Это был вызов мне лично. А заодно и моей дочери.

Закрыв за собой входную дверь, я достал новый мобильный и позвонил Тасио в Лос-Анджелес.

— Как продвигается сериал? — поинтересовался я.

— Живу в бешеном ритме, как типичный шоураннер… Ты представляешь, который сейчас час в Калифорнии?

Я проигнорировал его комментарий, хотя и отметил, что около пяти утра.

— Скажи, ты уже написал сценарий «Жала Белого города»?

— Как раз этим занимаюсь, но еще не закончил. А почему ты спрашиваешь, Кракен? — В его голосе прозвучало любопытство. Наконец-то мне удалось его разбудить.

— Я должен рассказать тебе кое-что новое, и ты сможешь использовать это для работы.

— Если это обогатит сюжет, я само внимание.

47. Деба

18 июля 1992 года, суббота

Все произошло тихой ночью, в ардору, на пляже, названном именем кельтской богини.

Для Ребекки все было как в легенде: одна волна из молока, другая из слез — ее собственных слез, третья же волна оказалась кровавой.

— Ты этого хотела? Это то, о чем ты мечтаешь? — шептал ей на ухо Сауль, и в его голосе полыхала ярость, обжигавшая кожу, как лава.

Ребекка молчала, она не могла говорить.

— Ты больше не можешь так вести себя, деточка. Ты не можешь и дальше говорить все, что вздумается. Ты разоришь семью, ты разоришь меня. И я не хочу… не хочу снова класть тебя в больницу. Ты должна вылечиться, но мы постараемся обойтись без больницы. Пообещай, что ты постараешься.

Ребекка кивнула, и Сауль немного успокоился.

Он встал, посмотрел на часы.

В том темном уголке пляжа больше никого не было.

— Зайди в море и вымойся хорошенько, только быстро, — приказал он дочери. — Трех волн достаточно.

Ребекка ненавидела его за эти слова.

Не только из-за страданий, не только из-за обманутого доверия. А еще из-за цинизма Синей Бороды, позволявшей себе насмехаться над ритуалами, изгадить то, что еще совсем недавно их объединяло. Ребекка поклялась себе, что не станет историком. Никогда больше не будет она заниматься этой наукой.

Она навсегда возненавидит историю, кельтов, легенды, прошлое… Да, прошлое. Это случилось только что, но Ребекка уже знала, что всю жизнь будет ненавидеть собственное прошлое.

* * *

Первый опыт Унаи выглядел совсем по-другому.

Аннабель ждала его на пляже, где все покрывала ночная тень, и даже сияние ардоры не было достаточно сильным, чтобы различить ее черты.

Унаи не хотел выглядеть неопытным девственником, не желал, чтобы она уселась на него сверху. Он нашарил несколько маленьких ракушек и провел ими по ее телу в тех местах, которые не закрывало платье. Удивленная его инициативой, Аннабель тихонько мурлыкала — прикосновение ракушек волновало. Унаи воспользовался ее слабиной и сжал одной рукой оба ее запястья. Он не хотел, чтобы она контролировала ситуацию, как с Хотой или с Асьером. Пусть с ним все будет по-другому. Сорвать с нее маску безразличия, проверить, бьется ли под этой лунной кожей живое сердце или это всего лишь бездушная скорлупа.

И когда она в нетерпении попыталась раздеть его, он ей не позволил.

— Только без рук, договорились?

Ее расширенные зрачки заблестели.

— Хорошо, — согласилась она. — Это будет не так круто, но…

— Забудь о крутизне.

И Аннабель принялась зубами стягивать с него футболку с «Нирваной». Они немного посмеялись, пока она тщетно пыталась это сделать, так и не добившись успеха. Касаясь его ртом, зубами, увлажняя слюной, Аннабель Ли добралась до талии Унаи, который боялся щекотки, и это завело его не на шутку. Потом настала очередь брюк — это оказалось немного сложнее, потому что ширинка готова была лопнуть.

Затем Унаи перехватил инициативу и скинул зубами лямки ее платья. Некоторое время он наслаждался ее шеей, плечами, грудями и пупком. Они терлись друг о друга, катаясь по песку. Но когда Унаи проник в нее, он внезапно увидел перед собой всего лишь пятнадцатилетнюю девушку, которая веселилась так же, как и он сам. И это было то, чего он хотел — да, именно то, чего хотел.

Когда они закончили, Унаи на секунду отключился. Он с удовольствием подремал бы прямо на пляже, но Аннабель уже была озабочена чем-то другим и пристально всматривалась в циферблат на часах.

— У нас есть полтора часа, пока все не вернутся из города. Пойдем в автобус. Сауль дал мне ключи. Я хочу сделать это еще раз, Унаи, но там удобнее и нет песка.

Что мог Унаи сказать на это? Они оделись, стряхнув с одежды песок, смеясь и подшучивая друг над другом, и вскоре две тени зашагали к стоянке, где их ждал закрытый микроавтобус.

Аннабель Ли открыла заднюю дверцу, и они забрались внутрь по крутой лестнице. Полутьма возбуждала. Им не нужно было ничего, только смотреть друг другу в глаза, но затем они сорвали одежду прямо посреди двух рядов кресел, чтобы снова соединиться. Унаи понятия не имел, что Аннабель Ли солгала ему, назвав неверный час, и оставила дверцу открытой.

Он догадался об этом сам, в какой-то миг его осенило предчувствие, — но подвыпившие Хота, Лучо и Асьер уже залезли в автобус и обнаружили их в тесных объятиях друг друга.

