Памела заперла за собой входную дверь и прошла в кабинет. Мартин снова поставил на мольберт большое полотно.
— Я пыталась тебе дозвониться.
— Я пишу. — Мартин взял палитру и подмешал в желтую краску немного красной.
— Ты сказал, что в четверг тебя в метро толкнули на рельсы. Йоне надо знать, на какой станции это произошло.
— Ты же говоришь, мальчиков не существует, — проговорил Мартин, медленно водя кисточкой.
— Я не хочу тебя волновать.
Мартин пожал плечами, отложил кисточку и посмотрел на Памелу.
— Меня толкнул Цезарь?
— Да.
— Это случилось на станции «Королевский сад»… я никого не видел, только слышал шаги за спиной.
Памела отправила Йоне сообщение и села в компьютерное кресло, стоявшее у рабочего стола.
— Деннис хочет, чтобы мы пока перебрались к нему в загородный дом, и я согласилась, но теперь полиция выделит нам специальную квартиру с охраной…
— Но…
— Нас отвезут туда сегодня вечером.
— Но меня нужно загипнотизировать еще раз, — вполголоса напомнил Мартин.
— Ты все равно ничего не видишь.
— Но он там, я знаю. Я слышал его голос.
— Цезаря?
— Мне кажется, я видел — на секунду его лицо высветилось…
— В каком смысле?
— Как при фотовспышке.
— Он фотографировал? — У Памелы холодок прошел по спине.
— Не знаю.
— По-моему, фотографировал. Может, попробуешь описать, что ты видел?
— Там было черно, и всё…
— Но ты считаешь, что Барк сможет вернуть тебя в ту секунду, со вспышкой… и ты успеешь описать Цезаря.
Мартин кивнул и встал.
— Я поговорю с Йоной, — сказала Памела.
Мартин достал из шкафчика коробку с собачьими лакомствами и отсыпал немного в пластиковую банку.
— Я выгуляю Бродягу, — сказала Памела.
— Что вдруг?
— Не хочу, чтобы ты выходил из дома.
Памела вывела полусонного пса в прихожую и стала надевать на него ошейник. Бродяга зевал.
— Запри за нами, — попросила она Мартина.
Памела захватила сумочку, вышла и открыла дверь лифта. Бродяга, сопя и помахивая хвостом, вышел следом.
Мартин закрыл и запер бронированную дверь.
Лифт, лязгая тросами, начал спускаться.
На лестничной клетке пахло нагретым кирпичом.
Памела вывела пса на Карлавеген, и они пошли в сторону Архитектурного института, где Памела когда-то училась.
Цезарь, размышляла Памела, может оказаться кем угодно, любым прохожим на улице. Она понятия не имеет, как выглядит этот человек.
Пока Бродяга обнюхивал водосточную трубу, Памела оглянулась: вдруг ее кто-нибудь преследует.
Какой-то худощавый мужчина смотрел в окно галереи.
Памела повела собаку дальше. Они миновали крутую лестницу у церкви Энгельбректа и пошли по газону. Бродяга задрал лапу на дерево и не торопясь проследовал дальше, к скале с гротом. Во время Второй мировой войны грот служил убежищем; сейчас там колумбарий, где люди хранят урны с прахом родных и близких.
Бродяга стал обнюхивать скальную стену.
Памела снова оглянулась. К ним большими шагами приближался мужчина, которого она заметила у галереи.
Это же Примус.
Памела инстинктивно потащила Бродягу за собой, в тень грота, и прижалась к закрытой двери.
Примус остановился и стал оглядываться; седой хвост мотался по спине. Бродяга пожелал выйти, но Памела удержала его, и он заворчал. Примус повернулся, прищурился на грот и сделал шаг в их сторону.
Памела старалась не дышать. Вряд ли Примус ее сейчас видит.
По улице проехал тяжелый грузовик, подняв сквозняк, от которого закачались ветки кустов.
У входа в грот пришли в движение листья и мусор.
Примус, рыская глазами, шел прямо к пещере. Памела открыла дверь колумбария и втащила Бродягу за собой.
В прохладном помещении пахло увядшими цветами и горящими стеариновыми свечками. Пол посыпан мелкими камешками, скальный потолок выкрашен белой краской.
Колумбарий оказался похож на библиотеку, только вместо стеллажей с книгами здесь стояли подобия архивных шкафов зеленоватого мрамора с сотнями закрытых ниш.
Памела, слыша, как хрустят под ногами камешки, быстро миновала первый ряд и свернула за второй.
