Лиз объяснила, что означает придуманный Тэдом синдром «поглядеть на живых крокодилов».
Снег падал не переставая уже несколько недель, может, месяцев. Казалось, он идет уже вечность. Она боялась, что Давид заболеет пневмонией и что его отправят в газовую камеру, но, кажется, у него были хорошие друзья. Муж передавал ей записки каждые несколько недель, и она отвечала ему тем же, когда ей удавалось достать что-нибудь в «Канаде», чтобы заплатить посыльному.
— Это мог быть какой-нибудь сумасшедший фанат, — сказала она. — И это уже не так глупо, если вспомнить того парня, который застрелил Джона Леннона, и того, кто пытался убить Рональда Рейгана, чтобы произвести впечатление на Джоди Фостер. Они есть. И если Клоусон смог «раскрыть» Тэда, то кто-то другой мог «раскрыть» Клоусона.
Всю зиму в лагере ходили слухи – союзники уже близко, Красный Крест ведет переговоры об их освобождении, русские скоро будут здесь – но эти слухи так ни к чему и не привели. Но однажды ночью они услышали выстрелы где-то вдалеке. Сара и ее подруги сидели на своих койках, прижавшись друг к другу. Могли ли они позволить себе надеяться?
Они так и не уснули в ту ночь, радость наполняла их изможденные тела.
— Но зачем ему впутывать в это меня, если он так уж любит мои книги? — спросил Тэд.
На следующий день Сара как обычно отправилась в лазарет. Когда она пришла, доктор разговаривал с пациентами.
– Завтра лагерь будет эвакуирован. Больные останутся здесь.
— Потому что он их не любит, — с жаром проговорила Лиз. — Этот охотник на крокодилов, он любит Старка. Может быть, он ненавидит тебя так же сильно, как ненавидит… ненавидел… Клоусона. Ты говорил, что не жалеешь о смерти Старка. Это уже причина.
Ее сердце упало. Их отправят куда-то еще до того, как придут освободители. Она видела, как некоторые пациенты пытались вылезти из постели, отчаянно желая, чтобы их не оставляли на растерзание нацистов. Остальные, слишком больные или беспомощные, чтобы беспокоиться об этом, не двигались и не говорили. Сара собрала столько одеял, сколько смогла унести, и побежала обратно в корпус, чтобы предупредить остальных женщин.
— Все равно как-то не верится, — сказал Алан. — Отпечатки пальцев…
– Они расстреляют всех, кто останется здесь.
— Вы говорите, что отпечатки пальцев нельзя подделать. Но раз они были в обоих местах, значит, должен быть способ. Это единственное объяснение.
Мадлен обняла Сару за плечи.
Тэд услышал свой собственный голос словно издалека:
– Они не захотят, чтобы остались свидетели. И куда они нас денут? Ты знаешь?
— Нет, Лиз. Ты ошибаешься. Если и существует такой человек, он не просто любит Старка. — Он посмотрел на свои руки и увидел, что они покрылись гусиной кожей.
– Нет, но я принесла одеяла. Нам нужна одежда, или мы умрем от холода. И обувь! Нам нужна обувь!
Надзиратели весь день сжигали документы, а после заставили заключенных убирать корпуса.
— Нет? — спросил Алан.
– Мы не хотим, чтобы они думали, что вы жили как свиньи! – кричали они.
На следующий день ранним утром, задолго до рассвета, они вывели тысячи заключенных за ворота. Похожие на скелеты, они надевали на себя одежду, укутывались в одеяла, сгибаясь под их весом, как измученные старые ослы. Включили прожекторы. Сотни эсэсовцев и их псов окружили их со всех сторон. Снег так и не переставал идти.
Тэд поднял голову.
– Schnell! Быстро! Быстро! Разделились на шеренги!
— А вам не приходила мысль, что человек, убивший Гомера Гамиша и Фредерика Клоусона, может думать, что он и есть Джордж Старк?
Ворота лагеря открыли.