48. Арния

10 января 2017 года, вторник

— Ты должен был предупредить меня, это просто безумие, — повторяла Эстибалис за рулем, направляясь в Сантандер.

Она была зла, по-настоящему зла. А заодно и обижена.

— Альба уже сделала мне втык; можешь сменить тему?

— Нет, не могу. Это полное самоуправство, ты ужасно рисковал. А что, если это была ловушка? Ты запросто мог повиснуть на сосне башкой вниз!

— На тополе.

— Что?

— На берегу Задорры растут сплошные тополя и несколько дубов.

— Не будь таким легкомысленным, Кракен. Еще немного — и я отстраню тебя от расследования.

— Голден поставила условия, и мы не узнали бы… мы не узнали бы того, что она сообщила, если б я не согласился.

— И что она сообщила, а, Унаи? Что? У нас нет ни одного доказательства, чтобы показать судье; зато появилась еще одна линия расследования, которую мы должны сегодня же отработать. Эта линия только застопорит дело, в котором мы и так не добились особых результатов. Теперь я лучше понимаю Альбу, когда она нас подгоняет. У меня ничего нет… у нас ничего нет, — поправила она саму себя. — Только котлы, которые появляются и исчезают, оказываются на месте преступления без каких-либо физических улик, поддерживая диковинные теории. До сих пор наш единственный успех — доказательства того, что Ана Белен с Хотой ждали ребенка.

Я благоразумно умолк — и помалкивал до конца пути. В течение нескольких недель Эстибалис находилась под безумным давлением, и нервы у нее были на пределе. А я получил серьезную взбучку, когда рассказал Альбе о том, что произошло в урочище Атча.

Похоже, ни на одну из них не произвели впечатления откровения Голден, как будто моя безопасность волновала их больше всего. Я был расстроен, очень расстроен. Но больше всего мне хотелось увидеть лицо Сауля, когда он узнает, что Ребекка жива.

Мы прибыли в Университет Кантабрии и вновь спросили о Сауле Товаре. Нам назвали аудиторию. Занятия заканчивались через десять минут; мы прокрались через заднюю дверь и услышали конец его лекции.

Он рассказывал о жертвоприношениях в кантабрийских племенах. Отличная тема, что и говорить. Я наблюдал, с каким упоением слушали его студенты. Почти все они были девушками. Надо признать, вкус у них был превосходный. Излагая свой материал, Сауль весь светился — и, казалось, даже помолодел. Он владел аудиторией так, как актер на сцене владеет своими зрителями. Больше всего его лекции подошло бы название «перформанс».

Но в какой-то момент, когда лекция уже подходила к концу, Сауль всмотрелся в глубину округлого зала и увидел нас: мы стояли, прислонившись к стене. Его взгляд стал жестким — не знаю, заметил ли это кто-нибудь из студентов.

— На сегодня все. Завтра продолжим, — сухо оборвал он сам себя, не договорив, что, черт возьми, кантабрийцы делали с козами, которых приносили в жертву.

Пара студенток обменялись недоуменными взглядами, потом все собрались и молча двинулись на выход, но, прежде чем покинуть аудиторию, подошли к нему, чтобы разрешить сомнения, получить ответ на вопрос, поблагодарить за потрясающую лекцию, попросить о руководстве научной работой…

Сауль задержался — нужно было собрать материал и выключить проектор. Мы дожидались, чтобы остаться с ним один на один и спокойно поговорить.

— Вы снова здесь. Я же вам все уже сказал. Я не хочу, чтобы вы здесь появлялись. Я подам на вас в суд за домогательства, — сердито зашипел он, не глядя на нас, убрал пульт от проектора в ящик и запер его на ключ.

— Сауль, у нас появилась новость, связанная с Ребеккой. Это важно, — начала Эсти, пристально глядя в его колдовские глаза.

По выражению ее лица Сауль понял, что произошло что-то серьезное. Он стоял неподвижно, словно ожидая удара, который вот-вот обрушится на него с небес.

— Что-то новое о Ребекке? — Его голос прозвучал напряженно, но чувствовалось в нем и облегчение.

— Да, — ответил я.

Сауль вздохнул, снова набрал воздуха в легкие, устремил взгляд в пол и упер руки в бока, словно стараясь удержать равновесие.

— Тогда нам лучше поговорить в более уединенном и приватном месте. Например, у меня дома. Следуйте за мной на своей машине, и там мы все спокойно обсудим.

Мы с Эсти обменялись взглядом. В его словах снова звучал какой-то подвох. Кроме того, я, к сожалению, знал это место. Оно отпечаталось в моих самых черных воспоминаниях.

— Ладно, я поеду в твоей машине, а инспектор Гауна последует за нами, — сказал я.

Тон моего голоса не оставлял им выбора. Когда мы покидали аудиторию, Эсти бросила на меня испепеляющий взгляд. Сауль шел впереди, и я кивком указал на свой пистолет, спрятанный под курткой. Да, я его захватил. На всякий случай.

Мы добрались до дома Сауля Товара на Коста-Кебрада всего за двадцать минут. Сауль жил в разбросанном по склону поселке с видом на бухту Арния и пляж.

За двадцать пять лет там почти ничего не изменилось.

Дом явно был ему велик. Все в нем выглядело очень по-мужски; нигде не было заметно следов дочери, жившей здесь всего несколько месяцев назад. Огромная гостиная, скорее библиотека, вся заставленная книгами, некоторые из них лежали на полу стопками. У меня было ощущение, что я проник в его мозг. Саулю явно было не по себе, пока мы незаметно осматривали его жилище.

