Значит, прежде всего он приехал повидать ее.
Кстати, забавно, по правде сказать, — они ведь даже не поговорили о личном, о самом интимном. Обсудили контору, Анри уехал успокоенный, хотя мог бы поинтересоваться, как она живет, спросить, как она себя чувствует, — так нет же, сразу посыпались практические вопросы, требования уточнить… вот ведь несносный характер! Она представила, как элегантно он курит свою сигарету… Сколько у нее добрых воспоминаний о нем, сколько прекрасных картин сохранилось с того времени, когда они виделись почти ежедневно; разумеется, это было очень давно, но это был чудесный период ее жизни. Не только потому, что она была молода, но и потому, что чувствовала себя полезной… И в ее жизни присутствовал Анри. Теперь она упрекает себя, что тогда держала его в ежовых рукавицах. Всякий раз, когда он надеялся на более близкие отношения, она заставляла его держаться на расстоянии — не будет же она, в самом деле, кидаться ему на шею… А выходит, я упустила свой шанс? И даже позавчера… разве не следовало ей воспользоваться его присутствием, чтобы вывести на откровенный разговор? Анри, скажи мне, неужели мы с тобой слишком старые, чтобы подумать о чем-нибудь? Есть ли у тебя более верный друг, чем я? А если Анри ответил бы, что в его жизни есть женщина? Матильда улыбнулась. Нет. Женщины такие вещи чувствуют! Анри одинокий мужчина, даже очень одинокий, и даже отчаянно одинокий, потому-то он и приехал повидать ее, воспользовавшись предлогом, будто ему необходимо узнать подробности ее работы. Такова правда! А в результате не решился. И она тоже. А что было бы, если бы это она приехала к нему? Домой. Матильда всего два раза за тридцать лет нанесла ему визит. Она как сейчас видит его приземистый длинный дом, английский сад — это так на него похоже. Ее терзает желание отправиться туда, чтобы раз и навсегда с ним объясниться…
А вот и он! Инспектор! Как раз вышел из двора! Костюм надел, словно собрался на похороны. Матильда изо всех сил вцепилась в руль. Инспектор направился к метро, но, прежде чем она успела выругаться, остановил проезжавшее мимо такси и уселся! Матильда мгновенно рвет с места, надежда возрождается.
Если он подарит ей возможность, пусть крошечную, она обещает себе не сплоховать.
«Рено-25» садится на хвост такси.
От одного только вида его затылка в заднем окне она ощущает, как ее снова охватывает все та же ярость. Ей кажется, она снова слышит его тягучий голос: «И где вы закопали своего пса?»
Она чувствует, как кровь толчками пульсирует у нее внутри, но это всего лишь рукоятка оружия, которое она положила на колени, под плащ.
* * *
Этого вечера Васильев боялся.
Потому что никогда не знал, в каком состоянии он обнаружит Мсье. К тому же он упрекал себя за то, что недостаточно отчетливо дал понять Теви, что ценит ее работу и понимает, какие трудности она на себя взвалила. Наверняка у нее бывают очень тяжелые моменты. Она всегда улыбается, но это только видимость. Нынче вечером он поговорит с ней. На самом деле не так уж и трудно сказать «спасибо»! Кроме того, он боялся этого вечера, потому что они с Теви пребывали в каком-то неопределенном, подвешенном состоянии. Они кое-что сказали друг другу, но ничего — по существу. Возник вопрос о том, чтобы увидеться, но когда? Я чертов болван, это правда… Мне следовало вести себя по-другому, быть напористым… Бог ты мой, он — и напористый… Несмотря на упреки, которыми Васильев себя осыпал, вел он себя точно так же, как обычно. Надо было бы купить цветы, подумал он.
— Добрый вечер, Рене, вы сегодня рано, ну надо же…
Она, как всегда, улыбалась… Он пробормотал какие-то слова, на которые она уже давно не обращала внимания, и пошел за ней по коридору в гостиную. В спальне Мсье было темно.
— Пусть еще немного поспит, сегодня он показался мне слишком усталым.
Она села на стул возле стола. Такое он видел впервые — она никогда не рассиживается, будто у себя дома. Нет, она сиделка Мсье.
Васильев устроился напротив нее. Она спокойно смотрела на него. Может, пора поговорить?
— Как прошел день? — спросил он.
* * *
Стемнело. Сжав кулаки и зябко кутаясь в плащ, Матильда ждала. Инспектор только что вошел в какое-то здание. Стоя на тротуаре, она внимательно осмотрела фасад и вгляделась в каждое окно. Во многих горел свет, как знать… Она задумалась о том, что могло привести этого жалкого инспектора в такой роскошный квартал. Любовница? Она прыснула. Любовница? У него? В роскошном квартале? Ужин в городе? Она все еще задавала себе вопросы, когда осветилось еще одно окно. Второе слева. Разумеется, никогда не следует исключать фактор случайности, но осветилось еще одно, на том же этаже. Она подождала некоторое время, но больше ничего не произошло — на всем фасаде здания ничто не шелохнулось. Правой рукой сжимая пистолет, Матильда запахнула полы плаща.
И вошла. Слева комната консьержки, которая наверняка уже дрыхнет без задних ног. Матильда изучила доску со списком жильцов. Второе слева. Де ла Осрей. Ей это показалось странным — вот уж никак не свяжешь с рожей этого верзилы-инспектора… Она сомневалась. Матильда снова внимательно изучила список. Ни одна фамилия ни о чем ей не говорила. Делать было нечего, пришлось положиться на интуицию. Едва лифт достиг второго этажа, как фамилия де ла Осрей уже была ей знакома. Иначе и быть не могло. Медленно открыв двери, она выскользнула из кабины и поставила сумку так, чтобы блокировать лифт.
Глубоко дыша, Матильда двинулась вперед. Она чувствовала себя на своем месте. В ее мозгу возникла окровавленная голова Людо под живой изгородью и башка этого долговязого инспектора. У нее было ощущение, что она пришла к финишу.
Теперь ее наконец прекратят доставать! Ее сердечный ритм снова постепенно вошел в норму, дыхание замедлилось. Она вытащила обе руки из-под плаща, держа правую строго перед собой и направив ствол револьвера на дверь, а левой нажала кнопку звонка.
Два раза.
* * *
Теви в сомнении покачала головой. Кто может звонить в такой час? Какой-нибудь сосед?
— Сейчас вернусь, — сказала она.
Прежде чем Васильев успел отреагировать, она поднялась и выбежала в коридор.
Теви никогда не смотрит в глазок. Кто-то звонит — ему открываешь, с судьбой в прятки не играют.
Она увидела пожилую женщину в плаще, очень сильно накрашенную, хорошо причесанную, успела заметить, что та следит за собой, но в тот момент, когда уже открыла рот, чтобы спросить, что ей надо, заметила направленный на нее пистолет.
