицинского учреждения о беременности. Потом все закрутилось с бешеной скоростью, ничего не подозревавший руководитель оркестра проявил чудеса изобретательности, и уже через неделю в центральном загсе города был зарегистрирован мой брак с гражданкой США. А Джон выступил в качестве ее дяди и все расходы по свадьбе взял на себя.

На свадьбе в ресторане кроме нас присутствовали лишь музыканты нашего оркестра, они играли для меня, да я и сам музицировал с большим воодушевлением. Но неприятное чувство горечи, а может, вины не покидало. Ведь ребята не догадывались, что мы все вместе играли в последний раз…

Сразу после свадьбы, благодаря хлопотам руководителя оркестра, я получил разрешение наших властей на кратковременное посещение США и практически одновременно получил американскую визу. И уже через две недели мы с Джоном и моей новоявленной женой отбыли в Америку. Там все стремительно закрутилось. Я сразу же приступил к репетициям оркестра, а Джон на несколько месяцев снял мне небольшую квартиру в пригороде Нового Орлеана.

Вначале было очень тяжко: чужой язык, другой менталитет, усиленное чувство вины за бегство из своей страны. Но потом, со временем, все стало на круги своя, и у меня появились новые друзья, а постоянные выступления и репетиции не давали даже возможности думать ни о чем. Где-то через месяц нашел в себе силы и написал письмо во Владивосток руководителю оркестра. Он меня многому научил, да и просто сделал настоящим артистом, постарался объяснить свой мотив отъезда на запад, извинился. Так началась моя концертная жизнь в Америке. Музыканты оркестра Джона вначале приняли меня с настороженностью, иногда бросали косые взгляды в мою сторону, но со временем все стало меняться в лучшую сторону. А когда я однажды предложил аранжировку нескольких популярных джазовых тем, они настолько увлеклись, что с воодушевлением играли эту музыку и постепенно стали со мной дружески общаться. Оркестр Джона Мэрфи представлял собой команду единомышленников, дышащих и заряженных мощной джазовой энергетикой. Одним словом, это сила, напор и многообразие ритмов, мелодий и гармоний, не оставляющих равнодушными никого из слушателей. Я стал зарабатывать большие деньги, купил шикарный автомобиль, арендовал большую квартиру в самом центре города. Мою так называемую жену я больше никогда не видел, а через два года, благодаря хлопотам Джона, я стал полноправным гражданином США — Дэном Гором. За все эти годы я играл в разных оркестрах и практически со всеми известными джазовыми музыкантами Америки. И особенно хотел тебе сказать, Женя, что мне удалось присутствовать и играть на многих джазовых фестивалях. Некоторые критики в последнее время считают, что такие фестивали исчезают вместе с опавшими листьями в парках, но, по моему мнению, эти рассуждения ничем не оправданы. Только на азиатском знаменитом фестивале джазовых оркестров в Сеуле я принимал участие три раза, а один раз стал даже его лауреатом… И ты знаешь, — продолжал свой рассказ Денис, — только в Америке я понял, что джаз — не только музыка, а стиль жизни. Когда даже просто слушаешь его в исполнении других музыкантов в каком-нибудь маленьком ресторанчике и видишь, что перед тобой поет Фрэнк Синатра… красота, одним словом. Для себя я сделал вывод, что джаз невозможно не любить, это музыка души, музыка фантазий и романтики. А если говорить о моем семейном положении, то я, к сожалению, так и не женился, поэтому и детей нет, и внуков не будет. Вот и выступаю с концертами по всему миру теперь уже со своим оркестром, живу в собственном доме в Новом Орлеане и счастлив этому бесконечно. Деньги меня уже не очень-то интересуют, я даже делаю ежемесячные взносы в детский дом для инвалидов. А с Джоном Мэрфи у нас до конца его дней были хорошие дружеские отношения, и даже когда меня пригласили в другой оркестр, где играли самые известные музыканты Америки, он не стал возражать против моего ухода и всячески поддержал мое дальнейшее стремление к развитию.

— Ты знаешь, Жека, — с тоской в голосе сказал Денис, — я иногда вспоминаю наш первый джаз оркестр в вашей квартире в Беляево. Классно мы тогда играли! Как же молоды и непосредственны мы были! А Толик-то, Толик, ведь по фанерному ящику ритм отбивал…

— Кухонными ножами, — улыбаясь, перебил его Женя.

— А помнишь, как у него вначале не получался ритм свинга, так он от горечи даже ножи бросал на пол и чуть не ушел? — с запалом спросил Денис.

— Конечно, помню, разве такое забудешь! Ведь мы себя чуть ли ни джазовыми «революционерами» считали! — рассмеялся Женя, — но потом ведь у него стала получаться игра на фанере. И совсем неплохо. Какого ударника потерял мировой джаз!

Денис вытащил из кармана пиджака пластиковый футляр и достал оттуда отдающий серебряным блеском диск.

— Хочу тебе подарить, Жека, этот диск с записью нашего оркестра на концерте в Нью-Йорке, — сказал он, — там в самом начале его звучит та самая наша тема «Опавшие листья» в моей, так сказать, обработке.

— Спасибо, Дениска, — Кудрину было приятно, а время уже перевалило за полночь, и они этого не заметили.

— В Москву я приехал первый раз после своего побега «за бугор», — продолжал свой рассказ Денис, — и, как ни странно, наперекор моим тревожным мыслям меня здесь встретили по-царски и всячески стараются ублажить и чем-то порадовать. Сегодня утром я побывал у нашего дома в Беляево. Там все изменилось до неузнаваемости: уже нет деревни, у дома вместо пролеска — площадка для машин, и, конечно, нет знаменитой «голубятни». В нашей квартире уже проживают чужие люди, а во дворе бегают уже другие пацаны…

Денис на секунду замолчал и предложил тост за знаменитую «голубятню».

— А теперь твоя очередь, Женя, расскажи про себя и наших пацанов, — проговорил Денис, смачно закусывая большим соленым огурцом.

— Да рассказывать особенно нечего, — ответил Кудрин, — Толик Орешкин не прошел тогда по конкурсу в летное училище, а после армии устроился официантом в одном из ресторанов Москвы. Я его сам давно не видел, но где-то год назад разговаривал с ним по телефону. Он тогда сказал, что так же работает в ресторане, но все свободное время проводит с внуками на даче. Седого лет десять назад случайно встретил в центре на Арбате. Ты бы его не узнал, тот тоненький хлюст превратился в грузного человека с пивным животом. Я ведь его тоже не признал, не окликни он меня. А работал Седой шофером в коммерческой организации, и, как я понял, жизнь у него сложилась неплохо. Кстати, от него я и узнал, что ты приезжал домой два раза: первый раз он тебя видел во дворе дома, когда умерла бабушка, а второй раз — когда ты хоронил мать. Соболезную тебе, Дениска, я ведь знал и твою маму, и бабушку…

— Спасибо, Жека, спасибо, друг, — тихо произнес Денис, и снова слезы навернулись у него на глаза.

Денис замолчал, не моргая, смотрел на Женю и, казалось, не мог насмотреться.

