Было тяжело. Мысли путались. Приходилось сдерживать калакуту. Та норовила прорваться при каждом усилии, каждом акте контроля реальности. Всеблагий словно взвалил на плечи целую вселенную — а ведь он пока не приступил к собственно творению, он только расчищал пространство.

Аркал вышел не очень большим. Это не так просто, как кажется — ведь нужно не только создать пространственный пузырь, но и сделать его недоступным для Тьмы, создать мерцательную защиту. Иначе Тьма очень быстро сожрет все, что Всеблагий в нем сотворит… а он собирался сотворить многое.

Последнее его творение. Во Тьме… но миры во Тьме тоже нужны. Пожалуй, даже сильнее, чем в других местах. Если Темный мир не имеет аркала, если здесь только Тьма — она просачивается сквозь Кромку, влияет на соседние пространства. Это приносит не меньше, а даже больше вреда, чем демоны.

К тому же не все жители Темных миров вредоносны и губительны. Есть такие, что ничем не хуже жителей миров обычных.

У него наверняка получится.

Свет и тепло. Всеблагий всегда начинал со света и тепла. Радуясь чистому пространству, вокруг носился Метеор, а бог переместил себя в центр аркала, извлек из Хаоса первичную материю и запустил ядерные реакции.

Творение! Даже сейчас, даже пылая в агонии, Всеблагий наслаждался этим процессом. Он лепил в ладонях сгусток пламени, придавал ему форму и стабильность, и не сразу заметил, что за ним наблюдают.

Маленький и слабый дух, низшее божество. Кажется, когда-то оно было полноценным богом, но так сильно иссохло, что теперь тянуло лишь на феттира, божка-местника. Причем феттира бездомного, да еще и одемонившегося, веками скитавшегося во Тьме.

При его появлении калакута вновь дала о себе знать, изо рта Всеблагого потянулись пары погибели миров… и дух отпрянул. Но далеко не ушел, продолжал кружить, зачарованный тем, чего так давно не видел.

— Что это будет? — раздался тихий-тихий, почти угасший голос.

— Это будет… мой… Мист Лето… — с трудом ответил Всеблагий.

— Мист Лето?..

— Центральный Огонь… — перевел бог.

Он все больше слабел и терял ясность мышления. Боги могут говорить со всеми на их языках, но мозг Всеблагого пылал огнем, он мучился от боли и почти утратил свое всеведение. Он начал непроизвольно переходить на свое родное наречие… древнее и забытое, на котором говорил смертный юноша, которого никто тогда не называл Всеблагим…

По мере того, как разгоралось новое солнце, в духе тоже словно что-то сильнее мерцало. Он жадно смотрел на творение Всеблагого, и торопливо, сбивчиво вспоминал и делился воспоминаниями. Он почти плакал, этот иссохший божок, он отчаянно тосковал по тем временам, когда был настоящим богом, когда повелевал звездами…

— Позволь мне… — с надеждой произнес дух, когда Центральный Огонь разгорелся, полностью завершенный. — Позволь… я буду хранить!.. Беречь!..

— Бери… — прошептал Всеблагий. — Но обещай… позаботиться… о моем мире… и моем питомце…

— Я буду ему верным другом! Как его зовут?

— Ксаурр… Метеор…

Взметнулась лиловая грива, полыхнули желтые глаза. Метеор услышал, что о нем говорят, подлетел ближе и с подозрением уставился на нового владыку Центрального Огня. Тот уже сливался со своим юным светилом, распространял на него присутствие и сам на глазах набирался сил.

— А как зовут тебя, владыка? — еще спросил он у Всеблагого.

— Паргорон… меня зовут Паргорон… — с трудом назвал свое имя древний бог.

— Я клянусь тебе в вечной верности, Паргорон.

— Не клянись зря… Мне недолго осталось…

Всеблагий стремительно слабел. Калакута, которую он запечатал в себе, как в клетке, разъедала его нутро. Он на глазах утрачивал связь с аспектами бытия — но это лучше, чем если бы погибель затронула и их.

И потому он спешил завершить свое последнее творение. Если Ксаурр… Метеор все-таки останется тут, пусть у него будут вода, еда, места для охоты… пусть тут будут разнообразные ландшафты…

Он решил создать планету внутреннего типа. Сферу, окружающую крохотное, но сильное светило. Каменная броня и внешние слои атмосферы оградят ее обитателей от космоса Тьмы, от большей части ее миазмов.

Может быть, они даже не станут демонами.