Матильда выставила перед собой руку. Она не ожидала встречи с прислугой, к тому же азиаткой. И мгновенно выстрелила той прямо в лоб; молодая женщина рухнула.
Теви так никогда и не узнает, что сакральная татуировка не защищает от калибра 7,65.
А Матильда обогнула тело девушки и двинулась по коридору.
Васильев оцепенел.
Он что, слышал выстрел?
Он поднялся со стула, побежал, но какого черта он вечно не вооружен!
Свернув за угол коридора, он увидел прямо перед собой, в двух метрах, женщину, которую опрашивал в ее доме.
Почему я не прислушался к своей интуиции?
Продолжить свои размышления Васильев не успел. Первая пуля вошла ему в грудь на уровне сердца. Матильда сделала еще шаг, влепила ему вторую в голову и двинулась прочь.
Она подняла сумку, вошла в кабину лифта и нажала кнопку первого этажа. Она была спокойна, потому что испытывала облегчение. Теперь ее наконец прекратят доставать!
Все здание еще звенело от звука выстрелов. Но понадобится время, прежде чем кто-то отважится взглянуть, что происходит. Впрочем, Матильда уже открыла наружную дверь и беспрепятственно прошла по пустынной улице до своей машины.
Садясь за руль, она бросила последний взгляд на окна второго этажа.
В том, что прежде не было освещено, она увидела очень худого старика в халате из шотландки, который напряженно всматривался в улицу, словно ища там кого-то. Лицо у него было морщинистое, утомленное, а глаза растерянные. Казалось даже — впрочем, Матильда была далековато и сомневалась, — что у него дрожат губы.
Он в ужасном состоянии. Лучше бы я прекратила его муки. Но невозможно везде поспеть, трогаясь с места, сказала себе Матильда.
Направление Мелён.
Надеюсь, Куки не замерз на террасе.
У меня нет никакого желания проводить завтрашний день у ветеринара!
* * *
Мсье не сумел вразумительно объясниться по телефону, однако говорил достаточно внятно для того, чтобы почти одновременно с истошно кричавшими соседями прибыли двое полицейских в форме.
Затем их пришли уже десятки, так что перемещаться по квартире не было никакой возможности…
Мсье не хотел снова видеть лежащие в коридоре тела — это зрелище доставляло ему бесконечное страдание. Он сидел в своем кресле, которое криминалисты задвинули в угол гостиной, потому что его присутствие им мешало. Он не плакал, ему самому было странно испытывать подобную боль, но с виду ничего не было заметно. Кто-то прошептал: «Думаешь, он отдает себе отчет?..» Хорошенькая молодая женщина в форме непрестанно спрашивала: «У вас есть родственники? Кто-нибудь, кому следовало бы сообщить?» Он вяло махнул рукой в сторону коридора: все родственники там, лежат на полу в луже крови.
Криминалисты, полицейские в форме, полицейские в штатском, прожекторы — все это было мучительно. Вдобавок повсюду царило особое напряжение, поскольку на сей раз жертвой оказался полицейский… Весь уголовный розыск был ошарашен этим убийством.
Убийство офицера его подразделения стало плохим известием для комиссара Оччипинти, тем более что с инспектором Васильевым он потерял не только удобного козла отпущения, но, следовало признать, и хорошего дознавателя.
На месте он обнаружил лежащее в коридоре в луже крови тело своего подчиненного и нашел, что мертвый тот еще длиннее, чем живой. Ему было жалко этого парня: такой молодой. Криминалисты сновали вокруг него, а он стоял, засунув руки в карманы, и качал головой: вот ведь наворотили! Он переместился, чтобы увидеть труп молодой женщины, и был удивлен, что это азиатка.
— Сестра братьев Тан, — сказал ему инспектор.
Оччипинти обернулся. Офицер протягивал ему документ молодой женщины, обнаруженный в ее сумочке. Все здесь знали, что братья Тан — это мелкая шпана редкой жестокости, бесчинствуют в уличной торговле наркотиками и дешевой проституции.
— Она была медсестрой, именно она заботилась о…
Инспектор ткнул большим пальцем себе за плечо, на обмякшего в кресле старика с потухшим взглядом. Комиссар полагал вполне вероятным, что убийца явился ради молодой камбоджийки, а инспектор оказался сопутствующим ущербом. Оччипинти очень гордился своей интуицией, которую с жандармским юмором называл «мой нюх». В любом случае расследование будет вестись в двух направлениях, но, похоже, братья Тан впервые втянуты в грязную историю, будучи здесь совершенно не при делах.
По собранным на месте сведениям, слившийся со своим креслом безучастный старик — это бывший префект. Глядя на то, что осталось от крупного чиновника, Оччипинти в подавленном состоянии заглотил горсть арахиса. И попытался расспросить хозяина дома. Старик, казалось, плохо понимал, чего от него хотят. Оччипинти обернулся к молодому полицейскому. Мсье расслышал: «…понимает, что я говорю? Точно?..» Комиссар снова обратился к нему:
— Значит, вы ничего не видели, только слышали, верно?
Мсье безучастно смотрел на комиссара и понимал, что следует вести себя по-другому. Показать свое волнение, или гнев, или еще что-нибудь, но только не пялиться с такой настойчивостью на своего собеседника. Этот воняющий арахисом толстый комиссар непрестанно твердил свои вопросы, как заезженная пластинка. Если Мсье не будет хорошо себя вести, немедленно явятся социальные службы. Тогда Мсье нашел в себе силы:
— Да, именно так. Я слышал. Но ничего не видел.
Похоже, представление получилось не таким уж плохим, потому что комиссар хлопнул себя по коленям и поднялся.
Тут как раз прибыл судья. Слушая Оччипинти, который вкратце излагал факты, он долго осматривал сцену преступления. И соглашался. Тут же послали за братьями Тан. Параллельно нескольким членам группы было поручено тщательно проанализировать дела, которыми занимался Васильев. Придется вернуться далеко в прошлое, к моменту выхода из тюрьмы субъектов, способных выносить и сохранить в себе упорную и преступную злобу по отношению к тем, кто их арестовал. Однако это маловероятно, подумал Оччипинти. Васильев расследовал изнасилования, преступления на сексуальной почве — виновные не из тех, кто будет мстить за себя из калибра, подходящего для охоты на кабана…
Остается еще эта язва, дело Мориса Кантена, и дело Беатрисы Лавернь со смертью продавщицы, но не очень понятно, что такого мог обнаружить Васильев, о чем он никому не сказал и что могло повлечь за собой его казнь.
В настоящий момент наиболее обоснованным представлялся след братьев Тан.
Оччипинти надеялся быстро расправиться с этим делом. Ему уже хватило Кантена и Лавернь, так что он не испытывал никакого желания вдобавок взваливать на себя смерть флика из своего отдела. Слишком плохо для продвижения по службе.