— А про себя, про себя расскажи, — раскраснелся Денис, подливая холодного виски.

— В тот год, когда ты уехал, я успешно сдал экзамены и поступил в среднюю специальную школу милиции, — начал рассказывать Кудрин, — а после экзаменов нас направили в подшефный колхоз на сбор овощей. Когда через месяц приехал домой, то узнал — нам дали новую трехкомнатную квартиру у метро «Коломенское». А спустя месяц мы переехали в новую квартиру, и с тех пор больше я в нашем доме не был. Ну а после учебы в школе милиции меня направили на службу в уголовный розыск, — продолжал рассказывать Женя, — и вот уже тридцать с лишним лет ловлю всяких нарушителей закона, работая на этом поприще. За это время получил высшее образование, закончил Академию МВД и дослужился до звания полковника. Разрешите представиться: начальник отдела управления уголовного розыска товарищ Кудрин.

— Ого! Ну, ты даешь, Жека! С кем имею дело! А семья у тебя есть? — расспрашивал Денис.

— Конечно, есть, все успел, — ответил Кудрин, — жену Тамару искать пришлось не долго — познакомился на работе, она в то время работала в научно-техническом отделе. Воспитали вот таких, — Женя приподнялся, встал на цыпочки, раздвинув руки в стороны, — двоих сыновей. И старший уже обзавелся семьей. Внуков нам с Тамарой родил, это особый рассказ, не в двух словах…

— Хотелось бы мне их увидеть, — с грустью в голосе сказал Денис, — но завтра у нас начинается концертный тур по Франции, и днем мы улетаем из Шереметьево в Марсель.

— Денис, а как тебя занесло сюда в это кафе? — переменил тему Кудрин.

— Пути Господни… Лет пять назад в Нью-Йорке я случайно после концерта познакомился с русским музыкантом Семеном Рудневым, который в составе джазового оркестра приехал на гастроли по Америке. Он джазовый гитарист, и очень неплохой, чем-то похож по стилю на знаменитого американского гитариста Эл Ди Меолой. Мы выступали на одной площадке и в гримерке разговорились. Он тоже москвич и хорошо знает наш с тобой район Беляево. Потом я ему показал Нью-Йорк, мы долго бродили по его улицам и разговаривали о современном джазе и исполнителях, я дал ему свой телефон, а он мне свой московский. Буквально через год он снова появился в Америке, и на этот раз в моем городе — Новом Орлеане, я тогда ему помогал найти хорошую студию для качественной записи диска его оркестра. А на одном из мероприятий в День города я пригласил его оркестр поиграть с нами, и мы играли двумя составами самые известные джазовые темы. Так мы подружились с Семеном и часто созваниваемся по тем или иным событиям в области музыки. А когда в этом году у меня определились концерты во Франции, я решил: если уже буду в Европе, обязательно нужно побывать хоть на один день в Москве и посетить могилы родителей и бабушки. Вот я и позвонил тогда Семену. Он очень этому обрадовался. У меня так получилось, что образовались три свободных дня для пребывания в Москве, и когда мы с оркестром прилетели, Семен сделал все, чтобы нам понравилось. Мы с ним съездили на Хованское кладбище, где покоятся мои родные, побродили по Москве, которую я совсем не узнал, и Семен мне предложил сделать благотворительный концерт в фонд детей-сирот, который он опекает. Я не мог отказать моему товарищу, ведь сам у себя дома помогаю детям-инвалидам. Так я и попал в это кафе, а Семена ты видел, он стоял с администратором кафе, когда ты зашел в эту комнату. Я, как мог, постарался объяснить, что не смогу поехать к нему в гости — встретил друга детства. Мне кажется, он все правильно понял.

Дэн вскинул руку, посмотрел на увесистые часы:

— Уже сегодня днем мы встречаемся в гостинице, и он проводит меня в аэропорт.

— Знаешь, Дениска, я так думаю, что теперь мы не должны потеряться и просто обязаны еще раз встретиться! — проговорил Женя, разливая по бокалам очередную порцию виски.

Они выпили, закусили, и в комнату опять ненадолго пришла тишина, но другая, наполненная событиями прошлых пережитых лет, плотно изложенных и красиво упакованных. Каждый плыл в своем потоке жизни, переживая свои радости и горести, и вдруг стоп — поворот.

Как же невероятны как бы случайные встречи!

— Послушай, Жека, — встрепенулся Денис, — ты сказал, что уже полковник и работаешь начальником отдела, я не ослышался?

— Да нет, — с грустью в голосе ответил Женя, — пока еще работаю и, как в песне поется, «…а до пенсии четыре шага…»

Денис неожиданно весь напрягся, губы у него дрогнули, и он почти шепотом произнес:

— Тебя сам бог мне послал…

— Ты чего там, Дениска, шепчешь? — улыбнувшись, спросил Женя. — Давай лучше накатим за нас и еще раз за нашу «голубятню».

— Конечно, наливай, а то мы вроде и выпиваем, но ни в одном глазу… — сказал Денис, глотнул виски и внимательно посмотрел Кудрину прямо в глаза.

— Ты знаешь, Жека, — тихо сказал Денис, — точно меня бог привел снова к тебе! И, видимо, все эти годы он делал все, чтобы наши дороги вновь пересеклись. Коль так уж вышло, я хочу тебе кое-что рассказать о своей семье, чего ты не знаешь. Долгие годы это была наша семейная тайна, говорить о ней было опасно, но сейчас уже можно, и я хочу именно тебе… Ты — второй человек, кому я это рассказываю.

— Почему второй? — удивленно спросил Кудрин.

— Я потом отвечу на твой вопрос, — ответил Денис, — хочу, чтобы ты помог мне, а в чем — послушай и сам все поймешь…

Осенью 1969 года, когда наш оркестр вернулся с гастролей по Уралу, я получил телеграмму от матери, что бабушка совсем плоха, просила приехать в Москву. Поскольку после гастролей образовался интервал в концертах, наш руководитель оркестра дал мне краткосрочный отпуск, и я прилетел в Москву. Бабушке действительно было очень плохо, она уже не вставала с постели и почти ничего не ела, но моему приезду очень обрадовалась и долго гладила рукой мои волосы, говоря при этом, что такие же густые волосы были у моего деда.

На следующий день после приезда мать пошла на работу во вторую смену, а я остался с ней. Бабушка попросила меня сесть рядом с ней на стул и вынула из сумки, стоящей у ее изголовья на тумбочке, небольшую потертую кожаную коробочку. Открыв ее, она извлекла старую фотографию, на которой во весь рост стоял высокий широкоплечий человек с небольшой бородкой и горбатым носом, держащий за руку маленького ребенка.

— Это твой дедушка — Федор Иванович Горин, а маленький мальчик — твой отец, — сказала бабушка.

Так я впервые увидел своего деда. Всегда мои детские расспросы о нем пресекались матерью и самой бабушкой.