А если и станут… что ж. Демоны — это тоже жизнь, и у этой жизни есть свои преимущества. Темные миры тоже должны быть населены, и их обитатели тоже играют свою роль в мультивселенской пьесе.

Материя воплощалась по воле Всеблагого. Он окружал Центральный Огонь плотной оболочкой, наполнял ее собственным духом, собственной жизнью. Щедро отдавал остатки себя, чтобы успеть сотворить последний мир, чтобы тот не оказался мертвой недоделкой.

Но он немного не рассчитал. Сил чуть-чуть не хватило — и сферу не удалось сомкнуть. Она осталась полусферой. Громадной каменной чашей — и Всеблагий понял, что это все. Хаос перестал ему подчиняться, он больше не мог создать ни капли вещества.

Тогда он уплотнил атмосферу. Вытянул по краям острые пики, усилил магнитные поля и мерцательный эффект Свет-Тьма. Создал облачную завесу и вдул в нее дикую жизнь, наполнил потоками микроорганизмов.

Вода. Океаны. Всеблагий понял, что на это его уже не хватит. Силы почти закончились.

Но Аэсса не оценила бы мир без воды. Не океаны, не реки, так хотя бы грунтовые воды. Это он еще сможет… но придется пожертвовать собой полностью.

В конце концов, живых существ он тоже все еще не создал. Метеор не должен остаться в одиночестве.

— Это последнее, что я совершу, — произнес Всеблагий, стоя в центре сотворенной чаши и почти упираясь головой в Центральный Огонь. — Прости, Ксаурр. Я все равно умираю.

Вахана заволновалась. Огромный зверь заметался, чувствуя намерения хозяина. Он знал, что этого не миновать, давно уже понял, но до последнего лелеял надежду, что еще не сейчас, а когда-нибудь потом… а там вдруг да что и случится, чудо какое-нибудь произойдет…

Ведь его хозяин — сам Всеблагий! Один из самых могущественных богов! Творец миров, создатель вселенных!

— Это мой последний мир, — прошептал Всеблагий.

Его голос растворялся в воздухе. Он вскинул руки и закрыл глаза. Перед ними замелькали видения.

Распадающийся разум выхватил из темноты образ Аэссы, ее улыбку. Она сидела на скале, погрузив ноги в море. Перламутровый гребень расчесывал волосы. Другую руку богиня протягивала к нему, звала к себе… и Всеблагий подался вперед. Он погрузился в объятия океана — и боль отступила.

Другой частью сознания он увидел, как рука с грохотом падает на землю. Как громадное тело разваливается на части, как пылает земля от кипящей божественной крови. Как растекается повсюду отравленный калакутой ихор — но с гибелью бога погибель стремительно теряла силу, пряталась в порожденных ядом Ралеос язвах.

Мысли разбегались бесплотными тенями. Часть разума как будто отделилась, оставила свой слепок в мозге, что уже обрел самость, уже трансформировался во что-то живое. Другая растворилась во всей этой колоссальной Чаше и безучастно глядела на происходящее.

Угасающим сознанием Всеблагий смотрел, как оживают его органы и конечности. Как вздувается чудовищный вулкан Желудка, как расползается во все стороны Сердце. Как поднимаются исполинскими колоссами Кости, как взлетают тучей мошкары Волосы, как расстилается безграничным покрывалом Кожа. Как раздуваются от его Дыхания Легкие и обретает сознание Тень, как чистая божественная сила становится ядовитым черным дымом.

Во все стороны ринулись несколько колоссальных драконов — Толстые Кишки, Тонкие Кишки, Прямая Кишка, Пищевод. Пищевод прожил недолго — стеная и крича, он испустил дух, отравленный хтоническим ядом.

Рассыпавшиеся Зубы поднимались прекрасными рогатыми существами. Одни — крепкими и стройными, другие — коренастыми и сутулыми. Некоторые кричали от боли — то были Зубы отравленные, кариозные. В самом центре корчился неуклюжий толстый Язык.

Ожили и одушевились не все части Всеблагого. Плазма крови просто ушла в землю и напитала ее собой, стала живительным подземным морем. То же случилось с другими телесными жидкостями, не ставшими частью новых существ. Жир не сумел обрести конкретной формы и обратился густым питательным веществом. Сосуды обернулись могучей растительностью, ушли в недра вслед за водой, а среди них остались крохотные создания с остроконечными макушками — бывшие кровяные клетки.