После ухода судьи он подозвал молодую сотрудницу полиции и, глядя на окаменевшего в своем кресле Мсье, пошептал ей что-то на ухо. Похоже, она была согласна с комиссаром, который тоже не замедлил уйти. Впрочем, ушли и все остальные. Осталась только хорошенькая полицейская и двое ее коллег. Она взяла инициативу в свои руки. Пошарила по квартире, спросила, где можно взять чемодан или дорожную сумку.
— Вы не имеете права меня увозить, — сказал Мсье.
Она нашла сумку, но оценила, какую работу ей предстоит выполнить: собрать все, что необходимо человеку в таком возрасте и в таком состоянии… Лучше было бы переложить эту заботу на социальные службы.
— Я хочу остаться дома, вы не имеете права… — настаивал Мсье.
Трое полицейских стали перешептываться. Они спросили соседей, те воздели руки к небесам: если вдобавок еще придется заниматься стариками, жить в Нейи станет невозможно!
Они оставили свою затею. Молодая женщина положила около телефона визитную карточку и обвела номер — сюда следует позвонить, если будут проблемы.
Когда полиция уехала, в квартире наступила тишина. Мсье принялся рассматривать все, что оставила после себя Теви: безделушки, драконы.
Ее талисманы.
16 сентября 1985 года
Командир всегда просыпался в одно время, ровно в шесть двадцать. Он полагал, что это время его рождения. Так что минувшая ночь стала существенным исключением. Впервые за долгие годы, с войны, он почти не сомкнул глаз. А если он ненадолго засыпал, его тревожили дурные, леденящие душу сны. Голова была тяжелая, во рту пересохло. Он редко помнил, что ему снилось, и ему нравилось думать, что у него железобетонное супер-эго. Похоже, ничего подобного. В эту ночь в голову лезли бесконечные картины, о которых он, как ему казалось, забыл. И во всех присутствовала Матильда. Последняя сохранившаяся в памяти картинка его кошмаров — это улыбающаяся, сияющая Матильда в свадебном платье с пятнами крови, как на фартуке мясника.
С первыми лучами зари Анри принялся наводить порядок. Достал то, что он называл своими древностями. Анри был человеком предусмотрительным, осторожным и не хранил никаких компрометирующих документов. Еще три десятка лет назад он разработал сложный лабиринт следов и ложных следов, псевдонимов, фиктивных и реальных почтовых ящиков, несуществующих мест, которые сделали бы любое расследование, касающееся его действий, долгим и хаотичным. У него имелось три номерных счета в банках, а редчайшие документы, которые он хранил, чтобы иметь возможность в случае необходимости вступить в переговоры с руководством, были рассеяны по разным местам, и доступ к ним знал лишь он один.
Этот вопрос стал средоточием его ночи.
Поскольку из-за неконтролируемых поступков Матильды его жизнь вошла в зону турбулентности, следует ли ему приступить к осуществлению плана «Б» и договариваться с руководством о почетном перемирии: чтобы ему позволили уйти в обмен на его молчание?
Анри пришел к выводу, что это ничего не изменит.
Он уже очень давно составил совершенный план бегства, потому что знал: руководство сделает вид, что соглашается, но устроит на него облаву; это займет несколько недель, пусть месяц, но рано или поздно у него за спиной возникнет какой-нибудь Бюиссон или Дитер Фрай и заставит заплатить по счетам. Своей карьерой.
Анри хранил дома только официальные документы, касающиеся его официальной жизни, и умышленно — определенную подборку старых бумаг: письма, счета, разнообразную переписку, фотографии — все то, с чем он легко расстался бы, но полагал необходимым для создания образа немолодого одинокого мужчины, живущего в уединении. Обыск в его доме, невозможный до недавних подвигов Матильды, спутавших все карты, подтвердил бы небогатую событиями жизнь самого обыкновенного человека. В тот год, когда он затеял составление плана сложной организации своей защиты, Матильда еще не фигурировала в списке его сотрудников. Однако присутствовала в его личном архиве в качестве бывшего товарища по Сопротивлению, ныне почтенной вдовы доктора Перрена. Введя ее в систему, Анри собрался было избавиться от этих воспоминаний, но в случае неприятностей их отсутствие оказалось бы подозрительнее, нежели наличие, и он все сохранил.
Было пять часов утра.
Прошли сутки с тех пор, как Бюиссон выехал, он должен вот-вот приступить к работе, если уже не выполнил ее. Анри в который раз задумался о том, как это произойдет. Однако стоило ему погрузиться в размышления о последовательности событий, мозг отказывался подчиняться. Что-то мешало вообразить касающуюся Матильды действительность.
Анри вернулся из кухни с кружкой дымящегося чая, устроился за письменным столом с откидной крышкой, вытащил из него картонную коробку и достал оттуда все, что относится к Матильде. Обнаружилась переписка пятидесятых и шестидесятых годов — он узнал ее четкий и разборчивый почерк. Письма и почтовые карточки неизменно начинались обращением «Дорогой Анри». Открытка из Испании — она провела там лето с мужем («Реймон обожает эту жару, а я нахожу ее изнурительной»), письмо из Нью-Йорка на бланке отеля «Рузвельт» («Если бы не профессиональные обязанности мужа, я проводила бы время на улицах»). Она непрестанно жалуется на своего супруга, хотя бедняга, похоже, делает все, что может. И еще поздравительные открытки. Анри сохранил не все, но Матильда не пропустила ни одного года. Обратив на это внимание, Анри многие выбросил: штабеля этих открыток несколько подрывали представления о его моральном облике. «По-прежнему молодой, я уверена», — писала она, хотя они уже давно не виделись. И через много лет: «Ты будешь самым красивым столетним стариком в богадельне…» А вот письмо 1955 года. Анри скрепкой прицепил к нему черно-белую фотографию. Они вдвоем, рядом, прямые, как восклицательные знаки. Лицо Матильды наполовину скрыто затылком и парадной фуражкой обнимающего ее генерала Фуко. На груди у сосредоточенного и улыбающегося Анри только что полученная медаль за участие в Сопротивлении. Письмо Матильды пришло через несколько дней после церемонии. Он тогда объяснил себе это хандрой — она с немного горькой ностальгией писала о былых временах: «Осознаешь ли ты, Анри, что за все, в чем мы участвовали, французский народ теперь испытывает к нам признательность! Иногда я понимаю солдат, которые остались на сверхсрочной службе. Я скучаю по войне, разумеется, потому, что тогда мы были молоды, но главное — потому, что тогда у нас было дело». Она подчеркнула слово «дело».
Он обнаружил выпавший откуда-то поблекший снимок — Матильда в цветастом платье. Перевернул карточку: 1943 год. Она позирует на фоне переднеприводного «ситроена-траксьон-аван». Анри внимательно вгляделся в фотографию и как никогда остро ощутил сексуальную притягательность, исходящую от красоты Матильды, и знакомое ему колдовство ее жестокости. Именно в этом парадоксальном единстве крылась для него всегдашняя привлекательность этой женщины.