Каминную полку украшала реплика кантабрийской стелы со знаменем и небольшая коллекция кинжалов и наконечников от копий — я так и не понял, было ли это оригинальное кантабрийское оружие, насчитывающее более двух тысячелетий, или же скромные копии с оригиналов, найденных в продолжение целой жизни, проведенной на урочищах, — я не обладаю достаточными познаниями, чтобы что-либо утверждать.

— Давайте лучше поговорим на террасе, морской бриз разряжает обстановку, — нервно предложил Сауль.

Мы с Эсти согласились и перешли на террасу в задней части дома, откуда можно было прямиком добраться на небольшой пляж Арнии. На востоке виднелись очертания утесов Лиенкрес и остров Кастро. Эсти была в восторге от сурового скального пейзажа; я же отлично знал коварство этого моря, я так и не примирился с прошлым, и растущее напряжение, которое я постоянно ощущал, вернувшись в это проклятое место, разъедало оставленный пулей шрам у меня на голове.

Наверное, виной тому была всего лишь сырость. Неприятные ощущения, не более.

Мы уселись в деревянные кресла, слишком большие для крошечной Эсти, утонувшей в огромных подушках, и ждали приглашения что-нибудь выпить, которое так и не последовало.

— Итак, вы хотите сказать, что нашли тело Ребекки? — сказал Сауль, потирая руки, которые, как мне кажется, он плохо контролировал.

— Нет, Сауль. Тело Ребекки не найдено. Скорее всего, его не найдут никогда, учитывая поворот, который приобрело расследование ее исчезновения в последние дни. Видите ли, у нас есть весьма достоверные сведения о том, что она жива.

Огромные руки Сауля, всегда такие выразительные, резко затормозили и застыли в неподвижности.

— Как… Что значит «жива»?

Он откинулся на спинку кресла, потом улыбнулся. Это была самая настоящая, самая искренняя улыбка, которую я видел в последние столетия.

— Но… а фотографии? Мы же сами видели ее мертвой! На фото была моя дочь, не какая-то другая девочка. Это была Бекка… и она была мертва.

— По сведениям, которые мы получили, Ребекка сбежала из дома и инсценировала свою смерть, чтобы ее не искали. Она сама изготовила и выслала фотографии, притворившись на них мертвой.

— Значит, это правда… она жива… И вы это обнаружили, а я так долго не верил в вашу эффективность! Вы не знаете, как страстно я мечтал услышать эти слова, эту потрясающую новость… — произнес Сауль хриплым от волнения голосом.

Он поднес руки к лицу и смущенно вытер слезы — воплощение радости, облегчения, неподдельных чувств человека, ставшего свидетелем чуда. Затем неуклюже поднялся с кресла и подошел ко мне, желая меня обнять. Я поспешно вскочил и тоже обнял его.

Это было крепкое, искреннее объятие истинной благодарности. Такое в нашей работе встречаешь нечасто. Я толком не знал, как на это реагировать. Я знал наизусть все правила, как сообщать хорошие и плохие новости, однако в этот момент ничего подходящего на ум не приходило.

— И… где она? Могу я ее увидеть? Можно с ней поговорить? Мне так много нужно ей рассказать…

— Сауль, похоже, вы нас неверно поняли, — прервала его Эстибалис похоронным голосом. — Вам лучше вернуться назад в кресло.

— Так жива она или нет? — нетерпеливо переспросил он, ничего не понимая. — Не шутите с этим, прошу вас. Я и так достаточно настрадался.

— Как мы уже объясняли, нам удалось получить свидетельские показания, и у нас появилась новая версия, которую еще предстоит проверить. У нас нет доказательств того, что эти показания верны, но мы решили, что в первую очередь следует сообщить о них вам. Вы хорошо знаете свидетельницу — она член вашей семьи — и должны рассказать о ней как можно больше, чтобы мы поняли, можно ли относиться к ее словам серьезно.

— Женщина — член семьи? Но это же не моя сестра Сара? Сара не могла сказать вам ничего подобного…

— Это не Сара, Сауль, — перебила его Эсти.

Перебила не очень вовремя. Мне хотелось бы услышать, чем закончится его фраза.

— Кто же тогда? У меня не такая большая семья.

— Твоя невестка, Лурдес Переда.

— Что? И вы доверяете этой мошеннице? — воскликнул он, и щеки его покраснели от напряжения.

Приблизительно такой реакции я и ожидал. Голден, похоже, тоже не очень доверяла Саулю, учитывая серьезность ее обвинений.

— Твоя невестка утверждает, что навещала Ребекку в этом доме в апреле девяносто третьего года, в день ее исчезновения. Она обнаружила, что девочка складывает вещи в рюкзак, поскольку решила уйти из дома: она только что родила, потеряла ребенка и решила уйти. По показаниям Лурдес, она вместе с твоей дочерью подделала фотографии, чтобы все считали Ребекку мертвой и больше не искали. Они не хотели, чтобы полиция заподозрила, что Ребекка жива и сбежала.

— И что она сделала с Ребеккой? Куда она ее увезла? Невозможно спрятать четырнадцатилетнюю девочку, чтобы этого никто не заметил!

— Она рассказала, что обратилась на черный рынок и купила Ребекке фальшивый паспорт. Много лет они жили в Амстердаме, где твоя невестка работала в компании «Циско». Она утверждает, что подделала бумаги, сделав Бекку своей приемной дочерью.

— Амстердам… я оплакивал ее в Фонтибре, а вы говорите, что Ребекка преспокойно жила в это время в Амстердаме?

— Как ты оцениваешь… вероятность того, что это правда? — осторожно спросил я, хотя вышло, возможно, чересчур резко. Я тоже был напряжен и взволнован.