Это было что-то дикое. Фантасмагорическое. Новые формы жизни — агрессивные и растерянные, безумные и напуганные. Они рождались сразу взрослыми, как хтонические чудовища, и бог уже не мог направить свое творение, как-то наставить его. В центре Чаши кипел этот ужас, клокотали новорожденные страшилища — и среди них метался кричащий Ксаурр.

Когда он понял, что его бог окончательно погиб, что теперь он остается один, то поднял голову к бесконечной Тьме и исступленно заплакал.

Его крики, его неизбывное горе привлекли внимание Кишок. В них не осталось ничего от прежнего Всеблагого, в этих кошмарных драконах. Они родились даже не разумными — просто кровожадными голодными монстрами.

Но друг друга они пока не трогали. Органы только что разделились, они все еще чувствовали себя частями единого целого.

Однако тут они видели что-то стороннее. Что-то съедобное и кричащее. Ксаурр отшатнулся, рванулся прочь от исполинской Кишки — но сзади были уже другие. Повсюду волновалась эта безумная Плоть, везде вставали порожденные мертвым богом чудовища — и они уже не воспринимали Ксаурра как свою вахану.

Вот метнулось длинное туловище. Разверзся клыкастый зев, а рядом другой, третий…

Вспышка! Сверху рухнула настоящая лавина огня, и Кишки отпрянули. Ксаурра окружило кольцом пламени, и из него донесся гневный рокот.

Хранитель Центрального Огня дал обещание — и он его держал.

Так началась история нового мира. Так в круговерти миров возник Паргорон. Он начался с ужаса и безумия, он начался с крови и боли, он родился в агонии умирающего бога. Следующие десять тысяч лет в Паргороне не было никакого порядка, не было законов и власти — были только распавшиеся части Всеблагого, что бесконечно воевали и истребляли друг друга.

И все это время божественное начало их бога-породителя пребывало где-то там, в бесконечной Тьме. Оно ведь не может просто исчезнуть, это начало. Всеблагий перестал жить — но он не умер. Не весь, не целиком. У богов это очень сложный процесс, и заканчивается очень по-разному.

Иногда божественное начало остается с телом, и если это тело погребают, то спустя миллионы лет из него образуется адамант. Иногда оно каменеет, воплощаясь Сердцем Стихий — удивительным кристаллом, способным накапливать ба-хионь.

А иногда… иногда случается нечто особенно редкое и удивительное.

Спустя десять тысяч лет божественное начало Всеблагого наконец сумело стать чем-то зримым. Оформиться в виде его священного символа — и породить нечто вроде вторичного божества. Вся эта ба-хионь, которая продолжала в огромных количествах поступать мертвому богу — она придала ему внешний облик и заставила застыть в вечной агонии, безумном крике.

В Орротобе бгодеизм давно стал чем-то древним и неактуальным. Но за тысячи лет бгодеизм успел расползтись по другим мирам, открытым и закрытым. Он широко распространился, этот культ мертвой головы на тележке.

И подсознание миллиардов верующих сотворило… Бго.

Чистое божественное начало. Без остальных составляющих души. Божественность без бога.

Она была воистину кошмарна.

Интерлюдия

— Ты хочешь сказать, что ваш Древнейший был Светлым богом? — хмыкнул Бельзедор. — Демон… а не привираешь ли ты часом?

— Ни словечком, — заверил Янгфанхофен. — Паргорон был одним из величайших Светлых богов. И он был движим самыми благими побуждениями. Собственно, его лучшая часть, его честь и благородство сохранились в нас, гохерримах.

— Янгфанхофен, не перегибай. А то я решу, что ты и про все остальное набрехал.

— Забавно, — покачал виски в стопке Дегатти. — Вначале ты рассказываешь историю о Парифате, который оказывается простым смертным, слугой вампира. Потом о Паргороне, который оказывается всемогущим Светлым богом. Ты это нарочно? Для контраста?

— Если бы я хотел контраста, я бы рассказал их подряд. К тому же рыцарь Парифат лишь начинал как слуга вампиров — потом-то он поднялся до немыслимых высот и стал величайшим героем вашего мира.

— Но Всеблагий уже в начале твоей истории — бог. Он не был простым смертным.

— Был когда-то. Богами не рождаются. Но я понятия не имею, кем именно он был до начала моей истории — потому что этого не знает Бго. Он ведь не Древнейший, а всего лишь активная часть его божественного начала. По сути — точно такой же орган, как и другие демолорды, только не от плоти, а от духа. А поскольку он еще и воплощенный символ, его память начинается с момента, когда этот самый символ впервые зародился — и с этого я начал свой рассказ. О жизни Всеблагого до того дня Бго ничего не знает, так что и мне об этом узнать неоткуда.