Открытка на бристольском картоне. 1960 год. Похороны Реймона Перрена. «Спасибо, что приехал. Твое присутствие (даже краткое) доставило мне огромное удовольствие. Когда ты приедешь снова? Или дождешься, чтобы и я умерла?»
Анри проверил, не забыл ли чего-нибудь. Затем сунул все в камин, разжег огонь и допил холодный чай. Будто загипнотизированный, он смотрел на пламя, но вдруг встряхнулся — созерцание огня делает дураком.
Целый пласт его жизни исчезал в камине; Анри задумался о себе.
И вновь пришел к выводу, который всегда казался ему очевидным. За всю жизнь он испытывал лишь одну страсть: влиять на события. Его успех или его авторитет держались не на его организаторских способностях или умении командовать, а на этом тайном исступлении, этом головокружении, которое он испытывал от осознания себя тем, кто управляет ходом событий. Посланцем судьбы, если не самой судьбой. Анри вспомнил обо всех жизнях, которые разрушил, и обо всех, что сохранил, и о тех, про которые он ничего не знает, но изменил их ход. Внезапно ему привиделось огромное древовидное разветвление, в котором фигурировали все эти мертвые, и живые, и целая пропасть последствий, вызванных их исчезновениями: женитьбы, повторные браки, наследства, назначения, награды, самоубийства, рождения, отъезды, побеги, встречи после разлуки… Пространная человеческая комедия, глубоким корнем которой был он, потому что именно он создал все это — не только исчезновения, которые в любом случае рано или поздно произошли бы, но и все то живое, неожиданное, порой непредвиденное, что они могли породить. Тут Анри поднялся с мыслью о том, как на него повлияет — поскольку настал его черед — сообщение о том, что контракт исполнен, что Матильды больше не существует.
* * *
Внешне Дитер Фрай был полной противоположностью Бюиссона. Это высокий, плотный, но элегантный мужчина с редкими волосами и плоским животом. Ему понадобится меньше часа, чтобы добраться от Фройденштадта до Страсбурга. Существовал прямой рейс в Тулузу, но ему прежде следовало заехать в Париж. Путешествовал он под вымышленным именем.
Он сделал очень короткую остановку в Париже — только для того, чтобы специальный человек, которому он платил наличными, передал ему чемодан, — и пересел в бесконечно длинный поезд на Тулузу. Командир предупредил его, что продолжительность задания непредсказуема. От одного до четырех дней. Не больше.
Дитер положил три дня и собрал в дорожную сумку точное количество необходимого белья.
В Тулузе, воспользовавшись первым из своих вымышленных имен, он арендовал автомобиль. Все вместе заняло у него ровно двадцать два часа. Два остались ему на отдых. В его чемодане находилась снайперская винтовка с оптическим прицелом. Единственный вопрос, который теперь стоял перед ним, — это выбор поста наблюдения.
* * *
Матильда немного помедлила, сделала себе кофе. Она чувствовала себя какой-то несвежей, с терпким привкусом во рту. Она отбросила мысль о том, чтобы открыть аптечку, — если муж у тебя был врач, поневоле избегаешь лекарств. Над кофе она как будто вздремнула, озабоченная сама не зная чем.
Кокер ждал кормежки. Матильда поднялась, открыла ему дверь, наполнила его миску собачьими крокетами и пошла взглянуть на себя в зеркало. Боже мой, ну и рожа, до чего же страшная рожа! Какое-то искаженное лицо с тяжелыми веками. На самом деле точно такое же, как всегда, но она достигла возраста, когда по утрам женщина мало похожа на человека. Ей требовалось все больше времени для того, чтобы соорудить себе приличное лицо. Теперь она принималась за дело с самого рассвета. На часах половина восьмого. Это точно я, сказала она себе, глядя в зеркало, ну то есть приблизительно я. Насколько это возможно. Она замерла. Ей послышался какой-то шум, резкий удар в стенку.
— Людо!
Пес не появился. Она что, уже выпустила его в сад? Чуть склонив голову набок, на нее с любопытством смотрел кокер.
— Тихо! — шепнула она ему, хотя он не издал ни звука.
Нет, это не собака.
Она подошла к раковине. Машинально схватила кухонный нож, выглянула в окно, но ничего не увидела. Звук повторился. На сей раз, вне всякого сомнения, он шел снаружи.
Кокер принялся потявкивать. Его тоже коснулась витающая в помещении тревога.
— Тихо!
Куки уселся, упершись передними лапами в ноги Матильды. Она наклонилась, взяла его на руки и поставила на разделочный стол — тихо, Людо. Пока она прислушивалась, пытаясь понять, откуда идет звук, щенок пытался лизнуть ее в лицо.
Прекрати, Людо! Она прижала его к себе, ему стало тесно, он заскулил. Молчать, ты же видишь: мамочка слушает.
Он затих, но все еще был напуган.
Матильда спустила его на пол, бесшумно переместилась к напольным часам, осторожно открыла их, последовательно переводя взгляд с выходящей в сад застекленной двери на окна кухни. Нащупала там промасленную тряпку, в которую был завернут всегда заряженный «смит-вессон». Прихватила второй магазин, сунула его в карман, затем бесшумными шагами подошла к двери. Она слышала, как бьется ее сердце. Она прижалась к стене, ухватила дверную ручку и медленно ее повернула. В противоположность тому, что командир называл хладнокровием и что является способом отрыва от реальности, Матильда ощущала ошеломляющую ясность сознания. Подобные мгновения, когда все чувства направлены на вроде бы незначительные детали, изнуряют. Ее мозг не работал, остался только острый взгляд, сосредоточенный на объекте, про который она даже не знала, реален ли он или существует только в ее воображении.
Матильда очень осторожно открыла дверь. Шагнув к порогу, она снова услышала звук.
Подняв голову, она увидела, как легко стукнул ставень окна ее спальни.
И в тот же миг — возможно, из-за внезапного облегчения, из-за отсутствия опасности, которой она ожидала, — ее охватила слабость, ноги подкосились, рука под тяжестью оружия, которое она едва не выронила, опустилась. Матильда медленно добралась до стула и рухнула на него. Затем попыталась взять себя в руки. Подошел щенок. Она схватила его и прижала к груди. Так прошла четверть часа.
Что со мной?
Чего я испугалась?
Встать, действовать. Ты готова, так что поезжай за покупками, делай что-то полезное. Она дошла до часов, снова завернула оружие в промасленную тряпку и взяла ключи. Где-то внутри оставалась охватившая ее тревога; это было как неприятный привкус во рту или страх упасть на скользком тротуаре. Что-то вроде тоски, которая не проходит.
Что делать с Куки? Если оставить его в саду, Лепуатевен может расправиться с ним, я его знаю. Может, сходить к нему и окончательно решить проблему? Но для этого она чувствовала себя недостаточно в форме. Она все еще сильно взволнована? Матильда прекрасно осознавала, что ее сердце до сих пор колотится неравномерно.