— Мне сложно представить, что Ребекка меня бросила.

Я не знал, как реагировать на столь категоричную фразу.

— Объясните подробнее, — попросила Эсти.

— Я не хочу говорить сейчас об этом. Ваш источник, то есть моя невестка, была позором всей семьи. Они с женой почти не общались. Лурдес всегда была манипулятором и мошенницей. Не исключено, что ей и в тюрьме довелось посидеть — я десятилетиями ничего о ней не знал. Ходили слухи, что она чуть ли не деньги фальшивые печатала. У нее не было постоянного места жительства, она постоянно пряталась от закона. Моя жена очень страдала из-за Лурдес, ее махинации подкосили здоровье моих тестя и тещи… Не знаю, честное слово, не знаю, как относиться к тому, что она вам рассказала.

— Любопытно… А вот твоя невестка утверждает, что это ты прятал от нее сестру, женившись на ней, когда она была еще совсем девочкой.

— У нас с Асунсьон была настоящая любовь. Не трогайте ее, — выпалил Сауль не задумываясь.

— Кто мы такие, чтобы судить об этом… Мы просто передаем вам ее слова и ждем любых аргументов, которые вы сочтете уместными, — терпеливо отозвалась Эстибалис. — Мало того, она подозревает, что смерть ее сестры не была случайной.

— Закончим этот разговор. Кому вы верите: преступнице, признавшейся, что она похитила несовершеннолетнюю, изменила ей имя и годами держала при себе, или вашим коллегам из полицейского участка Сантандера, которые обследовали колодец, куда упала Асунсьон, и не обнаружили никаких признаков дурного умысла?

— Мы верим тебе, Сауль, — вмешался я. Нам действительно нужно было ему доверять, потому что самая тяжелая часть разговора ждала впереди. — Мы не доверяем ее показаниям.

Казалось, мои слова немного его успокоили.

— А теперь нам предстоит обсудить с тобой очень деликатный вопрос, Сауль. Перейдем к тому, что ты только что сказал: якобы тебе трудно представить, что… Ребекка тебя бросила. — Я набрал воздуха в легкие, чтобы продолжить: — По словам твоей невестки, Ребекка утверждает, что ты надругался над ней.

Сауль пригладил волосы и уставился в море, медля с ответом.

— Похоже, эта история будет преследовать меня вечно, — пробормотал он, словно нас рядом не было и он разговаривал с самим собой.

— Можно подробнее?

— Ребекка и раньше рассказывала эту историю, но никто ей не верил. Вот почему мы положили ее в больницу за несколько месяцев до лагеря, где был и ты, Унаи.

— В лагере она рассказала об этом Хоте, и тот не поверил ее словам; но ведь жаловалась Ребекка именно на это, верно?

— Раз уж мы коснулись этой темы, вы должны сами увидеть документы, — сказал Сауль, вставая с кресла.

Он вернулся в дом и поднялся по лестнице наверх.

Эсти направилась вслед за ним. Я знал, что моя напарница тоже вооружена, но все равно забеспокоился, когда она последовала за Саулем, окликнув его: «Подождите, я вас провожу».

Я тоже вошел в гостиную, положив руку на пистолет.

Из кобуры я его так и не вынул, но внимательно прислушивался к любому шороху или призыву, которые могла издать Эсти.

Потом наступила тишина, которая показалась мне если не вечной, то очень долгой.

«Хватит ерундой страдать, ступай наверх», — сказал бы мне дед; я решил послушаться его совета и подошел к лестнице.

Подниматься мне не пришлось — они уже спускались.

Сауль держал под мышкой папку с документами. Эстибалис предупредила меня взглядом, чтобы я оставил пистолет в покое.

В этот момент я понял: то, что видела или читала Эсти, в очередной раз изменит ход всего расследования.

49. Утес Мансано

19 июля 1992 года, воскресенье

Ранним утром их разбудило предчувствие грозы. Удушливая жара последних дней сгустилась, и воздух был насыщен электричеством. Одной искры было бы достаточно, чтобы небеса разнесло в клочья.

Примерно так же чувствовал себя и Унаи. В семь утра он вылез из мешка в последний раз и с некоторой досадой заметил, что Аннабель и Лучо, как обычно, на рассвете, отправились на утреннюю прогулку по секвойной роще. Он повторял себе, что это не имеет значения: недаром накануне вечером Аннабель заявила, что к нему она относится совершенно иначе, чем к Хоте или Асьеру.

Потому что он особенный, уникальный.

Так, по крайней мере, шептала ему на ухо Аннабель Ли.

Он спустился по лестнице и вошел в пустую столовую. Двигаясь, как автомат, и перебирая в памяти ласки и касания, их яростные движения и укусы — ох уж эти укусы! — направился в кладовую и взял последнюю плитку шоколада, оставшуюся у них в запасе и купленную на общие деньги.

Унаи не был халявщиком — дед учил его уважать чужое добро и действовать благоразумно в любых обстоятельствах, — но в тот день даже не заметил, как уселся за общий обеденный стол и в один миг покончил с целой плиткой шоколада из Сантильяны. Он рассеянно смотрел в какую-то точку на некогда белой стене, а в его голове, как поцарапанный диск, крутилось все то, что произошло за последние несколько часов.

Это было похоже на состояние шока.

Жизнь могла быть прекрасной, когда не была ужасной.

* * *

Ребекка тоже провела ночь в шоковом состоянии, свернувшись клубочком в своем спальном мешке. Она прислушивалась к каждому шороху: что, если Синяя Борода вернется?