И, наконец, я узнал, кем был мой дед. Она отдала мне эту коробочку, где помимо фотографии лежали серебряный крестик и маленькая иконка. И еще она вытащила из-под своей подушки небольшой потертый блокнот и тоже отдала его мне.

— Сохрани, Денис, это дневниковые записи твоего деда, — с болью в голосе сказала бабушка, — а это его крестик и иконка, теперь они твои. Сейчас время такое, что многие люди в бога не верят, но придет время, и все вернется на круги своя…

Раскрыв блокнот, я увидел исписанные страницы мелким каллиграфическим подчерком с правым уклоном, — продолжал Денис, — бабушка старалась говорить быстро, как будто боялась что-либо пропустить, а иногда на минуту замолкала и, закрыв глаза, просто лежала и смотрела куда-то вверх. Собиралась с силами. И уже через несколько мгновений она снова начинала свой рассказ, и казалось, что она жила в нем, переживая вместе с дедом все превратности тяжелой судьбы. Уже под утро, закончив свой рассказ, она закрыла глаза и показала на дверь, чтобы я шел спать. Бедная моя бабушка! Долго не мог заснуть. Перед глазами стоял портрет моего деда. Я переживал шок. Меня долго не покидал вопрос: почему его жизнь, его бесценная жизнь — трагедия не только одного человека, но и всего русского народа?

А через два дня моя бабушка умерла… — Денис налил в фужеры виски.

Они выпили залпом, немного перекусили.

Кудрин приготовился слушать излияния своего друга, знал, что ему пришло время выговориться, а потому закурил, откинулся поудобней и лишних вопросов не задавал.

— Мой дед Горин Федор Иванович родом из Сестрорецка, небольшого городка в тридцати километрах от Санкт-Петербурга. Этот городок получил свое развитие в конце 19 века, когда была сооружена Приморская железная дорога, и он стал крупным центром отдыха на всем побережье Финского залива. Здесь был построен один из первых на северо-западе России санаториев «Сестрорецкий курорт». И еще одной достопримечательностью городка был оружейный завод, который заработал на всю мощь в годы Первой мировой войны.

Обслуживающий персонал санатория и завода в основном селился в Сестрорецке. В городе к тому времени было много ремесленников-кустарей; чинили обувь, кухонный инвентарь, ну и всякое такое. Обслуживали население ремонтом. В основном эти кустари ютились в подвальных помещениях, куда не только солнце не заглядывало, но и воздух еле проникал. Но были и такие, которые успели сколотить небольшой капиталец; они снимали помещение с выходом на улицу, имели собственную вывеску и даже пользовались наемным трудом…

Одним из таких ремесленников и был отец моего деда Иван Митрофанович Горин, — продолжал Денис, — и, как рассказывала бабушка, дед с гордостью вспоминал о висевшей над входом в мастерскую большой вывеске: «Сапожная мастерская Горин и Ко.» Мой дед очень уважительно говорил о своем отце, который своим трудом от простого чистильщика обуви дошел до обладателя своей маленькой обувной мастерской. Особенно с теплотой он вспоминал отдельные эпизоды жизни в Сестрорецке, например, как его отец, а мой прадед, по воскресеньям ходил в мелочную лавку. Мелочная лавка — это, надо сказать, особый вид мелкой торговли, и он поражал разнообразием. Представляешь, когда на полках лежали продовольственные и промышленные товары вместе? Такая мелочная лавка была как раз напротив дома, в котором располагалась мастерская прадеда. Так вот, — улыбнувшись продолжал Денис, — Иван Митрофанович шел в лавку, покупал «мерзавчик» — четверть бутылки водки. На закуску всегда брал соленые огурцы, они здесь были всегда в наличии. Затем он садился на скамейку у дома и, вышибив пробку из «мерзавчика» ладонью правой руки, выпивал залпом водку и смачно закусывал соленым огурцом…

— Ну, Дениска, я теперь знаю, на кого ты похож, — сказал, улыбнувшись, Кудрин, — ты вот даже виски закусываешь исключительно соленым огурцом.

— Слушай дальше…

— Мой дед закончил гимназию и поступил в Петербургский институт инженеров путей сообщения на факультет геодезии и картографии. Годы учебы давались ему тяжело. Удел многих студентов: полуголодная жизнь с одним чаем, неустроенный быт, не на что было одеться и обуться. Эту участь в полной мере вкусил и Федор Иванович, однако это закалило его, ибо с юных лет ему приходилось рассчитывать только на себя самого. Он, как и большинство однокурсников, происходил из малоимущих слоев. Будущее свое целиком связывал с образованием. Среди молодежи той поры росло сознательное стремление к знаниям. Первую свою научную статью дед опубликовал в петербургском студенческом сборнике.

К окончанию института в 1900 году у Федора Ивановича были опубликованы уже три научные статьи, посвященные проблемам картографии северной части России. Работу ему предложили в научном отделе, созданном при Министерстве путей сообщения. За год дед опубликовал несколько статей, посвященных вопросам картографии северных территорий.

Так уж случилось, — продолжал Денис, — что в это время готовился проект русской полярной экспедиции, которой ставилась задача пройти Северным морским путем от Кронштадта до Владивостока. Руководителем экспедиции был назначен известный полярный исследователь Э. Толль. Он заинтересовался научными работами деда и пригласил его принять участие в экспедиции в качестве картографа. Жизнь выдала деду огромную фору, предоставив ему, еще совсем молодому человеку, окунуться в большую науку, да еще с самим Э. Толлем. На протяжении всей экспедиции дед, как и все остальные ее участники, усиленно работал над составлением карты малоизученных территорий северных островов. В этой экспедиции он познакомился и подружился с молодым офицером и руководителем гидрологических работ Александром Колчаком. Дед в своих записках так характеризовал его: «Небольшого роста, стройный. Лицо с острым тонким профилем, нос с горбинкой, тонкие губы. Весь его облик — это олицетворение силы, ума и благородства». После завершения плавания дед помогал Колчаку готовить доклад об экспедиции на заседании Русского географического общества, а потом по рекомендации Толля был назначен преподавателем картографии в Морской академии. Затем судьба развела их, — проговорил Денис, — Колчак отправился на войну с японцами, а дед так и продолжал свою преподавательскую работу в Академии. Но в 1912 году они снова встретились. Колчак приезжает в Петербург и поступает на исследовательскую работу в ту же Морскую академию. В это время Колчак — уже известный человек, он награжден Императорским орденом «Святого Равноапостольного Князя Владимира» 4 степени и избран действительным членом Российского географического общества. Он стал обрабатывать материалы полярных экспедиций, и снова мой дед активно помогал ему, составляя первые карты малоизученных островов северных морей. Им удалось внести существенные изменения и исправления в старую карту, сделанную по итогам экспедиции Нансена. Когда была опубликована монография Колчака «Лед Карского и Сибирского морей», где впервые было изложено учение о морских льдах, она была очень хорошо принята научным сообществом. Александр Васильевич в благодарность за оказанную помощь подарил деду морской офицерский кортик с серебряным эфесом, на котором было выгравировано: «Федору Горину с благодарностью от Колчака». В 1915 году Колчак покидает Академию и уезжает на Балтийский флот, а в 1916 году по Указу Императора Николая Второго ему было присвоено звание вице-адмирала, и он стал командующим Черноморским флотом.