Она перенесла собачью лежанку вместе с одеяльцем на террасу, убедилась, что миски с водой и кормом наполнены. После чего неверным шагом добралась до машины. Хорошо бы за рулем ей снова не стало дурно…
* * *
Бюиссон верно рассчитал время. Он свернул на проселочную дорогу, которая приведет его к месту назначения за несколько минут до девяти. Дома, разделенные тщательно ухоженными садами, находились на некотором расстоянии один от другого. У всех были занятные названия. Он поискал нужный ему, «Ла Кустель», с длинной, посыпанной гравием дорожкой и низкой кованой оградой. Он двигался не слишком быстро и вдруг, сразу за поворотом направо, узнал дом и даже его владелицу, потому что в тот самый момент, когда он свернул, она выехала на шоссе за рулем «Рено-25».
Сомнений быть не могло: шестьдесят лет, грузная, сильно накрашенная. Он отвел взгляд и продолжил путь в поисках места, где можно было бы незаметно развернуться. И нашел его через сто метров. Он двинулся обратно, притормозил возле дома, уточнил название, поехал с прежней скоростью. В конце дня у него будет полно времени, чтобы определиться на местности, изучить сад, окрестности. А сейчас хорошо бы не маячить здесь, чтобы не привлекать ничьего внимания. Лучше всего последовать за целью. Посмотреть, как она себя ведет, как ходит, проникнуться ее образом жизни. А если он ее потеряет, ничего страшного — рано или поздно она вернется домой, а он уже будет тут как тут, поджидать ее.
* * *
Матильда вдруг почувствовала себя гораздо лучше.
Едва выехав за ворота и свернув в сторону Мелёна, она ощутила, что силы возвращаются к ней. Недавняя тревога постепенно исчезла, она снова нормально дышала. Уф… Это было подобно взмаху дворников по стеклу после краткого ливня: пейзаж снова прояснился, она опять чувствовала вкус жизни. Значит, решено: туфли и чайный салон. Одним словом, шикарная жизнь.
Она регулярно посещала четыре магазина. Для одних женщин — платья, для других — кухонная утварь, а для нее — обувь, вот ведь поди пойми! Подумав об этом, Матильда рассмеялась: да, верно, есть модели, которые она купила, но так ни разу и не надела, ну и что? Один раз живем. Утро прошло в примерках; она купила две пары и пребывала в великолепном настроении. В полдень она предпочла не ресторан, а чайный салон, где буквально обожралась вкусным и огромным десертом «Париж — Брест»
[21]: знаю, мне не следовало бы, да плевать я хотела!
А в семь часов вечера Матильда была уже дома.
Куки вел себя паинькой, обрадовался ее возвращению; мальчик мой, сказала Матильда, держа песика перед собой на вытянутых руках. Она откупорила бутылку вина, открыла пачку соленого печенья — этого бы тоже не следовало…
Полная решимости воспользоваться теплым вечером до наступления прохлады, она отнесла все на террасу.
И, устроившись в кресле-качалке, принялась рассматривать соседский забор.
Навещать Лепуатевена нынче вечером было неохота. Завтра, если все будет в порядке. Или как-нибудь в другой раз, успеется. То, что он сделал с Людо, ему не простится, ей непременно следует пойти объяснить это ему, но потом. А пока, Матильда, наслаждайся теплым вечером, сказала она себе, поглаживай своего песика, попивай белое винцо, обжирайся печеньем — ты это заслужила!
* * *
Бюиссон недолго следил за Матильдой. Он прекрасно понял, с кем имеет дело. Обувные магазины, долгие остановки перед витринами с кожгалантереей, чайный салон — так что он особо не утруждался. Он похвалил себя за то, что не стал попусту терять время, потому что гораздо сложнее оказалось найти нужное место в лесу, окружающем квартал домов, где находится «Ла Кустель». Полученная от главной конторы и тщательно изученная карта позволила Бюиссону прибыть прямо туда, куда он хотел, но, когда начало смеркаться, он подумал, что ему придется лезть на дерево. Однако в конце концов удача ему улыбнулась: он наткнулся на охотничий помост. Им долгое время не пользовались; поднимаясь, Бюиссон сломал две перекладины, и, чтобы не провалиться сквозь трухлявый пол, ему пришлось устроиться совсем близко к бортам. Но это не было концом его мучений, потому что потребовалось взобраться и на крышу, прогнившие доски которой только и ждали, чтобы обрушиться. Наконец он достиг своей цели. Отсюда в полевой бинокль он мог наблюдать за домом объекта; он видел только его южную сторону, но она оказалась самой интересной. Около девятнадцати часов свет на террасе погас. Последовала долгая череда включений и выключений света между первым и вторым этажом, потом освещенными остались только два помещения на втором этаже — он предположил, что это ванная и спальня. Потом электричество долго горело только в одной комнате, в спальне. Бюиссон мысленно составил план дома, который не должен был сулить больших сюрпризов.
В двадцать один сорок пять погас и последний свет. Он подождал полчаса, со множеством предосторожностей спустился со своего насеста, добрался до пикапа, выехал на дорогу, сделал очень короткий звонок из деревенской телефонной будки и вернулся, но остановился в лесу.
Там он устроился на заднем сиденье, закутался в спальный мешок и уснул.
* * *
В два часа ночи Бюиссон, свежий и совершенно готовый, заблокировал колокольчик на калитке, приподнял ее, чтобы не заскрипела, и, пройдя по газону, чтобы избежать скрежета гравия под ногами, приблизился к дому, обошел его и оказался перед классической дверью кухни — с матовым стеклом и обычным замком, с которым он быстро справился. В доме он некоторое время подождал, чтобы глаза привыкли к полумраку.
Проходя мимо собачьей лежанки, он одним пальцем погладил посапывавшего в ней песика, затем разулся и достал из кармана куртки «вальтер-ППК» с глушителем.
Он подолгу проверял носком ноги каждую ступеньку, поэтому ему понадобилось почти шесть минут, чтобы подняться по лестнице.
По коридору в спальню он двигался так же медленно и с теми же предосторожностями.
Дверь была широко распахнута: одним препятствием меньше.
Бюиссон различил вырисовывающуюся под одеялом тяжелую фигуру своей цели. Он сделал еще шаг, все так же медленно. У входа в спальню он заметил высокую складку на ковре — не просто расстеленное на полу одеяло, но и ковер. По-прежнему сосредоточенный, он с порога вытянул руку горизонтально вперед и дважды выстрелил прямо перед собой.
На самом деле прозвучат не два приглушенных хлопка, а четыре.
Первые два издали пули, выпущенные Бюиссоном по кровати.
Две следующие, калибра 7,65, получил он — одну в затылок, другую в почки.