Девушка слышала, как тарахтят автомобили, припаркованные возле дома. Она знала лагерные обычаи. В последний день туда съезжались студенты, которые работали в прошлые годы, и торжественно закрывали очередной сезон.

Ребекка не хотела спускаться завтракать со всеми, но ее присутствия никто и не требовал — даже отец оставил ее в то утро в покое.

Она настороженно прислушивалась к суете, смеху и болтовне последнего завтрака, стараясь сделаться очень маленькой, чтобы никто не обратил внимания на ее присутствие, вернее, отсутствие.

Двигатели снаружи завелись, и звук их вскоре пропал. Накануне Сауль объявил, что последнее утро они проведут на скалах возле его шале, между пляжами Портио и Арния, в получасе езды от Кабесон-де-ла-Саль.

Хоть бы они заблудились, подумала Ребекка.

Пусть они все сгинут.

Она мечтала об одном: чтобы проклятый лагерь наконец закончился. Однако перспектива вернуться домой наедине с Синей Бородой также приводила ее в ужас.

Ребекка услышала тяжелые шаги вверх по лестнице; ее спина бессознательно напряглась.

— В комнате кто-нибудь есть? — раздался чей-то крик.

Это был голос девушки — Ребекка не поняла, какой именно.

— Есть. Я… — ответила она слабым голосом. У нее не было сил откликнуться громче.

Девушка вошла. Ребекка узнала ее — это была Мариан, студентка третьего курса исторического факультета, ездившая в лагерь в предыдущие годы. Немного мужиковатая, крупная, неуклюжая; парни не обращали на нее ни малейшего внимания, как и на Ребекку. Мозг каталогизатора, который Ребекка унаследовала от отца, мигом отметил, что девушке не хватает темперамента, она слишком туповата и импульсивна.

— Кто «я»? — удивленно спросила Мариан, входя в спальню.

— Я — Ребекка, дочь профессора Сауля, — отозвалась Ребекка, не отрывая взгляд от своего розового рюкзака «Хэлло Китти!».

— Чего ты спряталась? Мы все едем на пляж. Давай я отвезу тебя на своей машине. Не знаю, как это твой отец забыл о тебе и оставил одну… Я все собрала, и он дал мне ключи от дома. Давай, вылезай, — сказала великанша, потянув Ребекку за руку.

— Нет, нет, я никуда не пойду, — пробормотала та, свернувшись в спальном мешке, как куколка бабочки.

Обе посмотрели друг на друга. Мариан в мешковатой красной футболке с эмблемой барселонской Олимпиады. И Ребекка, которая ни за что на свете не вылезла бы из этого гнезда, набитого утиными перьями.

— Эй, с тобой что-то не так?

— Все в порядке… — сказала девочка, но голос ее был едва слышен, и прозвучало ровно наоборот.

Добрая Мариан уселась на матрас рядом с мешком Ребекки. Ей нравились маленькие девочки; дома у нее была младшая сестра, которой она одна и занималась. «У меня дар находить с ними общий язык», — с гордостью подумала она.

И вкрадчиво, слово за слово, ей удалось вытащить из девочки, что же все-таки произошло…

Через двадцать минут Мариан вышла из корпуса, красная, как плащ тореадора. Такое иногда с ней случалось, когда она была чем-то расстроена: она становилась похожа на бешеного бизона из пещеры Альтамира[42], которого никому не было под силу остановить.

Но то, что рассказала ей бедняжка Ребекка… нет, до нее долетали слухи в универе, сплетни о Синей Бороде, о его жене, о сестре. Случалось, Мариан могла витать в облаках целую лекцию, зато в коридорах у нее всегда были ушки на макушке.

Она попросила девочку остаться в спальне и заперла дом на ключ. Затем ее ветхий «Форд Фиеста» сорвался с места и что было сил понесся к Коста-Кебрада.

* * *

Унаи старался прийти в себя, сидя возле моря. Перед ним возвышались три утеса, их причудливые формы напоминали арки и колонны. Утес Майор, старший; Утес Менор, младший; и Утес Мансано, яблоневое дерево, наклоненное ветром наподобие бонсая.

Ребята о чем-то беспечно болтали в нескольких метрах от него.

Ему не пришлось отказываться от приглашения к ним присоединиться — никто не сказал ему: «Эй, Унаи, иди к нам».

Он представлял, как они злятся на него за вчерашнюю ночь. И он их понимал… Еще бы, конечно, понимал. Он тоже все это уже пережил, когда Хота и Асьер… Он стеснялся смотреть ребятам в глаза после того, как они застукали их в автобусе.

Ну и ладно. Унаи был уверен, что они не станут дуться на него слишком долго. Да, он собирался поговорить с Хотой, он дорожил их дружбой и хотел быть уверен, что между ними все в порядке. Что же касается Аннабель… Она отказалась от их приглашения спуститься на пляж Портио и побыть в их компании.

Над берегом висел удушливый зной, откуда ни возьмись, появились серые, тяжелые тучи. Небо вот-вот разорвет летняя гроза, и не обязательно быть дедушкой Унаи, чтобы это предвидеть.

Краем глаза Унаи увидел одну из старших студенток, почти такую же высокую и крепкую, как он сам. Решительным шагом та направлялась к скалистому берегу недалеко от пляжа Арния, куда отправился Сауль, удалившись от всех. Скорее всего, он устал от такого количества подростков и нуждался в передышке.

Но в следующий миг Унаи забыл и про Сауля, и про студентку, потому что между его ног, уперевшись головой ему в грудь, уселась Аннабель Ли. Как будто это она принесла с собой бурю: как раз в этот миг где-то в далеком краю неба грянул гром, и девушка вторила ему эхом.