4
Уже на крыльце Алан сказал:
Корпус за корпусом, они покидали Аушвиц. Группе, в которой была Сара, пришлось пропустить около сорока корпусов, прежде чем они тоже смогли двинуться с места. Она нащупала хлеб у себя в кармане. Нет. Позже, сказала она себе. Он понадобится тебе позже. Она знала, что еды и воды для заключенных не будет. Какая надзирателям разница, если они умрут в сугробах? Им это будет только на руку – не придется убивать их самим.
— Буду держать вас в курсе.
В руке он держал ксерокопии двух писем Фредерика Клоусона, сделанные на копире в кабинете Тэда. Тэд подумал, что согласие Алана взять ксерокопии вместо оригиналов — это более чем явный признак, что шериф отказался если и не от всех подозрений, то от большей их части.
– Быстрее! Быстрее! Вы, грязные вшивые собаки!
— И вернетесь меня арестовать, если найдете дыру в моем алиби? — спросил Тэд с улыбкой.
— Думаю, этого не случится. Единственное, о чем я попрошу: вы тоже держите меня в курсе.
Все заключенные начали бежать. У Сары участился пульс, гоняя по венам кровь, согревая ее, наполняя энергией истощенный организм. Сердце бешено стучало в груди. Она была жива! Они покидали Аушвиц, и она выжила!
— В смысле, если что-то произойдет?
— Да. Именно в этом смысле.
— Жаль, что мы больше ничем не смогли помочь, — сказала Лиз.
Как роботы, люди шли и шли вперед. Они должны были держать темп, иначе их убьют. Во время этого долгого перехода раздалось много выстрелов. Каждого, кто пытался сбежать в лес, тут же убивали, как и тех, кто отставал, или тех, кто падал, хотя обычно их просто забивали в давке. Переставлять ноги, одну ногу за другой – вот и все, что ей надо было делать. Продолжать идти. Но ей так хотелось пить и есть, она так устала. Девушка, стоявшая рядом с ней, зачерпнула пригоршню снега прямо с воротника идущей впереди женщины и отправила его себе рот, не замедляя шага. Сара повторила за ней. Она держала снег во рту, чтобы тот растаял. Она снова потрогала хлеб в кармане, он пригодится ей позже, может даже завтра. Заключенные не знали, сколько еще им предстоит идти без еды.
Алан улыбнулся.
— Вы мне здорово помогли. Я никак не мог решить, что делать: остаться здесь еще на день или вернуться в Касл-Рок. После того, что вы мне рассказали, я склоняюсь к тому, чтобы ехать. Прямо сейчас и отправлюсь. Мне надо скорее домой. Моя жена Энни слегка приболела.
Все больше и больше людей падали в снег, сдаваясь в руки спасительной смерти. Остальные продолжали идти по ним или в обход них. Выбора не оставалось – это был вопрос выживания. Сара думала, каким человеком она будет, если выживет. «Не думай. Просто продолжай идти, – шептала она в темноте, – Ты должна выжить». Но мысль о смерти захватывала. Больше не существовать. Прекратить быть. Больше никакой боли. Никакого холода. Никакого истощения. Ничего. Сара почти сдалась, но она знала, что где-то идет Давид. Ей мерешился его голос, он говорил с ней: Сара, Сара. Любовь всей моей жизни. Найди меня. Найди меня.
— Надеюсь, ничего серьезного? — спросила Лиз.
— Мигрень, — коротко ответил Алан, спустился с крыльца и пошел по дорожке от дома, но вдруг повернул назад. — Есть еще кое-что.
Не задумываясь, она нарушила строй, чтобы побежать вперед. Нужно найти его.
Тэд театрально закатил глаза.
— Коронная фраза лейтенанта Коломбо. Сейчас что-то будет!
Удар по голове заставил ее пошатнуться. Женщина закрыла глаза и упала в сугроб. Мягкий белый снег был похож на одеяло, готовое укутать ее. Наконец она может поспать. Она зарылась лицом в мягком снегу, зная, что найдет Давида в своих снах.