Она опустилась на колени, обнимая Бродягу за шею.
Других посетителей Памела не видела, но стулья были выдвинуты, а в тяжелых чугунных подсвечниках горели свечи.
Дверь открылась; прошло довольно много времени, прежде чем она закрылась снова.
Памела уже надеялась, что Примус отступился, но тут хрустнули камешки. Человек медленно прошел несколько шагов и остановился.
— У меня вести от Цезаря, — объявил Примус, ни к кому не обращаясь. — Ему бы понравилось это место, он просто одержим своими крестиками…
Памела встала. На ум ей пришли кресты на пальцах Пророка.
Она так и видела его тело, покрытое крестами. Крестики были на стенах, на потолке, на полу.
Шаги приближались.
Памела заозиралась, пытаясь найти выход. Она обернулась, чтобы бежать; в этот момент Примус обогнул «шкаф» с нишами и оказался прямо перед ней.
— Отвяжись от меня!
— Цезарь не хочет, чтобы Мартина загипнотизировали еще раз, — объявил Примус и показал Памеле четкую полароидную фотографию.
Грязное лицо Мии освещала вспышка. Девочка выглядела измотанной и истощенной. Фотограф держал перед ней черное мачете. Тяжелое лезвие лежало у Мии на плече, а острие было нацелено ей в горло.
Памела сделала шаг назад, оступилась и уронила сумочку на посыпанный гравием пол.
— Он говорит, что отрубит ей руки и ноги, а раны прижжет, пусть живет в картонной коробке…
Примус шагнул вперед, и Бродяга залаял. Памела нагнулась, чтобы собрать высыпавшиеся из сумочки вещи.
Последний раз Бродяга лаял так много лет назад; он еще и бросился на агрессора. Примус попятился. Бродяга оскалил зубы и зарычал.
Памела схватила поводок и потащила Бродягу к двери. На улице Памела подхватила собаку на руки и побежала, не оглядываясь.
У двери подъезда она, задыхаясь, опустила собаку на землю, набрала код и втащила пса в подъезд, потом в лифт; они поднялись на пятый этаж. Дверь в квартиру была приоткрыта.
Памела быстро заперла за собой и пошла по квартире, зовя Мартина.
Дрожащими руками она достала из сумочки телефон и набрала номер.
— Мартин, — осторожно отозвался муж.
— Куда ты делся?
— Мне надо попросить Барка, чтобы он загипнотизировал меня еще раз.
— Но тебе нельзя этого делать.
— Придется. Для меня это единственный способ все вспомнить.
— Мартин, послушай меня. Если Цезарь об этом узнает, он убьет Мию. Я серьезно. Он правда ее убьет.
— Потому что он боится… он знает, что я видел его. Видел, когда сверкнула вспышка.
86
Эрик сидел в тени большого дуба. На шатком садовом столике помещался ноутбук. Эрик пытался писать главу о клиническом групповом гипнозе.
Калитка открылась и закрылась. Эрик поднял глаза. Мартин как раз выходил из-за угла, направляясь к приемной, и они встретились взглядами.
Мартин пошел к Эрику. Прежде чем поздороваться, он провел рукой по волосам и оглянулся через плечо.
— Простите, что явился без предупреждения. Может, у вас найдется время…
Мартин вдруг замолчал. По улице проехала машина, и Мартин с испуганным видом шагнул за куст сирени.
— Что случилось? — спросил Эрик.
— Цезарь грозится, что, если я с вами встречусь, Мии будет плохо.
— Вы говорили с Цезарем?
— Нет, Памела так сказала.
— А она где?
— Дома, наверное.
— Вам разве не выделили охрану?
— Нас отвезут в специальную квартиру сегодня вечером.
— Это хорошо.
— Может быть, зайдем в дом?
— Ладно.
Эрик закрыл ноутбук и забрал его с собой. Они с Мартином миновали приемную. Вот и кабинет.
— Никто не должен знать, что я здесь, — сказал Мартин. — Но я хочу, чтобы меня снова загипнотизировали. Мне кажется, я видел Цезаря на детской площадке. Всего секунду, когда мигнула вспышка.
— Думаете, на детской площадке был фотограф?
— Да.
В начале своего рассказа, подумал Эрик, Мартин сумел описать дождь, лужи и домик на площадке, а потом его что-то ослепило. Вот почему все стало черно.
— Конечно, давайте попробуем еще раз. — Эрик включил настольный вентилятор.