— Я принесла тебе рисунок, — проговорила она своим морским, водянистым голосом.

И протянула ему листок, вырванный из блокнота на пружинке, на котором изображалась могила на берегу и двое любовников, сидящих на скале и напоминавших ее и Унаи.

Он взял листок у нее из рук, словно скрижали завета; с изумлением и с внезапным чувством ответственности, как будто перед ним явилось божественное откровение.

— Я сохраню его… — только и сказал он.

— Пообещай, что никогда, никогда его не выбросишь. По крайней мере, пока я жива, — торжественно пробормотала Аннабель ему в ухо.

«В таких условиях это вряд ли выполнимо», — подумал Унаи.

Упали первые капли — крупные, горячие — очень горячие — и тяжелые.

— Обещаю, — ответил он, помимо прочего зная, что это единственный ответ, который устроит Аннабель Ли.

Девушка с досадой посмотрела на тучи и усиливающийся дождь, как будто они испортили сцену, которую она так тщательно спланировала. Затем взяла рисунок из рук Кракена и спрятала от дождя между твердыми обложками своего блокнота.

— Пойдем? — предложил Унаи. — Мне дождь не мешает, я его люблю, тем более летний. Но, если хочешь, уйдем отсюда.

— Зачем? Это похоже на сцену из «Грозового перевала». Давай останемся, — решила Аннабель.

— Все время думаю о том, что будет завтра, в понедельник, когда мы вернемся в Виторию. Мы с тобой еще увидимся? — выдавил он из себя.

«Ты забудешь всех нас и вернешься к своим байкерам?» — подумал он.

— Конечно, мы будем вместе, — ответила она немного обиженно. — Я же говорила: мы с тобой вместе с детского сада. Это только начало; в Витории мы будем неразлучны.

Унаи не удержался и с облегчением ее обнял. Они промокли; с темной челки Аннабель падали капли, стекая по лицу.

— Я боялся… я боялся, что буду еще одним парнем из лагеря.

— Это потому, что ты мне не веришь, — пробормотала Аннабель, глядя на море, не отталкивая Унаи, но и не отвечая на объятие.

Он тоже расслабился, глядя на горизонт.

И вдруг увидел ее. Красную точку в море.

Унаи вскочил. Аннабель заворчала: ей не нравилось, что он так резко прервал кульминацию.

— Ты это видела?

— Что — «это»? — сухо ответила она, мокрая насквозь.

— Красный мешок или очень большой буй! Какой-то предмет в волнах… — взволнованно закричал Унаи, всматриваясь в белую пену, вынесенную на берег штормовыми волнами.

— Я ничего не вижу, — ответила Аннабель, но Унаи понял, что она и не взглянула.

Он побежал в том направлении, где исчезла студентка-историк.

— Сауль! Сауль! Ты видел? Что-то случилось? — крикнул он, взбираясь на кручу.

Земля таила в себе опасность — первые капли дождя промочили лишь верхний слой, и трава была скользкой.

Дождь, поначалу казавшийся легкой моросью, вскоре превратился в ливень, море волновалось, и Унаи немного замедлил бег, чтобы снова осмотреть побережье.

И снова увидел этот предмет. Кровь застыла у него в жилах, когда он понял, что это такое: тело студентки в красной футболке покачивалось среди волн рядом с одним из утесов. Иногда выныривало на поверхность, иногда вновь исчезало в пене.

На крики Унаи прибежал Сауль; лицо его было перекошено.

— Мариан сорвалась со скалы! — крикнул директор, остановившись в нескольких метрах от Унаи. — Ее сдуло порывом ветра, и она упала. Пока падала в море, несколько раз ударилась о камни, и я не знаю, жива она или мертва. Бежим в дом; я вызову «Скорую», они должны отправить спасательную команду.

— Они не успеют, Сауль! Спасатели не успеют вовремя. Надо действовать самим! — крикнул Унаи.

Сауль что-то пробормотал в ответ, однако не очень уверенно.

Унаи бросился вниз, туда, где стояли ребята.

Асьер, Лучо и Хота равнодушно смотрели, как он бежит к ним; следом бежал Сауль и чуть в отдалении Аннабель, больше занятая своим блокнотом, нежели происходящим вокруг.

— Мариан упала в воду! Выстроимся все вместе цепочкой! Она всего в нескольких метрах от берега! — крикнул Унаи.

Трое друзей обернулись и последовали за ним по камням, пока не оказались перед утесом, о который снова и снова билось терзаемое волнами тело в красной футболке.

Но вот она шевельнулась, подняла руку, словно пытаясь плыть, чтобы найти убежище позади каменного исполина. Это обнадежило Унаи; он снял тяжелые горные ботинки и первым бросился в море.

Удар о воду оказался сильнее, чем он ожидал. Море в тот день было почти твердым; кипящая пена захлестнула его с головой, и он пробыл под ней дольше, чем следовало.

Ему удалось вынырнуть на поверхность и глотнуть воздуха. Он собрался с силами, наметил себе цель — красную майку метрах в пятнадцати по прямой — и сделал несколько мощных гребков. Впервые в жизни он был рад, что заслужил прозвище Кракен.

«Если эти лапищи помогут спасти чью-то жизнь, пусть Лучо ржет сколько угодно, пусть только так меня и называет», — подумал он остро нуждавшимся в кислороде мозгом.

И тут же вспомнил о Лучо: «Где он?»

Лучо должен был стоять всего в нескольких метрах от него в живой человеческой цепи, соединяющей море с твердой землей.

Унаи повернул голову в сторону берега, борясь с очередной волной.