— Так ты же еще и малость пророчествуешь, — напомнил Бельзедор.

— Малость. Изредка. И не докапывайся.

Янгфанхофен вновь наполнил всем бокалы. Дегатти опорожнил свой, закусил соленым арахисом и задумчиво сказал:

— Всеблагий в твоем рассказе предстает абсолютным воплощением добра. Необычно от тебя такое слышать. Обычно ты о богах не очень хорошо отзываешься.

— Просто Всеблагий — это Древнейший, — напомнил Бельзедор. — Янгфанхофен — сын одного из его Зубов. Его родной внук, можно сказать. Конечно, он хорошо о нем говорит.

— Да вот неправда, — возразил Янгфанхофен. — Во-первых, я не внук Древнейшего. Я скорее его… сын, потому что мой отец был непосредственно его плотью, а это, знаете ли… А во-вторых, я объективен. Стараюсь быть. Я признаю, что боги — существа благие… в целом. Не настолько, как считают некоторые, но в целом… понимаете, они просто другие. Мыслят иными категориями.

— Ты это уже говорил.

— Ну и еще раз скажу.

— Значит, он твой… дед, — сделал акцент на последнем слове Бельзедор. — Слушай… а вот этот портрет… про который ты сказал, что это старый клиент…

— Ой, ты догадался! — картинно взмахнул полотенцем Янгфанхофен. — Ну да, ну да, это не совсем клиент… хотя в каком-то смысле он заходит… вот только что заходил.

— Да, теперь вижу сходство, — пристально уставился на картину Бельзедор. — Если подретушировать и закрыть рот… Вот, значит, как выглядел Всеблагий.

— А как выглядела его жена? — спросил Дегатти. — Аэсса Штормовая?

— Да как хотела. Она была океаном, Дегатти.

— Ну по умолчанию как она выглядела? У богов же есть самые привычные облики?

— Слушай, то, как мы их видим, и то, как я их описываю в рассказе… я ведь тоже не могу рассказать о них то, чего не могу осмыслить. Я могу чуть больше, чем вы, но в этом случае не могу рассказать так, чтобы вы поняли. В вашем разуме просто нет механизмов, которые позволили бы подобное понять. Поэтому я описываю их в привычных вам категориях…

— Слушай, Янгфанхофен, ответь на простой вопрос. Портрет Всеблагого у тебя же висит. Значит, и у Аэссы был какой-то облик, который я могу представить.

— Ох… — вздохнул Янгхфанхофен. — Ты видел Ярлык Мазекресс?

— Нет. Где бы я его увидел?

— Хм… ладно, короче, ее Ярлык выглядит как жена Древнейшего.

— Серьезно? — удивился Бельзедор. — А откуда ей знать, как выглядела Аэсса?

— Потому что она Сердце ее мужа, Бельзедор. Ее образ продолжает там жить.

— Как поэтично… но это чушь какая-то.

— Бельзедор, я тебя сейчас тесаком рубану.

— Ну все, все, ты уже не способен на конструктив, я понял.

— Это не чушь, — недовольно повторил Янгфанхофен. — Органы Древнейшего не были его органами буквально… то есть в некотором смысле и буквально тоже. Но вообще они, в том числе мой отец — это воплощенные материально идеи. Идея Желудка, идея Зубов… идея Сердца. Они оформились в виде демонов, но остались Желудком, Зубами, Сердцем. Со всеми представлениями о них, правильными и неправильными. В том числе и чисто субъективными, как то, что Сердце — вместилище любви.

— Понятно, — вздохнул Бельзедор. — Странное у них существование. Слушай, Янгфанхофен, хватит драм пока что. Расскажи для разнообразия что-нибудь веселое. Про гоблинов, например…

— У меня есть веселая история! — торопливо перебил Дегатти, как раз принявшийся за говяжий язык. — Хотя как веселая… мне она тогда веселой не казалась.

— Еще что-то из твоей богатой приключениями жизни? — хмыкнул Бельзедор. — Расскажи.

— Расскажу, только… Янгфанхофен, а правила твоего заведения действуют в обратную сторону?

— В смысле? — не понял гохеррим.

— Если я возьму с тебя слово молчать, а ты нарушишь — мне можно будет забрать твою душу?

— Хочешь сделать меня фамиллиаром?! — изумился демолорд. — Ха! Ха-ха-ха! Ну хорошо, согласен. Но я не Хальтрекарок, Дегатти, я так не проколюсь. Рассказывай свою байку.



Конец пятого тома