— Революция в России внесла свои коррективы и на флоте, — продолжал Денис, — Колчак был отстранен от командования и осенью 1917 года вернулся в Петербург. И вот здесь судьба вновь свела его с моим дедом; как и Колчак, дед также не принял революцию и был солидарен с Александром Васильевичем в оценке событий, происходящих в России. Оба они были уверены, что Временное правительство не способно было управлять страной. Колчак выступил с докладом на его заседании, где и сказал, что именно неграмотная политика Временного правительства привела к разложению флота и подрыву авторитета командования.

— Смело заявил, не побоялся, — проговорил Женя, — только за такую честную и четкую позицию можно говорить об уважении к этому человеку.

— В том-то и дело, — сказал Денис, — ведь после этого Керенский почувствовал в Колчаке опасного конкурента и, чтобы выпроводить из страны, договорился с главой американской миссии о командировке его как специалиста по минному делу в Америку. И опять пути-дорожки их с дедом разошлись. А осенью 1918 года к деду неожиданно обратился В. Пепеляев, бывший депутат Государственной Думы 4 созыва, который специально приехал из Москвы для встречи с ним. Как объяснил В. Пепеляев, по заданию антибольшевистской организации «Национальный центр» он собирался ехать в Омск, где в то время находился Колчак, для переговоров с ним как с кандидатом на должность Верховного правителя России. Пепеляев считал, что борьба разных политических сил в Сибири за лидерство ни к чему хорошему не приведет, поэтому, исходя из непреклонного авторитета Колчака, все антибольшевистские силы считали его единственным человеком, способным спасти Россию. В. Пепеляев предложил деду поехать с ним вместе к Колчаку и уговорить его взять на себя всю полноту власти, ибо он хорошо знал об их товарищеских отношениях. И дед согласился, так как к тому времени он практически был без работы и занимался лишь частным репетиторством. Когда они приехали в Омск, — продолжал рассказ Денис, — Колчак обрадовался, увидев деда, и сразу же предложил ему должность своего советника. Колчак тогда был военным и морским министром Временного всероссийского правительства. Так мой дед и был рядом с Колчаком до осени 1919 года, когда тот уже стал Верховным правителем России.

— Послушай, Денис, — перебил его Женя, — ну наверняка в каких-нибудь мемуарах должно быть упоминание о твоем деде?

— Однажды, будучи в Нью-Йорке, я случайно зашел в книжный магазин, — сказал Денис, — и увидел на полках книги о Колчаке на русском языке. Купив несколько из них, красиво оформленных, я дома стал читать их с большим интересом, вспоминая рассказ бабушки. В одной из книг были фотографии Колчака и его товарищей, сделанные после завершения полярной экспедиции. Рассматривал их внимательно, и мне показалось, что на одной из них я где-то видел человека, стоящего по правую сторону от адмирала. Я интуитивно открыл бабушкину коробочку, извлек оттуда фотографию деда с моим маленьким отцом и сравнил ее с книжной фотографией. Каково же было мое изумление, когда я узнал в человеке, стоящем рядом с адмиралом, своего деда, и сердце мое в тот момент заныло от невообразимого чувства, когда из тьмы безвозвратного времени появляются невидимые лучи, ведущие в настоящее. С тех пор я стал чаще заходить в книжные магазины и купил довольно много книг о Колчаке и его соратниках. Мне удалось приобрести на русском языке книгу атамана Владимира Толстова «От красных лап в неизвестную даль», изданную в Константинополе в 1922 году, и брошюру Леонтия Масянова «Гибель уральского казачьего войска», изданную в 1963 году в Нью-Йорке. Это, пожалуй, были единственные публикации тех страшных событий начала 1920 года, в эпицентр которых и попал мой дед. И еще, — продолжал Денис, — когда, открыв коробочку, я взял в руки маленькую дедову иконку, то увидел, что с тыльной стороны отошел кусочек картона, который был приклеен к ней. Когда я потянул за нее, то она отскочила, и на тыльной стороне иконки увидел небольшой план, где просматривался купол церкви, и слева была начерчена стрелка с указанием «20 метров», указывающая на нарисованное дерево. А сверху было написано слово «Коломенское». Я тогда не придал значение этому рисунку.

Денис взял бумажную салфетку и ручкой нарисовал что-то на ней.

— Вот этот рисунок и был начерчен с тыльной стороны иконки, я его на всю жизнь запомнил, каждую его деталь; видимо, это и был план, где дед спрятал казацкое серебро, — сказал он и протянул салфетку Кудрину.

Евгений Сергеевич взял ее, внимательно посмотрел и машинально положил в карман.

— А что было дальше, что еще приготовила судьба твоему деду? — спросил Кудрин.

— А дальше все уже было печально, — продолжал Денис, — к осени 1919 года Красная армия восстановила численный перевес войск на Восточном фронте, и против белой армии была сосредоточена группировка в тридцать тысяч штыков, Колчак потерял стратегическую инициативу, а боеспособность его армии снизилась. Пошли поражения, и был оставлен Омск — главная цитадель белой армии. В составе армии Колчака воевали уральские казаки, и к осени 1919 года Уральское казачье войско под командованием атамана Толстова под натиском красных стремительно отступало к побережью каспийского моря. В один из дней осени 1919 года Колчак пригласил к себе офицера своего штаба полковника Родина и моего деда и приказал им выехать в штаб атамана Толстова, которому к тому времени было присвоено звание генерал-майор, для координации действий с основными силами белой армии. Но особую задачу он поставил деду: необходимо было проконтролировать, чтобы сорок ящиков серебра царской чеканки, находящихся в то время под контролем Толстова, не были разграблены и не попали в руки союзников. Он выдал соответствующие документы, определяющие их полномочия, и через несколько недель они уже были в штабе генерала Толстова.

Казаки доблестно воевали в Первую мировую войну. После революции они заняли нейтральную позицию и воевать, по большому счету, не хотели. Но постепенно Гражданская война пришла и на Урал, и уже в начале 1918 года казаки разогнали у себя большевистские ревкомы и уничтожили посланные на подавление восстания карательные войска. В низовьях Урала казачье войско выбрало себе атамана: им стал казак Гурьевской станицы Владимир Толстов, который к тому времени собрал 16-тысячную армию и очистил от красных большую территорию. Казачье войско стало частью белой армии во главе с Колчаком, а последний присвоил атаману Толстову звание генерал-лейтенанта. Владимир Толстов был глубоко верующим русским патриотом, — продолжал свой рассказ Денис, — он в глубине души не принял революцию и был искренним борцом с красными. В своей книге он писал, что каждому честному русскому человеку, оставшемуся в живых после этой революции, было понятно, что коммунизм ему не по душе, ведь не хотелось отдавать в чужие руки труд поколений многих русских, сделавших Россию могучим государством.