— Вовсе нет, — заверил Алан. — Просто вашингтонское полицейское управление умалчивает об одном вещественном доказательстве в убийстве Клоусона. Это обычная практика: помогает отсеивать психов, рвущихся сознаваться в преступлениях, которых они не совершали. Кое-что было написано на стене в квартире Клоусона. — Алан секунду помедлил и добавил чуть ли не извиняющимся тоном: — Написано кровью жертвы. Если я вам скажу, вы дадите мне слово, что дальше вас это не пойдет?
Тэд кивнул.
Вдруг чьи-то руки потянули ее вверх.
— Там было написано: «Воробьи снова летают». Это вам что-нибудь говорит?
– Сара! Вставай!
— Нет, — ответила Лиз.
— Нет, — после секундной заминки ответил Тэд.
Перед ее глазами возникло лицо Симон.
Алан пристально посмотрел на него:
— Вы уверены?
– Дай мне поспать. – Ее голова была слишком тяжелой для тела. Она просто хотела забыться. Но где же Давид? Она нашла его?
— Да.
Алан вздохнул.
– Давид. Где Давид?
— Я так и думал, просто на всякий случай спросил. Тут столько других удивительных совпадений, вот я и подумал, а вдруг будет еще одно. Доброй ночи, Тэд, Лиз. И не забудьте связаться со мной, если что-то произойдет.
— Не забудем, — пообещала Лиз.
– Он где-то здесь. Поднимайся! Ты должна найти его.
— Можете не сомневаться, — добавил Тэд.
Секундой позже они ушли в дом, закрыв дверь за Аланом Пэнгборном — отгородившись от темноты, в которой ему предстояла долгая дорога домой.
Сара почувствовала, как еще одна пара рук подхватила ее и потянула вверх. Раздался выстрел, затем еще один. Он эхом отозвался в ее дрожащем теле. Она не умерла. Она должна остаться в этом мире. Несмотря ни на что, она должна продолжать идти – должна забыть о своем слабом теле и позволить душе вести ее. Господи, проведи меня через это, молилась она. С помощью двух женщин Сара собрала все свои силы, не обращая внимания на пульсирующую боль в голове, и поднялась с земли. Она поцеловала подруг в холодные губы и пробормотала:
Глава 10
В тот же вечер, чуть позже
– Вы будете жить. Пообещайте мне, что будете жить.
1
Они отнесли спящих близнецов в детскую и начали сами готовиться ко сну. Тэд разделся до трусов и майки — его вариант пижамы — и пошел в ванную. Тошнота подкатила к горлу, когда он чистил зубы. Тэд уронил щетку, выплюнул в раковину белую пену и наклонился над унитазом, совершенно не чувствуя своих ног. Они были как деревянные.
Женщины потащили ее вперед, это и был их ответ. Вместе они пытались бежать вперед. Наконец вышло солнце, но оно совсем не грело. Ледяной ветер продувал насквозь, будто проникал под кожу в их слабые и уставшие тела. Все больше женщин падало в снег.
Он попытался срыгнуть — жалобный, сухой звук, — но ничего не получилось. Желудок начал успокаиваться… по крайней мере пытался.
Когда Тэд обернулся, в дверях стояла Лиз в синей нейлоновой ночнушке, на пару дюймов не доходившей до колен, и спокойно смотрела на него.
– Вы прошли двадцать километров! – крикнул командир.
— Ты что-то скрываешь, Тэд. Это нехорошо. Очень нехорошо.
Он резко вдохнул и выставил руки перед собой, растопырив пальцы. Руки все еще дрожали.
Они добрались до заброшенной деревни, в которой не осталось ни души. Наступило время отдыха.
— Давно ты заметила?
— Ты весь вечер какой-то странный. С тех пор как вернулся шериф. А когда он задал тот последний вопрос… насчет надписи на стене у Клоусона… с тем же успехом ты мог бы повесить себе на лоб неоновую вывеску.