Он чувствовал, что слабеет. Волны несли его неведомо куда, еще удар — и он окажется возле Мариан; однако он не был уверен, что ему самому не понадобится помощь, чтобы вернуться на берег.

Унаи сделал последний рывок, и на один краткий миг ему предстало видение: трое друзей, Сауль и Аннабель стоят на берегу, глядя на эту сцену и не делая попыток ни выстраиваться цепью, ни прыгать за ними в волны.

Он сосредоточился на красной футболке с эмблемой барселонской Олимпиады и сократил дистанцию, пока не приблизился к телу, бившемуся у подножия утеса. Край футболки зацепился за острый выступ.

Унаи посмотрел на Мариан; та была без сознания, на голове — открытая рана. Отчаявшись, он впервые подумал, что сейчас погибнет под пристальным взглядом ничего не предпринимавших друзей, новоиспеченной девушки и учителя.

50. Коста-Кебрада

10 января 2017 года, вторник

— Нам лучше вернуться в кресла, — сказала Эстибалис. — Сауль, тебе есть что нам рассказать.

— Я знаю, инспектор. Знаю, — озабоченно пробормотал он.

Я вопросительно посмотрел на Эстибалис: «Что, черт возьми, здесь происходит?» И она взглядом ответила: «Сейчас увидишь».

— Слушаю, — сказал я.

— Лучше почитай, — сказал Сауль и протянул мне папку, очевидно, с медицинской документацией: вверху каждого листа виднелся логотип больницы.

— А нельзя ли что-то вроде резюме? — отозвался я, просматривая толстую пачку медицинских отчетов и анализов; некоторые были отпечатаны на машинке, другие — бо́льшая часть — написаны от руки неразборчивым врачебным почерком.

— Ребекка страдала, страдает, страдала… — забормотал Сауль и на секунду умолк, беспомощно сжав губы. — В общем, у Ребекки был сложный диагноз. Ей поставили параноидальное психотическое расстройство, усугубляемое безутешной скорбью после смерти матери… и нереализованным комплексом Электры.

— А можно человеческим языком? — взмолился я.

— Каждая девушка переживает в своей жизни период влюбленности в отца. Эту влюбленность называют комплексом Электры, в честь греческого мифа о дочери Агамемнона, царя Микен. Это случается в возрасте четырех лет, когда девочка представляет себя возлюбленной собственного отца, а мать становится лишней. Это нормальная стадия развития, необходимая для созревания девочки, поскольку разрывает созависимость с матерью, имевшуюся до сих пор, и на некоторое время мать превращается в конкурентку, в противника. То же самое касается мальчиков. В их случае это называется Эдиповым комплексом, в честь мифа о царе Эдипе, пересказанного Софоклом. Этот комплекс универсален, то есть повторяется во всех нас. Моя дочь пережила период Электры и соперничества с матерью, когда была маленькой, как и любая другая девочка, но после гибели Асунсьон ее комплекс Электры вернулся, и присущее ей богатое воображение вдохнуло в него новую жизнь. И дело не только в этом: смерть матери послужила триггером для хрупкой психики. Фантазии обострились, и она утратила связь с реальностью. Классический психоз.

Мы с Эстибалис переглянулись: все это звучало неожиданно.

— Между тем, что происходило на самом деле — нормальными, здоровыми отношениями, которые сложились у нас с Ребеккой как у овдовевшего отца и дочери, — и тем, что творилось в ее голове, пролегала пропасть, — продолжал он. — Потеряв мать в двенадцать лет в результате несчастного случая, моя дочь не сумела пройти через обычные фазы переживания утраты. Казалось, потерю она приняла без лишних слез и скорби и жила дальше, как будто ничего не произошло. Счастливый, смеющийся, жизнерадостный ребенок… Но она была нездорова. Я был вне себя от горя, а она мечтала о том, чтобы пойти в кино, держась за руки, и прохожие видели нас на бульваре Переда с мороженым из «Регмы»… Она стала капризным деспотом, я же был мягок и уступчив. Я обратился к сестре за помощью — она была тверже меня, умела выстроить границы. Ребекка была против того, чтобы Сара приехала к нам на лето пожить. А затем настал страшный позор…

— Какой позор?

— Ребекка рассказала сестре, что я к ней прикасаюсь, описывала вещи, которые я предпочитаю не называть, потому что мне все еще стыдно. Сестра знала, что это не может быть правдой, и посоветовалась с коллегой из больницы Вальдесилья. Тот объяснил нам, что у Ребекки тяжелое психическое расстройство, и после обследования настоятельно посоветовал госпитализировать ее. Это был худший момент в моей жизни. Антипсихотические препараты, которые ей назначили, ингибиторы дофамина и серотонина превратили ее в зомби. На нее невозможно было смотреть, и все это свалилось на меня совершенно неожиданно.

Мы смотрели на Сауля.

Мы ему верили.

Бедняга.

— Теперь у вас есть все: анализы, назначения, даты поступления и выписки… Я старался исполнять все предписания, чтобы девочке не стало хуже. Но в итоге она пропустила в школе три месяца, да так и не наверстала упущенное. Она не могла ходить в школу и не была готова к экзаменам за восьмой класс. После того лета, когда ты был в лагере вместе с нами, ей пришлось остаться на второй год.

— Но беременность была настоящей, — вмешался я. — И в этом ты нам солгал.

— Да, готов признать. Беременность действительно была настоящей, и она скрывала ее до самого конца. Я солгал вам, потому что правда все равно никуда не привела бы, ведь Ребекку считали мертвой. А также потому, что… нелегко, очень нелегко признать, что ваша дочь-подросток забеременела. Зачем в этом копаться, ради чего?