Гражданская война стремительно неслась по уральским землям, к концу 1919 года не все стало складываться удачным для Уральской армии, пошли поражения за поражениями, и причин тому было много. Сам Колчак основной из них считал «ата-манщину», разъедающую армию и тыл белой армии. Атаманы хотели самолично «владеть и править», не признавали никакого руководства и воевали по собственному усмотрению. Таким был и Владимир Толстов, который отличался, по воспоминаниям Леонтия Масянова, «строптивостью и неуживчивостью, а также склонностью к авантюрам». Возгордился Толстов, что стал диктатором на Урале, хоть и получил звание генерала от Колчака, но не всегда выполнял его приказы. Вместо ведения нормальных боевых действий Толстов занимался лишь налетами на станицы, что в конечном счете, не принимая во внимание общую стратегическую составляющую боевых действий белой армии в целом, и поставило Уральскую армию на грань поражения.

У Гурьева близ Астрахани, потерпев сокрушительный удар от красных, в январе 1920 года Толстов вышел с остатками армии в поход протяженностью 1200 километров вдоль восточного берега Каспийского моря. За месяц похода до форта Александровск по безлюдной пустыне, при ветрах и морозе до минус 30 градусов, из пятнадцати тысяч казаков дошли лишь две тысячи, а остальные были убиты в боях с красными и умерли от холода и голода. К этому времени стало понятно, что белое движение потерпело крах.

Форт Александровск, по воспоминаниям Масянова, представлял собой небольшую крепость, построенную когда-то русскими как базу для покорения Туркестана. Весь берег полуострова Мангышлак очень высокий и оканчивается у моря обрывом, и только в одном месте берега как бы расходятся, давая путь к морю, а выдвинувшаяся от форта песчаная коса образует небольшую бухту. В нескольких километрах от форта располагался рыбацкий поселок, называемый Николаевской станицей. Это название происходило от когда-то поселенных здесь оренбургских казаков, которых к тому времени уже и след простыл, а в поселке проживали лишь оседлые киргизы и туркмены.

— Вот в такое место и докатились уцелевшие остатки Уральской армии, а с ними и мой дед, — грустно проговорил Денис.

Они выпили еще виски, закусили, и Денис продолжил свой рассказ.

— Атаман Толстов собрал малый круг казаков, — проговорил он, — где было принято решение срочно эвакуировать в Баку казаков, других гражданских лиц и казацкое серебро, которое на тот момент составляло тридцать ящиков, набитых серебряными рублями царской чеканки, а это около тонны серебра высочайшей пробы. Казакам удалось связаться с Баку, где также складывалась тяжелая ситуация, и через неделю в форт Александровск прибыли два крейсера «Опыт» и «Милютин». Капитаны этих крейсеров сразу же заявили, что вначале будут грузить ящики с серебром, а потом казаков. У Толстова выхода не было, и он согласился. Не успели начать погрузку ящиков, как на горизонте появились корабли красных, которые выпустили по форту несколько снарядов. Успев погрузить двадцать ящиков, пароходы быстро отчалили от берега, не взяв с собой ни одного казака. Дальнейшие события разворачивались быстро. По радио красные приказали казакам сдаться, обещая сохранить им жизнь. Раздавшиеся выстрелы орудий и пулеметов, а также наступившая ночь испугали казаков, перенесших жестокую Гражданскую войну и ужасы зимнего похода. Они потеряли стремление к сопротивлению, и часть казаков сдалась. Но не все приняли такое решение, атаман Толстов с группой казаков решил пробиваться в сторону Персии. Толстов вызвал к себе моего деда, — продолжал рассказывать Денис, — и сказал, что положение критическое, и есть реальная возможность потерять оставшуюся часть серебра. Он сказал, что необходимо погрузить ящики на подводы, вывезти их из форта в сторону рыбацкого поселка и зафрахтовать какой-нибудь рыбацкий баркас до Астрахани, где передать груз атаману Колосовско-му. Толстов приказал казначею выдать деду серебряных монет, написал записку атаману Колосовскому и передал ее деду.

Погрузив на две подводы ящики с серебром, дед в сопровождении десяти казаков отправился в сторону рыбацкого поселка. Двигались с предельной осторожностью, опасаясь встречи с красными отрядами: местность вокруг была открытая, шел сильный дождь, и видимость была очень плохой. Дед вперед выслал разведку из двух казаков, необходимо было узнать, кто находится в поселке. Через полчаса разведка доложила, что в поселке лишь киргизы, у которых имеется небольшая рыбацкая шаланда. Подъехав к поселку, Горин быстро договорился с киргизами по перевозке, и, погрузив туда ящики, шаланда отчалила от берега в сторону Астрахани.

Плыли с предельной осторожностью вдоль берега моря, и через день показалась небольшая бухта у селения Средний Солонец. Хозяин шаланды снизил ход, и она тихонько вошла в бухту.

— Ну а потом, — продолжал Денис, — деда чем-то тяжелым ударили по голове, и когда он очнулся, то увидел перед собой человека в кожанке. Он внимательно рассматривал деда, у которого были связаны руки за спиной, и, увидев, что тот очнулся, сказал:

— Ну вот, господин Горин, приехали в Астрахань, а Колосов-ского мы уже выбили оттуда, и он бежал в сторону Кавказа, так что теперь ящики поедут в Москву. А если бы не депеша самого Троцкого, в котором тебя приказано доставить также в Москву, то лежал бы ты вместе со своими казачками на дне морском. Я даже тебя допрашивать не буду, и так все ясно из письма Толстова, кто ты и куда направлялся.

Человек в кожанке вернул деду по его просьбе блокнот, в котором ничего крамольного, по его словам, не нашел, и, рассматривая в руках кортик деда, удалился в сторону пристани.

— Потом деда везли на подводе, пока не показалась широкая река, и они подъехали к пристани, у которой стоял небольшой речной пароход. Погрузив ящики на пароход, командир отряда подвел деда к трапу и с двумя солдатами сопроводил его в тесный трюм, где открыл дверь в маленькую каюту и, оставив деда, захлопнул дверь.



Тесное помещение два метра в длину и два в ширину было приспособлено для каких-то хозяйственных нужд на пароходе. На полу валялась небольшая циновка, а единственным выходом в мир был небольшой круглый иллюминатор, из которого пробивался луч солнца.

Часа через два дверь каюты открылась, и вошел охранник, неся кружку с водой.

— Спасибо, — сказал Горин и залпом выпил воду, так как в горле совсем пересохло.

— К вечеру принесу еще воды и хлеба, — сказал он и вышел из каюты.

Федор Иванович присел на циновку и грустно посмотрел на окошко; лучей солнца уже не было, и от этого становилось совсем тяжело.

«Вот, видимо, и конец пришел, — подумал он, — не сегодня-завтра расстреляют, и никто не узнает как, закончился жизненный путь раба грешного Горина».

К вечеру в каюте стало темно и холодно, подняв воротник пиджака, Федор Иванович прислонился головой к небольшой тумбочке и старался уснуть, отгоняя от себя всякие нехорошие мысли.

Через какое-то время дверь открылась, и снова вошел охранник с кружкой воды и куском хлеба.