Люди забились в большое здание с обвалившейся крышей. Внутри лежали сугробы, зато теперь они были защищены от безжалостного ветра. Заключенные падали на землю. Но Сара старалась держаться. Она должна найти Давида. Если она уснет, то погибнет. Поэтому женщина покинула свою группу и, перелезая через тела и карабкаясь по сломанным стенам, стала искать.
— Пэнгборн ничего не заметил.
— Шериф Пэнгборн не знает тебя так, как я… но если ты не заметил, какой он бросил взгляд на тебя в конце, значит, ты вообще не смотрел. Даже он углядел, что здесь что-то не так. Это было понятно по его глазам.
– Давид! Давид! – звала Сара. Если она сейчас его не найдет, то не сможет идти дальше. У нее не осталось сил.
Уголки ее губ слегка опустились. Из-за этого стали виднее морщинки. Впервые Тэд их заметил у Лиз после несчастного случая в Бостоне и выкидыша, а потом они сделались глубже, пока она наблюдала, как он бьется над тем, чтобы зачерпнуть хоть немного воды из колодца, который, казалось, полностью высох.
– Давид!
Примерно тогда он пристрастился к алкоголю. Все это вместе: несчастный случай с Лиз, ее выкидыш, провал «Пурпурного тумана» вслед за бешеным успехом «Пути Машины» под именем Старка, внезапная тяга к спиртному — вогнало его в глубочайшую депрессию. Он понимал, что это был эгоистичный, вывернутый вовнутрь настрой духа, но понимание не помогало. В конце концов он проглотил горсть снотворных таблеток, запив их половиной бутылки «Джека Дэниелса». Это была вяленькая попытка самоубийства… но все же попытка самоубийства. Так продолжалось три года. Но в то время казалось, что дольше. В то время это казалось вечностью.
Ее голос становился все слабее и слабее, пока она пыталась отыскать его в море лиц.
И конечно же, ничего или почти ничего из этого не попало на страницы «Пипл».
Но теперь Тэд увидел, что Лиз смотрит на него так, как смотрела тогда. Он ненавидел, когда она так смотрела. Беспокойство — это плохо; недоверие — еще хуже. Он подумал, что лучше уж неприкрытое отвращение, чем этот странный, настороженный взгляд.
– Сара!
— Я ненавижу, когда ты мне врешь, — просто сказала она.
Это был он! Ее сердце снова забилось. Она нашла его! Голос раздавался из кучи тел, жавшихся у стены. Сара побежала к ним.
— Я не врал, Лиз! Ради Бога!
— Иногда люди врут, когда просто молчат.
Она сразу же узнала его глаза. Его темно-карие глаза, сверкающие в снегу. Сара бросилась к Давиду, навалившись на него всем телом, она трогала его лицо. А потом сжала его в своих костлявых пальцах, заглянув в глаза.
— Я все собирался тебе рассказать. Просто пытался придумать, с чего начать.
– Это ты? Это действительно ты?
Но сказал ли он правду? Так ли это на самом деле? Он сам не знал. Да, творится какая-то хрень, странная и сумасшедшая, но причина, что он врал молчанием, заключалась в другом. Он молчал из тех же побуждений, из которых молчит человек, заметивший кровь в своем стуле или обнаруживший плотное вздутие в паху. Молчание в таких случаях неразумно… но страх тоже иррационален.
– Сара, ты нашла меня.
И было еще кое-что: он писатель, а значит, выдумщик. Тэд еще не встречал ни одного литератора — включая себя самого, — который знал бы, почему делает что бы то ни было. Иногда ему казалось, что непреодолимая тяга сочинять вымышленные миры — это не более чем баррикада против растерянности, может быть, даже безумия. Отчаянное возведение порядка людьми, способными найти эту великую драгоценность только в своем рассудке… и никогда в сердце.
Невесть откуда взявшийся голос прошептал у него в голове, впервые в жизни: Кто ты, когда пишешь, Тэд? Кто ты тогда?
Глава 50
И Тэд не знал, что ответить.
— Ну и?.. — спросила Лиз голосом резким, на грани ярости.
Жан-Люк
Он вздрогнул, оторвавшись от собственных мыслей.