— Прямо сейчас?
— Да, если хотите.
Мартин присел на кушетку. Поглядывая в сторону приемной, он нервно притопывал ногой.
— Я бы хотел разделить сеанс на две части, — заговорил Эрик. — В первой мы откроем проход к вашим воспоминаниям… а во время второй вы как можно точнее вспомните события той ночи.
— Попробуем.
Эрик подвинул стул к кушетке и сел.
— Начнем?
Мартин лег на спину и напряженно уставился в потолок. На лбу прорезалась морщина.
— Слушайте только мой голос, выполняйте мои указания, — заговорил Эрик. — Очень скоро вас переполнит умиротворение. Ваше тело погрузится в приятный покой. Вы ощущаете, как тяжело пятки давят на кушетку, вы расслабляете икры, щиколотки, пальцы ног…
Эрик старался погрузить Мартина в глубокое расслабление, используя внутреннее напряжение пациента. Напряжение — не норма, мозгу хочется покоя. В этом он схож с механизмами: истинное их стремление — остановиться.
— Расслабьте подбородок, — говорил Эрик. — Пусть рот будет полуоткрыт. Вдохните носом, ощутите, как воздух медленно вытекает через рот, по языку, по губам…
Уже через двадцать минут Мартин погрузился в глубокий покой, но Эрик продолжал индукцию.
Вентилятор щелкнул и завертелся по-другому. Поток воздуха сменил направление, и с пола взлетел комок пыли.
Эрик начал обратный отсчет. Он медленно вел Мартина ниже уровня каталепсии, еще глубже.
— Пятьдесят три, пятьдесят два…
Эрик никогда еще не погружал пациентов в такой глубокий гипноз. Он остановился, только когда начал опасаться, что тело Мартина совсем замрет в покое и сердце перестанет биться.
— Тридцать девять, тридцать восемь… вы погружаетесь все ниже, дыхание все спокойнее…
Наверное, Памела права, подумал Эрик, и бред Мартина о мальчиках, которые не дают ему заговорить, связан с потерей братьев.
Возможно, Мартин не присутствовал на похоронах — лежал в больнице после аварии или был слишком потрясен и не понял, что произошло.
Психоз о братьях-призраках, вероятно, связан с тем, что в детстве Мартин никогда не видел их могилы. Он так и не понял, что братья умерли.
— Двадцать шесть, двадцать пять… когда я досчитаю до нуля, вы окажетесь на кладбище. Вы пришли туда, чтобы похоронить братьев.
Мартин погрузился в глубокий гипноз, в области, где внутренний критик почти не имеет власти и где представления о времени и логике подергиваются туманом.
Эрик знал, что на пути реальных воспоминаний могут встать сновидения, что в воспоминания могут пробиться фрагменты прежних психозов, но все-таки считал, что к цели их приведет только глубокий гипноз.
— Одиннадцать, десять, девять…
Эрик понятия не имел, как проходили похороны в реальности. Он рассчитывал сотворить собственную церемонию, с панихидой и погребением.
— Шесть, пять, четыре… перед вами кладбище. В этом умиротворенном месте люди прощаются с теми, кого больше нет в живых. Три, два, один, ноль… и вот вы там, Мартин. Вы потеряли семью, вам очень грустно, но вы понимаете, что несчастья случаются безо всяких причин… Ваших родителей уже предали земле, и теперь вы пришли на кладбище, чтобы проститься с обоими братьями.
— Не понимаю…
— Вы направляетесь к группе людей в черном.
— Пошел снег, — прошептал Мартин.
— Снег на земле, голые ветки деревьев… люди отходят, вы приближаетесь к свежей могиле. Видите ее?
— На этом месте еловые лапы, — пробормотал Мартин.
— Рядом с ямой два маленьких гроба с открытыми крышками… вы видите своих братьев. Оба они мертвы. Это очень, очень грустно, но не страшно… вы смотрите на них, на их знакомые лица, и прощаетесь с ними навсегда.
Мартин встал на цыпочки и всмотрелся в обоих мальчиков, лежавших в гробах. Сине-серые губы, закрытые глаза, аккуратно причесанные волосы.
Эрик увидел, как из глаз Мартина потекли слезы.
— Священник закрывает гробы, и их опускают в землю, а священник говорит, что ваши братья обрели покой.
Мартин смотрел на мрачное небо. Белое, как лед на озере.
Над землей взлетали снежинки, как когда трясешь стеклянный шар.