Эти хлопки были очень похожи на звук, который издает пробка от шампанского, когда ее пытаются застопорить при открывании бутылки.
Матильда включила свет.
Она была в плаще, потому что боялась замерзнуть в ожидании этого идиота.
Теперь, сделав дело, она сварит себе крепкий кофе. Сколько времени? Три часа!
Еще одна загубленная ночь.
17 сентября 1985 года
Говорила же я тебе, Анри: у старой Матильды еще есть силы, надо верить!
Она стояла, накинув на плечи плащ, как будто в кухне было холодно, и прихлебывала дымящийся кофе.
Признаю, Анри, что мне повезло, но ты помнишь, что говорил Наполеон? Никогда не стоит забывать. Она сказала это ему, когда он недавно заезжал, или только подумала? Она уже не помнила.
Было четыре часа утра. Теперь немного получше, но сколько работы! И как дурно начался день!
— Вы только взгляните на эту свинью! — взвыла она, едва поднявшись в спальню.
Расстеленные на полу старый ковер и одеяло были предназначены для того, чтобы впитать кровь того типа, которого ей прислал Анри. Так ведь надо же, кровь протекла на палас. Да еще как!
Все промокло насквозь, огромное пятно! Матильда была в ярости. Теперь давай убирай! Кровь и чернила — хуже не бывает.
Ладно, успокоила она себя, что сделано, то сделано, хватит причитать.
Она поступит, как предполагала: закатает его в ковер и одеяло и сбросит по лестнице на первый этаж, от всей души надеясь, что он не застрянет на полпути. Главное, чтобы упаковка не повредилась, чтобы не вылезла ни рука, ни нога, и все будет в порядке. Но действовать надо быстро, пока не наступило трупное окоченение, потому что иначе придется какое-то время подождать, а Матильда была из нетерпеливых. Вдобавок еще крови из него — как из заколотой свиньи! И сомневаюсь, что уборщица будет знать, как все это вычистить; милая женщина из агентства сказала мне, что опыта у той не много, — кстати, я должна была записать, в какой день она придет. Не забыть уточнить.
Она согласно правилам приступила к обыску.
У типа при себе не обнаружилось никаких документов. Естественно.
Он явился в ботинках на каучуковой подошве и при «вальтере-ППК», который она отложила в сторону вместе с ключами от пикапа. Что и говорить, Анри, умеешь ты подобрать персонал. О себе не скажу, но этот тип был хорошим профессионалом. Если честно, мне бы не понравилось, если бы ты отправил ко мне любителя, я бы сочла это оскорбительным!
Предстояло еще обнаружить грузовичок, но прежде необходимо перевязать упаковку.
Она предусмотрительно подготовила рулон скотча, но не рассчитывала, что этот тип упадет наполовину мимо ковра, — потому-то кровь и залила палас; вдобавок для имеющихся у нее сил он оказался тяжелым, очень тяжелым.
На мгновение она задумалась, не стоит ли попросить помощи Лепуатевена.
Воспоминание о соседе вернуло ее мысли к бедняге Людо. Пойти объясниться с этим придурком Лепуатевеном, мысленно отметила она для себя и вернулась к делу.
Приподнимать тело, сантиметр за сантиметром. Задыхаясь как проклятая, Матильда опустилась на колени, снова поднялась, нагнулась, принялась хватать этого типа за плечи, за куртку, за ноги. Это было ужасно. Сколько времени у нее ушло только на то, чтобы придать телу правильное положение? Потом закатать его в ковер. Это было не самым трудным, но она почти выдохлась. Теперь следовало скрепить все скотчем. А для этого опять перевернуть его, провести под телом клейкую ленту, перевернуть на другую сторону и сделать это еще целую кучу раз; а еще эта кровать! Да, кровать в спальне — это очень логично, но если хочешь закатать убийцу в ковер, она мешает.
Матильда развернула к себе стоящий на ночном столике будильник. Бог ты мой, она потратила почти час, чтобы его связать.
Теперь надо будет сбросить труп с лестницы, а это целая история — дотащить его до площадки и придать ему правильное положение, чтобы он скатился точно прямо.
Это серьезный момент. Но Матильда выдохлась. Если этот рулон где-то застрянет, понадобятся силы и энергия, чтобы его освободить, а я сейчас измочалена, Анри, я смертельно устала.
Она оставляет его поперек лестничной площадки, прямо над верхней ступенькой.
Продолжит, когда вернутся силы. Матильда протиснулась между перилами и упаковкой, тяжело спустилась по ступенькам, вошла в кухню. Щенок потерся о ее ноги, она подхватила его, усадила к себе на колени, положила руки на стол, уронила на них голову и в тот же миг уснула.
Поэтому, когда звякнул колокольчик, ей, сбитой с толку, одеревеневшей, одуревшей со сна, потребовалось много времени, чтобы очнуться и сообразить, где она находится. Песик написал в кухне — это первое, что она увидела, подняв тяжелую голову, и это вывело ее из себя…
— Ты что наделал!
Она была в ярости. Щенок забился в угол; она поднялась со стула, двинулась на него — я тебе покажу, мерзкая собака, — но замерла, услышав снова звякнувший колокольчик. Она повернула голову и мгновенно проснулась, потому что у калитки стояли двое в штатском. И от них за версту разило фликами. Они смотрели на нее через широкое окно террасы.
По какому поводу они решили нанести ей визит?
На лестничной площадке лежало закатанное в ковер и готовое пересчитать ступеньки тело наемного убийцы…
У входа в спальню наверху разлилась лужа впитавшейся в палас крови…
Матильда провела рукой по волосам, подошла к застекленной стене и, не выходя на террасу, пригласила:
— Входите, господа, входите!
Вернувшись в кухню, она открыла ящик, достала девятимиллиметровый «люгер», резким движением взвела курок и осторожно положила его на место. Ящик она оставила приоткрытым, так будет быстрее.
Затем обернулась и стала смотреть, как они приближаются к дому по дорожке.
Справа, на полшага впереди, шел начальник — тот, что пониже; за ним молодой; оба плохо одеты, что один, что другой. Казалось, начальник что-то жевал — возможно, жевательную резинку.
Матильда подошла к кухонному столу и в тот момент, когда незнакомцы достигли террасы и остановились перед стеклянной дверью, которую она оставила приоткрытой, отжала половую тряпку.
— Мадам Перрен? — спросил тот, что поменьше ростом.
— Да, это я, не входите, щенок только что нагадил, вы поскользнетесь. Я сейчас.
Джон Диксон Карр
Черные очки
Они опустили глаза при виде уже немолодой женщины с усталым лицом, тяжело, со вздохами нагнувшейся, чтобы вытереть половой тряпкой сделанную щенком лужу, и одновременно говорившей ему:
— Придется научиться, цыпленочек мой, мамочка не может вот так каждое утро… Садитесь, господа, я сейчас…
Комиссар собрался было достать свою карточку, представиться, но не успел и с удивлением повернулся к помощнику. Она без колебаний впустила их в дом, она не знает, кто они, она предлагает им присесть — все это довольно странно и даже обескураживающе.