— Покушай, ваше благородь, — небрежно бросил он.

— Спасибо, — ответил Горин, — как тебя величать, солдат?

— Не положено говорить с тобой, — ответил солдат и направился в коридор.

— Да постой, куда мы хоть едем? — спросил Федор Иванович.

— Не положено, — монотонно ответил солдат.

— Да что ты все «не положено», да «не положено», скажи хоть еще что-нибудь, а то я целый день человеческой речи не слышал, — проговорил Горин.

— Не положено, — ответил солдат и вышел из каюты.

На следующий день Горина разбудил тот же солдат, который принес кружку с водой и кусок хлеба.

— Откуда ты родом, солдат? — спросил он.

— Не положено, — монотонно ответил солдат, — ты, ваше благородь, не нарывайся на неприятности и молчи.

— Да какой я тебе «благородь», — иронично произнес Горин, — я сам из рабочих.

— Да уж видно, из каких таких ты рабочих, по костюмчику, — угрюмо проговорил солдат.

— Так откуда ты родом? — повторил вопрос Горин.

— Из Сестрорецка мы, — тихо произнес солдат.

— Ну надо же, земляка встретил, — встрепенулся Горин, — я ведь тоже родом из Сестрорецка, а на какой улице ты там жил?

— На Вокзальной, — пролепетал солдат.

— Ну надо же такому быть, я ведь тоже жил с родителями на Вокзальной улице. У моего отца там была небольшая обувная мастерская «Горин и Ко.»

— Это что напротив мелочного магазина? — спросил солдат.

— Именно так, — ответил Федор Иванович.

Солдат уже с интересом смотрел на Горина, и взгляд его уже не был таким суровым.

— Там же дядька Иван сапоги мастырил, меня отец несколько раз посылал к нему чинить разную обувь, — проговорил солдат, — хороший мужик твой батя, а однажды даже денег за починку не взял и просто так набойки сделал.

— Так я помогал отцу сапожничать, — проговорил Горин, — а потом учился в институте в Петербурге.

— А мой отец работал на военном заводе слесарем, а я у него был подручным, — сказал солдат.

— Вот видишь, мы с тобой оба из рабочих, а ты все «Ваше благородь», какой я тебе «благородь», жизнь нас раскидала по разные стороны, — проговорил Горин.

В коридоре послышались шаги, и солдат быстро вышел в коридор, закрыв за собой дверь каюты.

— Вот как получается, — подумал Федор Иванович, — земляки, оба из рабочих, а по разным сторонам баррикад оказались. Что только Гражданская война не сделала с людьми…

Так прошел еще один день в мрачном путешествии Горина.

К вечеру дверь каюты снова открылась, и вошел солдат.

— Давай в гальюн, — уже без металла в голосе сказал он и сопроводил пленника в туалет.

Когда он снова завел Горина в каюту, то на столике стояла кружка с водой, кусок хлеба и большая вареная картофелина.

— Спасибо, земляк, — сказал Федор Иванович, — а твои родные сейчас в Сестрорецке?

— Да нет их уже в живых, их белые порубили в январе 1918 года, — ответил он.

— Да не может быть такого, — возразил Горин, — я сам в это время был в Сестрорецке, тогда уже белых в городе не было, а вот отряды красных заходили в каждый дом и расстреливали всех без разбора. И моих родителей с сестрой расстреляли, и всю нашу улицу истребили. Я тогда приехал из Петербурга, где мы и похоронили всех жителей улицы на сельском погосте.

— И мои родители в той же могиле лежат, — с грустью сказал солдат.

— Вот видишь, наши родные вместе там лежат, ты не верь, что их загубили белые, я тому свидетель, — уверенно сказал Горин.

Солдат смотрел на Горина и хлопал глазами, не зная, что и ответить.

— А как же товарищ Давыдов говорил, что их побили белые, — промямлил солдат.

— Да еще раз тебе говорю, что белых там тогда уже не было, была лишь Советская власть, ты узнай у своих земляков, они наверняка все помнят, — проговорил Федор Иванович.

Солдат искоса посмотрел на Горина, ничего не ответил и вышел из каюты.

На следующий день солдат вновь пришел в каюту с куском хлеба и крутым кипятком в кружке.

— Попей горяченького, — дружелюбно сказал он.

— А ты знаешь, что за ящики мы везем? — спросил Горин.

— Не положено знать, — ответил солдат.

— В этих ящиках серебро царской чеканки, — проговорил Федор Иванович.

— Брешешь, — недоверчиво проговорил солдат.

— Да я же эти ящики сам сопровождал в Астрахань, — сказал Горин и перекрестился для подтверждения своих слов.

— А товарищ Давыдов сказал, что там какие-то важные бумаги из штаба белых, — проговорил солдат.

— Ага, да такие тяжелые эти бумаги, что их с трудом затащили на пароход, — с иронией в голосе проговорил Федор Иванович.

Солдат задумался, мотнул головой и вышел из каюты.

К вечеру дверь открылась, зашел командир отряда в той же кожанке и вывел Горина на палубу. От свежего воздуха он даже закашлялся и увидел, что пароходик причалил к маленькой пристани, а солдаты грузят ящики на подводы, стоящие на берегу реки. На одну из них посадили Горина с охранником, и они двинулись по направлению к видневшемуся городу. Где-то через час они подъехали к небольшому полустанку железной дороги, и командир отряда пошел к сторожке станционного смотрителя. Выйдя от него, он приказал ехать на запасные пути, где стояли два вагона. Горин увидел, что в один из них, судя по виду, плацкартный, солдаты стали загружать ящики. К другому подвели Горина и подтолкнули внутрь вагона. Вместе с ним в него забрался земляк-охранник, и вагон закрыли.

На полу вагона валялось старое сено, а в центре стояла небольшая, сбитая из неотесанных досок лавка, под которой виднелось большое ведро.

— Ну вот видишь, земляк, — усмехнувшись, сказал Горин, — и тебя тоже заточили в этот вагон.

Солдат ничего не ответил, только сгреб мусор в кучку и присел на лавку.

— Устраивайся на сене, — сказал солдат, — а то скоро поедем.

Горин подгреб сено, сделал себе небольшое ложе и с удовольствием лег на него, вдыхая аромат скошенных трав. К вечеру поезд поехал, и солдат достал из вещмешка хлеб, кусок сала и большой кругляк колбасы, налил из чайника воды и пригласил поужинать своего пленника.

— Давай, ваше благородь, покушаем, — сказал он. — Федор Иванович с жадностью набросился на еду, ведь он давно не отведывал такого богатства. Насытившись, он поблагодарил солдата и лег на свою лежанку, растянувшись на сене.

Солдат закурил самокрутку и также сгреб сено, приготовив и себе ложе.

— Меня Федором зовут, — проговорил Горин, — и прошу тебя — прекрати меня называть «ваше благородь», я такой же человек, как и ты, и отродясь не имел никакого богатства.

— А я Захар, — просто ответил солдат.