Снежинки вились возле брюк и пальто пастора и поднимались выше, к цилиндру.
Мартин шагнул вперед. Гробы братьев стояли на дне могилы. Наконец-то они обрели покой в освященной земле.
Долговязый священник снял шляпу и вынул из нее кукольную голову, вырезанную из большой картофелины.
— Прах ты и в прах возвратишься, — проговорил Эрик.
Священник продемонстрировал безволосую головку, изображая, будто это она выговаривает слова из Первой книги Моисеевой.
Мартин не мог оторвать взгляд от вырезанной из картофелины, раскрашенной рожицы. Широкий красный нос, редкие зубы, брови тонкими насечками.
— Двое мужчин берут лопаты и начинают засыпать гробы землей. Вы спокойно стоите на краю могилы. Наконец она засыпана и выровнена.
Мартин лежал совершенно неподвижно. Живот не поднимался в такт дыханию, даже пальцы замерли.
— Мартин, мы переходим ко второй части гипноза. Ничто больше не стоит на пути у ваших воспоминаний. Ваши братья умерли, их похоронили, и они не смогут наказать вас за то, что вы заговорили. Сейчас я начну обратный отсчет. Когда я досчитаю до нуля, вы окажетесь на детской площадке… Десять, девять… сейчас на глазах у вас произойдет убийство, но вы не испугаетесь… восемь, семь… мальчики больше не имеют над вами никакой силы… шесть, пять… вы подробно опишете Цезаря, фотовспышка даст вам такую возможность… четыре, три… вокруг темно, дождь стучит по зонтику, вы приближаетесь к детской площадке… два, один, ноль…
87
Солнечный свет отражался от серебристого радиоприемника, и на щеке Йоны, покрытой светлой щетиной, дрожал солнечный зайчик.
Йона читал быстро, сосредоточенно. Сейчас он уже просматривал список источников в самом конце «Отражения».
Юхан Йонсон уехал на станцию «Королевский сад». Если он добудет запись с камер, полиция наконец-то сможет установить личность Цезаря.
Йона закончил читать и провел ладонью по титульному листу.
Густав Шееле использовал своего пациента, чтобы доказать: диссоциативное расстройство идентичности существует. Так же, как возможность излечить это расстройство.
Ни реальная личность Цезаря, ни место, где он жил, нигде не упоминались.
И все же предварительное расследование под руководством Йоны приближалось к концу. Очень скоро последние элементы головоломки лягут на место.
И пусть изложенные в исследовании методы и теории устарели. Йона начал понимать душевное устройство Цезаря, его страдания и внутреннюю борьбу.
И это давало Йоне возможность предугадать действия Цезаря.
Йона вернулся мыслями к последней главе, в которой Шееле делал выводы: Цезарь подвергся двойной травме, расколовшей его личность надвое.
Серьезная травма, имевшая место до восьмилетнего возраста — до того как полностью сформируется кора головного мозга, — повлияла на работу центральной нервной системы.
Семи лет от роду Цезарь прошел через что-то настолько страшное, что его мозгу пришлось искать собственный способ хранить информацию и работать с ней.
Вторая травма произошла, когда Цезарю было около девятнадцати. Его будущая жена повесилась в спальне.
Мозг Цезаря уже после первой травмы нашел альтернативный способ справляться с тяжелыми переживаниями. Теперь метод сформировался окончательно: разделить себя на двух совершенно разных людей.
Один человек, склонный к насилию, воспроизводил свои травмы и жил в окружавшей их тьме. Второй вел нормальную жизнь.
В наше время один человек, оказавшись где-нибудь в горячей точке, может сделаться палачом или жертвой; другой же способен посвятить свою жизнь помощи людям, стать священником или психиатром.
В заключительной главе Густав Шееле возвращался к тому, что Цезарь, обращаясь за помощью, пребывал в состоянии внутреннего хаоса. Через два года терапии его состояние стабилизировалось. Он все еще стоял по ночам в камере, раскинув руки, как распятый Христос, однако две личности, жившие в нем, уже готовы были взглянуть друг другу в зеркальные глаза. Но старый стационар закрыли, и лечение прервалось.
Густав Шееле писал, что ему, чтобы проработать травму Цезаря, понадобилось бы много лет.
Он полагал, что множество личностей способны слиться в единое целое, все они будут знать друг друга, и никаких тайн не останется.
Йона откинулся на спинку заскрипевшего стула и помассировал шею. За окном двое малышей тащили по тротуару резиновую лодку.