Первый взгляд сквозь очки
Тяжело дыша, Матильда закончила свою работу и подошла к ним:
Насколько этот человек мог припомнить, все началось в одном из домов Помпеи. Он не мог забыть тот жаркий, безветренный день, тишину Аллеи Гробниц, нарушенную голосами англичан, красные олеандры в саду и девушку в белом, стоявшую в центре группы, в которой все, как один, словно на маскараде, были в черных очках.
— Кофе?
Человек, наблюдавший эту сцену, неделю назад приехал в Неаполь по своим делам. Дела эти не имеют никакого отношения к нашему расскажу, но у него они занимали все время, так что только вечер в понедельник, 19 сентября, оказался свободным. Ночью он уезжал в Рим, а оттуда через Париж – в Лондон. Последний день он решил посвятить осмотру местных достопримечательностей – прошлое всегда привлекало его не меньше, чем настоящее. Таким образом он и очутился в этот самый тихий час дня на Аллее Гробниц.
— Ну как бы… — произнес тот, что помладше.
Аллея Гробниц тянется вне стен Помпеи. Начинаясь от Геркуланских ворот, она полого спускается, похожая на узкую, выложенную каменными плитами борозду между двумя тротуарами. Высокие кипарисы, растущие вдоль нее, придают какую-то видимость жизни этой улице мертвых. Древние своды не поддались разрушающему влиянию времени, и кажется, будто это просто покинутое людьми предместье. Резкий, жгучий свет падал на камни, истертые колесами старинных колесниц, на траву, пробивающуюся в расщелины, и на маленьких ящериц, словно тени проносившихся в траве. Вдали возвышался Везувий, темно-синий в горячей дымке и громадный, несмотря на отделявшее его отсюда расстояние.
Ему не было и двадцати пяти, — похоже, только окончил колледж.
Человеку было жарко и хотелось спать. Длинные улицы опустошенных домов, мельком осмотренные дворики, утыканные колоннами, начали как-то странно действовать на его воображение. Он провел тут уже больше часа, не встретив живой души, не считая какого-то туриста с гидом, внезапно появившегося и так же внезапно исчезнувшего в конце Аллеи Фортуны.
— Мадам, — начал другой, — мы…
Аллея Гробниц привела человека к самому концу города. Он задумался над тем, закончить ли на этом прогулку или еще раз вернуться назад, и вдруг увидел среди гробниц дом. Просторный дом – надо полагать, особняк какого-то патриция, поселившегося здесь в поисках спокойствия и тишины во времена расцвета Помпеи. Человек вошел внутрь.
В вестибюле стоял полумрак и пахло сыростью, здание сохранилось хуже, чем те реставрированные дома в центре города, которые он уже видел. Однако чуть подальше раскинулся залитый солнцем сад внутреннего дворика, окруженного колоннами. Вокруг разрушенного фонтана цвели красные олеандры и пинии. Он услышал шорох травы и голоса, говорившие по-английски.
— О, я догадываюсь, кто вы, — перебила его Матильда. — Не хотелось бы вас обижать, но у всех вас, там, в полиции, примерно одни повадки, верно? Так что, всем кофе?
Рядом с фонтаном он увидел одетую в белое девушку, которая смотрела в его сторону. Ее темно-каштановые волосы были зачесаны назад, лицо – овальное с маленькими, пухлыми губами, широко поставленные серые глаза с немного тяжеловатыми веками несмотря на серьезное выражение лица были полны юмора. Спокойными, естественными движениями она расправляла платье. Тем не менее, что-то в изгибе ее бровей говорило о том, что она нервничает.
Перед нею стоял загорелый молодой человек в сером фланелевом костюме, прижав глаз к видоискателю небольшой кинокамеры. Камера зажужжала. Глядя на девушку в объектив, молодой человек заговорил:
Тот, что помоложе, осклабился, а комиссар обиделся и вытащил из кармана горсть каких-то зерен.
– Все хорошо, только делай что-нибудь! Улыбнись, заговори, закури сигарету – все равно что, только что-нибудь делай! Если ты будешь так вот стоять, все будет выглядеть простой фотографией.
— Это что? — спросила Матильда. — Что это вы поглощаете?
– Но, Джордж, что же я должна делать?
— Кешью.
– Я же сказал тебе: улыбайся или говори... Девушку, видимо, охватила робость, которую всегда испытывают люди, когда знают, что каждое их движение будет запечатлено. С извиняющейся улыбкой она подняла белую сумочку и начала размахивать ею в воздухе. Потом огляделась вокруг в поисках путей к бегству и кончила тем, что расхохоталась прямо в объектив.
— Ну-ну, в старости вам придется несладко, вы… Так, значит, кофе…
– Мы только пленку портим, – воскликнул молодой человек с видом рассерженного кинорежиссера.
Из кухни, наполняя фильтр молотым кофе, она бросила через плечо:
У человека, стоявшего у ворот метрах в четырех от них, внезапно возникло странное ощущение. Он чувствовал сейчас, что девушка взвинчена до предела, ее веселье – одна лишь видимость, а непрерывное жужжание камеры превращается в какой-то кошмар.
– Так что же мне все-таки делать?
— Вы тоже пришли из-за той истории на парковке?
– Сделай пару шагов. Вот туда направо, я хочу снять тебя на фоне колонн.
— В частности, — ответил комиссар.
Мужчина, стоявший чуть поодаль, засунув руки в карманы, насмешливо хмыкнул. Это был невысокий, подвижный человечек, темные очки которого отчасти скрывали то, что он намного старше, чем можно судить по его легкому летнему костюму. Однако морщины на подбородке и седые волосы, видневшиеся из-под широких полей шляпы-панамы, выдавали его возраст.
– Марионетки! – проговорил он с едким сарказмом. – Марионетки и ничего больше. Он, видите ли, хочет, чтобы за нею виднелись колонны! Ему не нужна фотография Марджори или снимок дома в Помпее. Ему нужна фотография Марджори и дома в Помпее, чтобы можно было показать, что они были здесь. Это выглядит жалко.
– А что тут плохого? – спросил громовой голос. Он принадлежал высокому плотному мужчине с короткой рыжеватой бородкой, стоявшему с другой стороны от молодых людей.
Матильда обернулась; лицо ее сияло, будто он только что сообщил ей приятную новость.
– Марионетки, – повторил мужчина в панаме.
— А что, есть еще что-то?