Санта-Круз, 10 июля 1953 года
— Что?
— Ты придумал, с чего начать?
— Слушай, Лиз, мне не понятно, почему ты так злишься?
После того, как они разрешили ему позвонить Шарлотте, Брэдли и двое офицеров вышли из комнаты для допроса и заперли за собой дверь. Жан-Люку кажется, что он просидел там уже несколько часов, но когда он смотрит на часы, оказывается, что прошло всего пятнадцать минут. Ему не терпится отправиться домой к Шарлотте. Ему не стоило сообщать ей обо всем вот так, по телефону. О чем он только думал? Все потому, что был в шоке. Жан-Люк почувствовал себя виноватым.
— Потому что мне страшно! — крикнула она с яростью… но теперь он заметил слезы в уголках ее глаз. — Потому что ты что-то скрыл от шерифа, и я не уверена, что ты это не скроешь и от меня! Если бы я не видела, какое у тебя было лицо…
— Да? — Теперь он и сам разозлился. — И какое же у меня было лицо?
Офицер, которого он еще не видел до этого, входит в комнату.
— Виноватое, — чуть ли не рявкнула Лиз. — Точно такое же, как тогда, раньше… когда ты всем говорил, что бросил пить, а на самом деле не бросил. Когда… — Она резко умолкла. Тэд не знал, что она увидела у него на лице сейчас — и, наверное, не хотел знать, — но вся ее ярость сошла на нет. — Прости. Это было нечестно, — проговорила она с совершенно убитым видом.
– Вы улетаете завтра утром. Вы можете поехать домой, собрать сумку, а затем вы должны вернуться сюда.
— Почему же нечестно? — мрачно ответил он. — Это правда. Было правдой на тот момент.
Он вернулся в ванную и смыл остатки зубной пасты ополаскивателем для рта. Ополаскиватель не содержал спирта. Как и микстура от кашля. И заменитель ванильной эссенции в кухонном шкафчике. Тэд не брал в рот ни капли с тех пор, как закончил последнюю книгу Старка.
– Но я еще не встречался с адвокатом. Я хочу поговорить с адвокатом.
Лиз подошла и легонько прикоснулась к его плечу.
– Он вам не поможет. Вас экстрадируют. Вам предоставят адвоката во Франции.
— Тэд, мы оба злимся. Нам обоим от этого плохо, и это никак не поможет делу. Ты говорил, что, может быть, этот убийца… этот психопат… считает себя Джорджем Старком. Он убил двух человек, которых мы знаем. Один из них был отчасти виновен в том, что псевдоним Старка раскрылся. Тебе же наверняка приходило в голову, что в списке врагов этого человека твое имя стоит явно одним из первых. И тем не менее ты что-то скрываешь. Какая там была фраза, про воробьев?
– Но… как же мои права?
— Воробьи снова летают. — Тэд посмотрел на свое отражение в зеркале под резким светом белой флуоресцентной лампы. Все та же старая добрая физиономия. Может, круги под глазами немного темнее, но все равно это его лицо. Что не может не радовать. Рожа, конечно, не кинозвездная, но зато своя собственная.
— Да. Она для тебя что-то значила. Что?
Лицо офицера расплывается в улыбке.
Он выключил свет в ванной и обнял Лиз за плечи. Они пошли в спальню и легли в кровать.
– Мистер Боу-Чемпс, я думаю, вы не осознаете всю тяжесть своего преступления. Похищение приравнивается к убийству. И у нас нет ни повода, ни желания отказывать Франции в сотрудничестве. Теперь они будут решать, было ли это похищение или… что-то еще. Больше не наша проблема. Мы отвезем вас домой, у вас будет десять минут на сборы.
— Когда мне было одиннадцать лет, — начал он, — мне сделали операцию. Удалили небольшую опухоль из лобной доли… то есть я думаю, что из лобной… головного мозга. Об этом ты знала.
— И?.. — Лиз озадаченно смотрела на него.