— Так вот, Захар, мы с тобой не только земляки, но и пострадавшие люди от этой войны, — проговорил Горин, — родители наши в одной ведь могиле лежат. Нам бы надо вместе держаться по жизни. Вот ты только представь себе, какое богатство мы везем, и все это достанется «товарищам», которые и присвоят все себе.

— Не положено мне знать, — перебил его Захар, — мое дело охранять тебя, и все тут.

— А ты только прикинь, если бы мы смогли из этой заварухи выбраться, да и еще прихватить с собой эти ящики, — тихо проговорил Горин, — на всю жизнь бы хватило и детям, и внукам.

— Ну что ты, Захар, имел за свою жизнь, — продолжал Горин, — перебивался с копейки на копейку и, кроме своего бушлата и винтовки, ничего не имеешь. Так ведь и вся жизнь пройдет в бедности, и похоронят тебя в этом же бушлате.

— А что же делать? — неуверенно спросил Захар.

— А ты сам подумай, а потом поговорим, — сказал Горин и, отвернувшись, крепко заснул.

Следующий день прошел, как и предыдущий, поезд ехал быстро, хотя временами были большие остановки. Утром, пожевав немного хлеба, Федор Иванович заметил, что Захар о чем-то думает, уставившись в небольшое вагонное окошко, и только к вечеру он подошел к Горину и присел с ним рядышком на сено.

— Ты, Федька, грамотный человек, может, что-то и придумаешь насчет серебра. Я тут думал, правильно говоришь, что всю жизнь в бедноте прожили и будем так жить дальше. Ну закончится война, и опять слесарить пойду за копейки…

— Ну вот, уже мысли правильные у тебя стали появляться, — проговорил Горин, — есть ли у тебя надежные друзья здесь в отряде?

— Да, есть двое мужиков, тоже земляки из Петербурга, они мастеровые, на путиловском заводе работали, — тихо проговорил Захар, — у них тоже родных не осталось, а война по горло надоела.

— Так вот когда поезд остановится на полустанке, и ты пойдешь за водой, — сказал Федор Иванович, — попробуй поговорить с ними и расскажи, не утаивая, про серебро. Там на всех хватит сполна.

— А еще о чем говорить? — спросил Захар.

— Ну объясни им, так, мол, так и так, что серебро, улучив момент, надо забрать себе, а остальных вместе с командиром перебить, и главное, чтобы твои мужики согласились, — сказал Горин.

Где-то через час поезд остановился, дверь вагона отъехала в сторону и открылась, Захар, взяв чайник, спрыгнул с него и закрыл дверь. Поезд стоял долго, вдали глухо слышались голоса людей, лязг вагонов и мерное постукивание на крышу вагона начинающегося дождика. Через какое-то время дверь вагона снова открылась, и в него взобрался Захар с чайником и со свертком в руках.

Когда поезд тронулся, солдат подошел вплотную к Горину и присел рядом.

— Я рассказал все мужикам, и они согласились, хотя вначале и не поверили мне, — сказал он.

— Вот и хорошо, — сказал Горин, — теперь будем ждать удобный случай для осуществления нашего плана. Ты, Захар, будь готов, и когда я скажу, нужно будет действовать.

На следующий день поезд остановился, и дверь вагона открылась. Показалось лицо командира отряда, который приказал Горину выйти из вагона. Спрыгнув на землю, Горин почувствовал прилив свежего ветра и увидел чудесный закат уходящего за горизонт солнца. Его подвели к грузовику, стоящему рядом с вагоном, в котором уже лежали ящики с серебром, и втолкнули в него. В грузовике, помимо ящиков, уже находились солдаты, которые и сидели на них. Впереди грузовика стояла легковая машина, в которую сели командир и несколько солдат. Через некоторое время они поехали и, поскольку дорога была очень плохой, ехали очень медленно, огибая овраги и ямы. Ехали долго, солдаты стали было засыпать, как грузовик остановился, и Горин услышал ругань командира, который отчитывал кого-то. Командир отряда приказал всем выйти из грузовика, и когда Горин спрыгнул на землю, то первое, что он увидел, — перекосившуюся табличку с надписью «Коломенское». Водитель колдовал у открытого капота машины, из которого шел едкий дым, а командир отряда с несколькими солдатами пошел в сторону стоящих неподалеку деревенских избушек с заколоченными окнами. Через некоторое время они вернулись, и командир сказал, что они заночуют в этом селе, а утром выдвинутся к Москве. Командир с несколькими солдатами занял одну избу, а Горина с еще несколькими определил в другую.

Выждав удобный момент, Горин шепнул Захару, что это удобный случай и что он должен ждать его сигнала. Когда через несколько часов все уставшие от такой дороги солдаты заснули, Горин подал Захару сигнал, и они начали действовать.

— В этом месте записки деда обрываются, — сказал Денис.

— И что же было дальше? — спросил с интересом Кудрин.

— А дальше было так, — проговорил Денис, — моя бабушка в то время была еще совсем молоденькой и жила со своей матерью в деревне Дьяковское, что в двух километрах от села Коломенское. Она работала в полевом госпитале красных санитаркой и на работу и после работы каждый день ходила пешком домой. Так вот, в тот момент она, как обычно, возвращалась домой, услышала перестрелку и у самой своей деревни в кустах наткнулась на раненого человека, который еле дышал. При нем она обнаружила лишь блокнот и маленькую иконку, а вокруг шеи был небольшой серебряный крестик. С большим трудом она перетащила деда к себе в сарай, благо он стоял на краю деревни, и перевязала его. Он не мог говорить, а только тихо стонал. Бабушка, как смогла, обработала его раны и напоила его. Так она деда буквально вытащила с того света, — продолжал рассказ Денис, — благо ее мать, которая работала тогда в сельсовете, с пониманием отнеслась к незнакомцу и тоже помогала ухаживать за дедом. Через некоторое время ему стало лучше, раны затянулись, и они по вечерам долго разговаривали, дед ей рассказывал о себе и своих злоключениях. А потом между ними возникли чувства любви друг к другу; мать моей бабушки, воспользовавшись неразберихой в первые годы Советской власти, сделала деду документы, что он житель деревни. Это было сделать нетрудно, так как в дерене было всего несколько уцелевших от революционной сумятицы домов, в которых жили в основном пришлые люди. Через год дед и бабушка тайно обвенчались в небольшой церкви села Коломенское, а мать бабушки сделала им нужные документы из сельсовета, — продолжал Денис, — а вскоре у них родился сын Николай — мой будущий отец. Деда теща устроила на работу сторожем на единственный в деревне склад сенажа, но он прожил недолго, раны давали о себе знать, и через два года он ушел в мир иной.

— Да, вот это жизнь человека, через какие только испытания он не прошел! — проговорил Женя.

— Я сам часто думаю о нем, — сказал Денис, — его жизнь вписывается в исторический пласт русского человека, попавшего в мясорубку революции.

— Так в чем же должна состоять моя помощь, Дениска? — спросил Кудрин.