– Я с тобой совершенно не согласен, – сказал рыжебородый. – И вообще не понимаю тебя, Марк. Каждый раз, когда мы попадаем на место, где есть что-то любопытное, ты, если я правильно тебя понимаю, стараешься держаться от него подальше только потому, что оно действительно любопытно. Разреши спросить, какого дьявола – он произнес эти слова громким голосом, прозвучавшим на весь дворик, – ехать куда-то, если не хочешь увидеть то интересное, что там есть? Ты скажешь, что так поступают тысячи людей. А тебе никогда не приходило в голову, что, если тысячи людей в течение тысяч лет приезжают в какое-то определенное место, то не исключено, что там есть все-таки что-то такое, на что стоит взглянуть?
– Спокойнее, – сказал мужчина в панаме. – И не надо так кричать. Ты не понимаешь и никогда не поймешь. Что ты, например, увидел здесь? Где мы сейчас находимся?
Складывалось впечатление, будто этой женщине скучно и визит доставляет ей удовольствие. Если поддаться, они будут беседовать с ней все утро, а в полдень она, даже не спрашивая, накроет стол на троих…
– Это несложно установить, – ответил высокий. – Что вы скажете, молодой человек?
Электрический кофейник забулькал, Матильда вернулась с чашками, ложками и сахарницей.
— Я думала, что все уже рассказала вашему коллеге, как его, такой высокий, с русской фамилией?
Он повернулся к загорелому юноше, неохотно оторвавшемуся от кинокамеры. Девушка засмеялась. Сунув камеру в футляр, висевший у него на плече, молодой человек вытащил из кармана путеводитель и начал сосредоточенно перелистывать страницы.
— Васильев?
Наконец он откашлялся и начал с торжественным видом читать:
— Точно!
– Номер тридцать четыре, две звездочки. Вилла Арриуса Диомедеса, прозванного так потому...
Она опять вышла, вернулась с песиком, который свернулся клубочком у нее на руках, и с новым вздохом рухнула на стул.
– Чепуха, – перебил его высокий мужчина. – Ее мы видели десять минут назад. Это там, где нашли все эти скелеты.
– Какие скелеты? – запротестовал юноша. – Не видели мы там никаких скелетов, доктор Джо.
— Так что, неужели все сначала? Ну так вот, все дело в обуви — да, я знаю, это пустяк, но так уж вышло, у меня была пара ту…
За темными очками лицо высокого мужчины побагровело от ярости.
— Нет, не стоит беспокоиться, — сказал комиссар, — все это записано в его рапорте, не…
– Я не говорю, что мы видели скелеты, – ответил он, энергично поправляя суконную фуражку. – Я сказал, что это место, где все эти скелеты нашли. На этой самой улице – ты что, не помнишь? Раскаленный пепел засыпал там всех рабов; так их и раскопали потом, разбросанных по полу, как кегли. Это был дом с зелеными колоннами.
Матильда немного нахмурилась: она не улавливала причины их визита.
Подвижный человечек в панаме скрестил руки, на лице его появилось ехидное выражение.
— Позавчера наш коллега умер, мадам, и…
– Если хочешь знать, Джо, они не были...
— Нет!
– Что не были? – перебил его доктор.
Это был настоящий вопль, Матильда зажала рот рукой.
— Высокий молодой человек, который приходил сюда? Он умер?
– ...не были зелеными, – продолжал человечек. – Лишнее доказательство того, что большая часть людей совершенно неспособна точно рассказать о том, что они видели или слышали. У них отсутствует наблюдательность. Они просто не умеют наблюдать. Что вы на это скажете, профессор?
— Да, мадам, позавчера.
В группе было еще двое мужчин, стоявших сейчас в тени, за колоннами перистиля. Человек, наблюдавший за этой сценой, едва различал их. Можно было только догадаться, что один из них средних лет, а другой молод. С помощью лупы они разглядывали кусочек лавы, найденный у балюстрады. На обоих были черные очки.
– А нас не интересует вилла Арриуса Диомедеса, – ответил голос со стороны балюстрады. – Что это за дом?
— Этот высокий парень выглядел совершенно здоровым. Ботинки у него были грязные, но мне он показался очень даже симпатичным для полицейского… То есть я хочу сказать… И от чего он умер?
– Я уже нашел, – вмешался молодой человек с кинокамерой, глядя в путеводитель. – Я просто ошибся страницей. Это номер тридцать девятый, верно? Ну вот \"Номер тридцать девять, три звездочки. Дом Аулюса Лепидуса, отравителя\".
— Он был убит, мадам… Возможно, вы слышали об этом в новостях…
Наступило молчание.
— Я никогда не смотрю телевизор — ах, бедняжка! Вечно я ничего не знаю! Убит… Но кем? Почему?
До этого момента группа выглядела обычно: семья или близкие знакомые, настроение которых немного испорчено жарой и усталостью. Судя по некоторому внешнему сходству и по манере перебивать друг друга, можно было сделать вывод, что доктор Джо и человечек в панаме, которого звали Марком, – братья. Марджори, очевидно, тоже их родственница. Все абсолютно нормально.
— Это именно те вопросы, на которые мы ищем ответы, мадам.
Однако перемена после произнесенной фразы была настолько разительной, как будто во дворике внезапно похолодало или потемнело. Один лишь молодой человек с путеводителем, казалось, ничего не заметил. Все остальные замерли, четыре пары солнцезащитных очков повернулись к юноше, оказавшемуся словно бы в центре маскарада. Солнце отражалось в очках, придавая лицам непроницаемый и мрачный характер масок.
Крайне довольный такой формулировкой, Оччипинти заглотил пригоршню кешью. Он выглядел человеком, очень уверенным в себе, однако находился в некоторой растерянности. Вот уже двадцать четыре часа они разрабатывали братьев Тан, но до сих пор ничего не обнаружили. Он лично потратил на это много часов. А утомившись, передал их другой бригаде. Он непрестанно метался от гипотезы Тан к гипотезе Васильева и уже не знал, каким святым молиться. Ему казалось, что он потянул не за ту ниточку, что все очень шатко, и ему это не нравилось. Поскольку бригада снова отправилась опрашивать свидетелей, с которыми Васильев встречался по делу об убийствах на парковке, комиссар сказал, что сам займется старухой из Мелёна. Однако прибыв сюда и увидев эту милую женщину, он уже упрекал себя за инициативу: неужто нет ничего более срочного, чем опрашивать пенсионерку? Поистине, это знак, что он отклонился от своего расследования, что все не вяжется. Начиная с него самого.
Доктор Джо нервно переспросил:
Матильда повернулась к тому, что помоложе, который с самого их появления толком не проронил ни слова:
– Как, как?
— Будь добр, мой мальчик, принеси кофе, мне трудно ходить нынче утром…
– Отравителя, – повторил юноша. – \"По изображению меча и лишенной коры ивы (lepidus означает лишенный коры, очищенный и тем самым разумный или приятный), выложенному мозаикой на полу вестибюля. Момзен идентифицировал этот дом как принадлежащий...\".
Полицейский улыбнулся: Матильда напоминала ему бабушку — она точно такая же, без церемоний.
– Да, но кого же он отравил?