– Десять минут! Но мне надо поговорить с Шарлоттой и Сэмом. Я не могу уехать вот так.
— Я ведь тебе говорил, что у меня были жуткие головные боли до того, как мне диагностировали эту опухоль?
— Говорил.
– Я сказал – десять минут. А теперь прекращайте ныть, или я сокращу их до пяти.
Он принялся рассеянно гладить ее бедро. У нее были очень красивые длинные ноги, а ночнушка и вправду была коротенькой.
– Прошу вас…
— А про звуки?
— Какие звуки?
Скрестив руки на груди, офицер смотрит на свои наручные часы. Не говоря ни слова, Жан-Люк встает и следует за ним в ожидающую их машину. Слава богу, на него не надели наручники. Жан-Люк садится позади офицера. Они едут к его дому.
— Кажется, не говорил… просто мне это казалось неважным. Все это было давным-давно. У людей с мозговыми опухолями часто бывают головные боли, иногда судорожные припадки, иногда и то и другое. Часто у этих симптомов есть свои собственные симптомы. Их называют сенсорными предвестниками. Чаще всего это запахи: карандашной стружки, свеженарезанного лука, заплесневелых фруктов. А у меня были предвестники слуховые. Это были птицы.
Он повернулся к Лиз, так что теперь кончики их носов почти соприкасались. Почувствовал, как тонкая прядка ее волос щекочет ему лоб.
– Мы будем ждать здесь, – говорит офицер, когда машина останавливается.
— Воробьи, если точнее.
Жан-Люк вылезает из автомобиля краем глаза замечая, что занавески на кухне Мардж шевелятся. Он подходит к входной двери и открывает ее, гадая, где сейчас Шарлотта и Сэм. Но в доме стоит жуткая тишина.
Он сел на постели, не желая смотреть на лицо Лиз, выражавшее потрясение. Потом взял ее за руку:
— Пойдем.
Жан-Люк слышит шаркающие звуки, доносящиеся с кухни. Он направляется туда, его сердце бешено стучит.
— Тэд… куда?
— В кабинет, — сказал он. — Я тебе кое-что покажу.
Шарлотта с маленькой сумкой в руках стоит в центре комнаты. Она открывает рот от удивления, а когда видит его, ее лицо бледнеет.
Жан-Люк знает, что она делает. Его сердце сжимается от невыносимой боли.
2
– Шарлотта.
Почти весь кабинет занимал огромный дубовый стол. Не фешенебельно антикварный, не фешенебельно модерновый. Просто очень большой, очень удобный письменный стол. Он стоял, как динозавр, под тремя круглыми подвесными лампами, чей тройной свет, падавший на рабочую поверхность, был ослепительно ярким, но тем не менее не резал глаза. Самой же рабочей поверхности было почти не видно под завалами рукописей, почтовых конвертов, книг, корректур и прочих бумаг. На белой стене за столом красовался плакат с изображением самого любимого сооружения Тэда: небоскреба «Утюг» в Нью-Йорке. Тэд не уставал восхищаться его невероятной клинообразной формой.
Рядом с пишущей машинкой лежала рукопись его новой книги, «Золотого пса», а на машинке — работа, сделанная сегодня. Шесть страниц. Его обычная норма… когда он работает за себя самого. За Джорджа Старка он делал по восемь, а иногда и по десять страниц в день.
Жан-Люк тянет руки к ней.
— Перед тем как пришел Пэнгборн, я возился вот с этим. — Тэд взял с машинки тонкую стопку листов и протянул их Лиз. — Потом появился звук. Чириканье воробьев. Уже второй раз за сегодняшний день, только громче. Посмотри, что написано на первой странице.
– Мы должны бежать! Сейчас! – кричит она ему.
Лиз смотрела очень долго. Тэд видел только ее макушку и волосы, свисавшие вниз. Когда она подняла голову, все краски исчезли с ее лица. Губы были сжаты в тонкую серую линию.
Жан-Люк аккуратно притягивает ее к себе. Он чувствует, как ее злость рассеивается. Шарлотта падает к нему в объятия.