— А ребенок?

— Он родился мертвым, слишком незрелым: четырнадцатилетняя девочка не могла нормально выносить плод. Она родила у себя в спальне, там мы с сестрой ее и обнаружили. Роды были стремительные — на свет появилось крошечное существо, мальчик; она родила его самостоятельно, как только раскрылась шейка матки. Сестра кремировала его, знакомые в больнице помогли ей все устроить. О нем не осталось никаких записей, хотя сейчас я сожалею об этом. Я должен был сообщить в тот же день в полицию, начать расследование, выяснить, кто был отцом… но я думал, что это еще больше навредит Ребекке и окончательно выведет ее из равновесия. Я не хотел снова помещать ее в больницу. Через несколько дней она исчезла. Я всегда был уверен, что она ушла к отцу своего ребенка и что тот убил ее один или с подельниками, чтобы заткнуть ей рот. Может быть, она грозилась его выдать.

— С подельниками, вы говорите… — повторила Эстибалис. — У вас есть подозрения, кто отец?

— Конечно, у меня есть подозрения. Ребекка забеременела в июле девяносто второго года, в один из двадцати одного дня, в течение которых продолжался лагерь. Единственными мужчинами, с которыми она общалась в тот период, были четверо подростков и я. Скажите, инспектор Айяла, от кого из вас четверых она могла забеременеть?

— Одно могу сказать: я к ней пальцем не прикоснулся. Мне такое даже в голову не приходило.

— Пожалуй, вам я верю — вы были слишком сосредоточены на Ане. И тем не менее я доверял вам всем, однако один из четверых соблазнил мою дочь. Я всегда считал, что ее убил кто-то из вас, но если это неправда, если она имитировала ритуал…

— Ритуал?

— Да, это кельтская Тройная Смерть, тут даже сомнений быть не может. Она всегда очень волновала Ребекку. Знаете, все эти мумии в болотах… Я брал ее с собой в Милан, где проходила временная выставка человека из Линдоу[43]. Это было чудесное путешествие, памятное для нас обоих.

— Сауль, нескольких человек за последнее время умертвили в соответствии с этим обрядом: сожжение, повешение и утопление. Веришь ли ты, что твоя дочь могла быть причастна к этим смертям? Никто не знал ее лучше тебя.

— Хорошенько подумайте, прежде чем ответить, — добавила Эстибалис.

Сауль не торопился. Подойдя к буфету, он взял фотографию Ребекки, на которой оба улыбались, крепко обнявшись, на фоне той самой бухты.

— Я просто хочу вам верить… думать, что Ребекка жива, — сказал он, пристально глядя на портрет дочери. — Но единственные ваши доказательства — слова этой мошенницы.

— Думаешь, Ребекка обманывала твою невестку? — спросил я.

— Если б версия Лурдес была бы правдой, то очевидно, что Ребекка использовала ее, чтобы сбежать, а заодно снова вспомнила гнусную историю о насилии. Моя дочь знала о наших с Лурдес плохих отношениях, и ей было несложно настроить невестку против меня. Ребекка умела кого угодно убедить в чем угодно. Кого угодно… в чем угодно… Она была очаровательной, очень умненькой, бойкой девочкой. В ее больной голове, как утверждал психиатр, тоже могло уместиться что угодно. Эти истории были для нее правдой, для Бекки они происходили по-настоящему. Так, она считала, что у нас с ней роман, что мы вместе ходим в кино — не просто так, а как пара. Она тяготилась тем, что все считают ее ребенком, ей не терпелось вырасти и стать взрослой. Очень не терпелось.

— Скажите, а после всего, что произошло, она ни разу не пыталась с вами связаться? Не случалось ли вам заподозрить, что ваша дочь отправила вам сообщение? — спросила Эстибалис.

Сауль посмотрел на нас с грустью, как на наивных детей. Мне показалось, что с нами разговаривает старик.

— Связаться со мной?.. Позвольте вернуть вас в реальность. Пока вы не предложите мне доказательства какой-либо иной версии, которых у вас, разумеется, нет, моя дочь исчезла в возрасте четырнадцати лет, и не было ничего, что заставило бы меня поверить, что она жива, кроме слов профессиональной преступницы и мошенницы. Я не хочу переживать все это снова… Не хочу снова на что-то надеяться: вы не представляете, как это больно.

— Мы всего лишь хотим, чтобы вы напрягли память и… — настаивала Эсти.

Но Сауль не дал ей закончить.

— Хватит! Довольно. Вы врываетесь в университет, оставляете мне эту эмоциональную бомбу и уходите, чтобы продолжать игру в расследование… И так уже более двадцати лет. Несколько месяцев назад я потерял еще одну дочь. Сколько, по-вашему, способен вынести один несчастный отец? Сколько?

Я не знал, но выяснять это мне не хотелось.

Сауль встал; разговор был окончен.

— Вам лучше уйти. И прошу тебя, Унаи: если ты когда-нибудь меня любил, никогда больше не поступай со мной так, как поступил сегодня. Никогда больше не рассказывай мне о поисках Ребекки, пока не принесешь мне ее останки.

— Обещаю. Мне очень жаль, что сегодня все так получилось, — сказал я, положив руку ему на плечо.

Мы смотрели друг на друга. Мне было тяжело причинить кому-либо такую боль. Прикасаться к живому, играть с сокровенным.

Мы с Эстибалис понуро побрели к машине.

В тот день мы в очередной раз пережили ситуацию, из-за которой можно возненавидеть свою профессию.