— В прошлом году у нас в оркестре появился второй администратор, некий Михаил Шихман, — проговорил Денис, — он тоже когда-то бежал из Союза и, по большому счету, был очень грамотным и пронырливым администратором. И вот месяца три назад мы у меня дома отмечали мой день рождения, а когда все закончилось и гости ушли, Мишка остался у меня переночевать, так как ему было далеко добираться до квартиры. Мы с ним еще выпили, потом пели наши русские песни и под аурой ностальгии я рассказал ему про своего деда, о его жизни и про серебро, которое он спрятал. Я также показал иконку, на которой был начерчен план схрона ящиков с серебром.

— А зачем ты ему рассказал свою тайну? — спросил с удивлением Женя.

— Да сам не знаю, так получилось, — ответил Денис. Так вот, месяца три назад мы уехали на гастроли, а Мишка остался в Новом Орлеане для проработки следующего турне, — продолжал Денис, — а когда я приехал домой, то почувствовал, что в доме кто-то был. Ничего не было украдено, все было в целости и сохранности, но какое-то чувство направило меня к месту на полке, где лежала бабушкина коробочка. Открыв ее, я увидел, что иконка исчезла. И Мишка испарился, как растаявший снег, нигде его не было, а из своей квартиры он съехал. Я почувствовал недоброе и понял, что зря ему рассказал все, но деваться было некуда, и я проглотил эту горькую пилюлю. А вот позавчера, когда мы приехали в Москву и устраивались в гостинице «Националь», в холле я увидел живого Мишку Шихмана, который общался за столиком с какими-то мужиками. Я сразу понял, для чего он приехал в Москву, но никак не мог придумать, что дальше делать, и вот сегодня встретил тебя. Поэтому ты второй человек, кто узнал нашу семейную тайну, и я прошу тебя помочь найти это серебро и передать его вашим властям: это достояние России и должно быть именно здесь.

— Да, задачка не из легких, — пробурчал Кудрин, — для того, чтобы начать расследование, нужно написать заявление в милицию.

— Да бог с тобой, — сказал Денис, — какое заявление и о чем, ничего писать я не буду. Я вот тебе все рассказал, а ты, может быть, что-нибудь и придумаешь, ведь неспроста Мишка Шихман прилетел в Москву.

— Знаешь, Денис, я многого тебе не могу обещать, но что в моих силах, сделаю, — проговорил Женя.

В этот момент зашел в комнату какой-то человек и сказал, что нужно ехать, и машина уже ждет. Кудрин посмотрел на время, было уже восемь часов утра.

— Ну что, Жека, давай прощаться, — сказал Денис, — у меня ровно в полдень самолет в Америку, очень рад был тебя встретить и надеюсь, что не в последний.

Они обнялись, долго еще смотрели друг на друга, потом обменялись своими адресами, номерами телефонов и вышли на улицу. Стояла ясная погода, день обещал быть солнечным, и у них обоих было очень хорошо на душе от неожиданной встречи и соприкосновения с далеким детством.

Денис уехал, а Кудрин еще несколько минут стоял, завороженно смотря вслед уезжающей машине. Через мгновение он встрепенулся и медленно побрел в сторону метро.

Приехав домой, Евгений Сергеевич принял душ, переоделся и направился на работу. Спать абсолютно не хотелось, и всю дорогу до работы он в деталях вспоминал разговор с Денисом.

Придя в свой кабинет, он решил пойти к начальнику управления генералу Комову и рассказать ему о встрече с другом детства и о казацком серебре; больше он ничего придумать не смог, и лишь уговорив Комова, он мог начать какие-то оперативные действия.



Выслушав рассказ Кудрина, генерал на секунду задумался и искоса посмотрел на собеседника.

— Да без заявления — это одни голые рассуждения, — вслух сказал он, — ну ты ведь сам опытный человек, как ты себе все это представляешь?..

— Товарищ генерал, Иван Андреевич, — проговорил Кудрин, — никогда вас ни о чем не просил, но здесь…

— Да понимаю я, — перебил его Комов, — просто так ты бы не пришел.

Генерал медленно подошел к книжному шкафу, занимавшему внушительную часть его кабинета, и, немного порывшись, вытащил увесистую книжку.

— Ты думаешь, что только ты знаешь о тайне казацкого серебра, — проговорил он, — вот книга Василия Веденеева «Сто великих тайн России XX века», в которой он и написал об одной из тайн — исчезновении части казацкого серебра как раз из форта Александровск. Интересные факты описывает автор, и они, что интересно, совпадают с твоим рассказом о предке твоего друга детства. А вдруг и правда пропавшее серебро зарыто в Коломенском…

Комов подошел к окну и стал внимательно рассматривать схему, нарисованную Денисом на бумажной салфетке. Минут пять он молчал, а потом посмотрел в окно, как бы рассматривая проходящие по улице автомашины.

— Ну хорошо, исключительно ради тебя, как одного из лучших оперативников МУРа, разрешаю только оперативное наблюдение и больше ничего, — сказал генерал.

— Спасибо, Иван Андреевич, — проговорил Кудрин, глотая слюну и вздохнув от облегчения.

— Только наблюдение, — повторил Комов, — и никакой самодеятельности, а докладывать будешь лично мне.

Кудрин вышел из приемной генерала и быстрым шагом пошел витиеватыми коридорами управления к своему кабинету.

Вызвав к себе своего сотрудника Алексея Абрамова, Евгений Сергеевич попросил его быстро сделать оперативную установку на гражданина США Шихмана Михаила, остановившегося в гостинице «Националь». Минут через десять он набрал номер телефона местного отделения милиции, обслуживающего музей-заповедник «Коломенское».

Трубку телефона снял заместитель начальника отделения милиции капитан милиции Павел Иванович Колесников. Кудрин коротко сказал ему о предполагаемом визите в Коломенское, и они договорились в три часа дня встретиться у входа в музей-заповедник.

Через полтора часа в кабинет снова зашел Абрамов и доложил, что действительно гражданин США Майкл Шихман в туристических целях приехал в Москву и проживает в гостинице «Националь», а обратный рейс в Нью-Йорк у него — через три дня. И еще сказал, что ничего подозрительного в отношении него замечено не было, ведет обычный образ жизни приехавшего туриста.

— Все и ничего, — пробормотал Кудрин, — просто турист…

— Все, что можно было узнать за такой короткий срок, я вам доложил, — проговорил Абрамов.

— Ну хорошо, в два часа дня выдвигаемся с тобой в направлении музея-заповедника «Коломенское», — сказал с раздражением Евгений Сергеевич, давая понять, что разговор окончен.

В условленное время в кабинет снова зашел Абрамов, и только они вышли за дверь, как зазвонил телефон. Кудрин снова вошел в кабинет, подошел к столу и снял трубку телефона.

— Товарищ полковник, — услышал он голос капитана Колесникова, — прошу прощения, но меня срочно вызвали на совещание в районное управление. Вместо меня у входа вас будет ждать наш оперативный работник, обслуживающий эту территорию, Морозов Игорь Николаевич. Вы его сразу узнаете, он такой высокий, атлетического телосложения — наш чемпион по боксу. А я, как освобожусь с совещания, сразу приеду к вам.