Он в последний раз перечитал заключительные фразы исследования. Единственный способ излечить психическую травму — это вернуться к ней и понять: произошедшее вписано в историю твоей жизни.
Это касается каждого из нас: до тех пор пока мы не найдем в себе сил взглянуть на свои отражения в наших же воспоминаниях, мы не сможем оплакать случившееся и жить дальше. Возможно, мои слова прозвучат парадоксом, но, чем упорнее мы пытаемся игнорировать болезненные переживания, тем большую власть над нами они обретают.
Йона подумал, что Цезарь в этом исследовании — человек, который на перекрестке пошел в две стороны одновременно. По одной дороге пошел серийный убийца, по другой — обычный человек. Вероятно, убийца узнал свое отражение, но не наоборот, потому что знание о том, что ты серийный убийца, несовместимо с обычной человеческой жизнью.
Йона допил кофе и уже мыл чашку, когда вошла Анита.
— Оставьте, — сказала она.
— Спасибо.
— Ну как, дочитали о папиных злоупотреблениях?
— Время было другое. Но он явно старался помочь Цезарю.
— Спасибо, что сказали эти слова… потому что большинство замечает только искусственно созданные воспоминания, стерилизацию, принуждение, изоляцию…
Йона повернул зажужжавший телефон экраном к себе. Юхан Йонсон отправил ему заархивированный файл.
— Простите, мне нужно посмотреть сообщение, — извинился Йона и снова сел.
— Конечно, — кивнула Анита. Йона уже смотрел в телефон.
Комиссар вдруг побледнел и встал так резко, что стул отъехал к стене. Не говоря ни слова, Йона бросился в прихожую.
— Что такое? — Анита пошла за ним.
Она услышала, как Йона взволнованно повторил адрес — Карлавеген, одиннадцать — и сказал: «Срочно туда, не теряйте ни минуты».
Перевернув подставку для зонтиков и не закрыв за собой дверь, комиссар побежал к машине.
88
Памела опустилась на колени перед креслом, в котором лежал Бродяга. Она погладила пса, и тот, не открывая глаз, слабо завилял хвостом.
— Ты мой герой.
В спальне Памела повесила юбку и топ в гардероб и плотно закрыла реечную дверцу.
В квартире было тихо и душно. По спине скатились капли пота, и Памела вздрогнула.
Она боялась, что Цезарь последует за Мартином к Барку, боялась, что он навредит Мартину и Мии.
Перед глазами у Памелы постоянно стояло грязное лицо Мии и широкое лезвие, прижатое к ее горлу.
В ванной Памела сняла белье, бросила его в корзину и встала под душ. По волосам, плечам и шее полилась горячая вода.
Сквозь шум воды Памела услышала, что в спальне звонит телефон.
Она уже оповестила Денниса, что они с Мартином приняли предложение полиции о защите. Деннис — хоть и несколько разочарованным голосом — предложил позаботиться о Бродяге, пока их нет.
Через час он приедет и заберет пса.
Да, Деннис всегда был рядом с ней.
В тринадцать лет у Алисы случился кризис. Она каждый день кричала на них с Мартином, плакала. Ужинать с ними стало для нее невыносимо, она просто запиралась у себя и включала музыку так, что в шкафчике звенела посуда.
Деннис тогда предложил, чтобы Алиса попробовала походить к нему на сессии, бесплатно.
Ни на какие сессии Алиса ходить не стала.
Когда Памела передала ей предложение Мартина, она ужасно разволновалась и обвинила мать в том, что та злобствует.
— Я что, должна ходить к психологу только потому, что у меня сил нет вечно изображать идеальную дочь?
— Не устраивай детский сад.
Памеле вспомнилось взволнованное лицо дочери. Какая она была дура. Надо было просто обнять Алису и сказать ей, что она, Памела, любит ее безоговорочно, любит больше всего на свете.
Памела намылилась, рассматривая свои загорелые ступни на шероховатых плитках пола, и снова подумала о Примусе. Как она в колумбарии от страха уронила сумочку и подбирала вещи, пока Бродяга заходился лаем.
Памела вдруг поняла, что не помнит, подобрала ли она ключ от квартиры.
Слишком уж быстро все произошло.
А когда она вернулась домой, дверь была приоткрыта.
А вдруг ее ключи сейчас у Примуса?
Памела попыталась рассмотреть что-нибудь сквозь запотевшую стенку душевой. Дверь едва угадывалась — так, серая рама.
По телу лилась вода, от которой шел пар.
Под трубой с холодной водой повисли капельки конденсата.
Шампунь попал в глаза, и пришлось зажмуриться. Памела пыталась расслышать что-нибудь сквозь шум воды.
Ей показалось, что она различает тихий скрип.
Памела смыла пену, выключила душ, проморгалась и посмотрела на дверь ванной.
По телу стекала вода.
Памела протянула руку за большим полотенцем и снова взглянула на дверь. Закрыта, но не заперта. Надо бы потянуться, запереть ее, а потом просто дождаться, пока придет Мартин, Деннис или телохранители из полиции.
Запотевшее зеркало начало проясняться.
От страха Памелу затошнило.
Она вытерлась, не спуская с двери глаз.
Сквозь стены было слышно лязганье лифта.
Памела нажала на ручку, толкнула дверь и отступила назад.
В коридоре все спокойно.
В окно кухни лился мягкий переливчатый свет.
Памела замоталась в полотенце и шагнула из ванной, прислушиваясь ко всякому движению.
Она со странным чувством прошла по коридору, заглянула в прихожую и побежала в спальню.
Не увидев телефона на прикроватном столике, Памела сообразила, что оставила его заряжаться на кухне.
Памела быстро достала чистое белье, белые джинсы и майку.
Натянула трусы, не сводя глаз с двери.
На кухне звонил телефон.
Как оденусь — сразу свяжусь с отделом безопасности, решила Памела.
От странного шума в гардеробной она похолодела и замерла. Как будто картонные коробки, поставленные одна на другую, обрушились на пол. Памела вгляделась в дверь гардеробной, задержала взгляд на кромешной темноте между рейками.
Наверное, у соседей за стеной что-то упало.
Памела повесила полотенце на столбик кровати и стала одеваться дальше. Руки дрожали.
В квартире никого, кроме нее, нет, она это знает. И все-таки Памела ощущала неотступный страх перед этими комнатами и мебелью.
Ей было бы спокойнее на улице, перед домом. На жаре и среди людей.
Памела, глядя в коридор, застегнула джинсы и снова подумала о водке.
Можно принять рюмочку, чтобы успокоиться. А потом позвонить.
Может, хватит одного глотка — просто ощутить, как тепло разливается по горлу и животу.
Натягивая майку, Памела на пару секунд перестала видеть коридор.
Ей показалось, что сердце сейчас остановится: за спиной что-то щелкнуло, и дверь гардеробной на пару сантиметров приоткрылась.
Из старого вентиляционного канала над стойкой с вешалками донеслось шипение.
Памела успела подумать, что надо повесить влажное полотенце в ванной — и тут в замке входной двери повернулся ключ.
Памела медленно пошла вперед. Успеет ли она добежать до кухни и схватить телефон?
Замок скрежетнул, и дверь распахнулась.
Дверь гардеробной за спиной у Памелы захлопнулась от внезапного сквозняка.
Памела заозиралась. Где спрятаться?
Кто-то тихо шагнул в прихожую.
Вот скрипнул порог гостиной.
Памела прокралась к двери, прижалась к стене. Солнечный свет пронизывал занавеску на окне кухни и ложился на стену коридора.
Если входная дверь не заперта, может, она успеет выскочить на лестничную площадку?
Пятно света на стене потемнело.
Кто-то быстро прошел по кухне, вернулся в коридор и направился к спальне.
Памела попятилась и наткнулась на швейную машинку — так, что та стукнулась о стену, — повернулась и стала обходить кровать. В спальню вошел Мартин.
— Господи! Ты меня чуть не до смерти напугал, — выдохнула Памела.
— Звони в полицию. — Мартин нервно провел рукой по губам.
Памела охнула и побледнела.
— Что случилось?
— По-моему, Цезарь меня выследил… Я ходил на гипноз, — испуганно заговорил Мартин, — я видел его на детской площадке. Я видел Цезаря. Как же объяснить…
Пот стекал у него по щекам, глаза были странно широко открыты.
— Попробуй рассказать, что случилось, — попросила Памела.
— Он отомстит… Надо проверить дверь, позвонить в полицию.
— Ты уверен, что тебя преследовали на самом деле? Знаешь ведь…
— Лифт приехал, — перебил Мартин и задрожал. — Это он. Там, за дверью. О господи…
Следом за ним Памела вышла в коридор. На кухне она взяла с разделочного стола телефон, отсоединила провод, повернулась и увидела, что Мартин крадется к входной двери.