— Та же самая фраза, — прошептала она. — Та же самая. Тэд, что происходит? Что…
Она пошатнулась, и Тэд бросился к ней, на миг испугавшись, что она и впрямь потеряет сознание. Он схватил ее за плечи, но зацепился ногой за Х-образную ножку кресла и едва не упал на стол вместе с Лиз.
– Тсс, тихо… mon ange.
— С тобой все в порядке?
— Нет, — сказала она слабым голосом. — А с тобой?
Она сползает на пол, будто рассыпается у него в руках. Жан-Люк опускается на корточки вместе с ней, гладит ее и повторяет:
— И со мной как-то не очень. Прости. Бомонт, как всегда, неуклюж. Да уж, рыцарь в сияющих доспехах из меня никакой.
– Шарлотта, Шарлотта.
— Ты написал это раньше, чем пришел Пэнгборн. — Лиз, похоже, никак не могла этого осознать. — Раньше.
— Да.
Кто-то кашляет. Жан-Люк поднимает глаза и видит, что Сэм стоит в дверном проеме, его маленькое личико побледнело. Одной рукой обхватив Шарлотту, он отводит вторую. Без слов Сэм присоединяется к родителям. Он обвивает своими маленькими руками шею Жан-Люка и шепчет ему на ухо:
— И что это значит? — Ее взгляд был отчаянным и напряженным, зрачки — просто огромными, несмотря на яркий свет.
– Папочка, пожалуйста, не уходи опять. Мне страшно.
— Не знаю. Я думал, вдруг у тебя будут какие-то мысли.
Она покачала головой и положила листы обратно на стол. Потом вытерла руку о подол ночнушки, как будто притронулась к чему-то мерзкому. Тэд подумал, что она этого даже не осознает, и не стал ей говорить.
— Теперь ты понимаешь, почему я промолчал? — спросил он.
Глава 51
— Да… наверное.
Шарлотта
— Что на это сказал бы Пэнгборн? Наш практичный шериф из самого маленького округа штата Мэн, который верит в компьютерные распечатки БДВС и показания свидетелей? Шериф, который считает более правдоподобным, что я где-то прячу брата-близнеца, чем то, что кто-то придумал способ, как подделать чужие отпечатки пальцев? Что он сказал бы на это?
— Я… я не знаю. — Она пыталась взять себя в руки, пыталась справиться с потрясением. Тэд и раньше такое видел, но все равно не переставал восхищаться женой. — Я не знаю, что он сказал бы, Тэд.
Санта-Круз, 13 июля 1953 года
— Я тоже не знаю. В худшем случае он бы подумал, что я знал о готовящемся преступлении. Но скорее всего он бы решил, что я написал это после его ухода.
— Но зачем бы ты стал это делать? Зачем?
– Почему мы не можем поехать во Францию вместе с папой?
— Первое, что приходит на ум: сумасшествие, — сухо проговорил Тэд. — Думаю, полицейский вроде Пэнгборна скорее поверит в психическую невменяемость, чем в совпадение, которое иначе как сверхъестественным не назовешь. Но если ты думаешь, я не прав, что не хочу ничего говорить, пока мне не представится случай хоть что-то понять самому — а я все же попробую разобраться, — то так и скажи. Мы позвоним в Касл-Рок, в офис шерифа, и оставим ему сообщение.
Сэм врывается в спальню и запрыгивает на кровать рядом со мной. Я хочу обнять его и не выпускать из объятий до скончания веков. Кажется, будто мир во всей своей неприглядности снова врывается в нашу жизнь, и на этот раз я не смогу защитить сына от него.
Она покачала головой:
— Я не знаю. Я слышала — кажется, на каком-то ток-шоу — об экстрасенсорных связях…
– Сэм, твой папа должен поехать и помочь полиции с расследованием. – Я глажу его шелковистые волосы. – Это не какое-то веселое путешествие.
— И ты в это веришь?
— Да я как-то об этом не думала, — сказала она. — Мне это было без надобности. Но теперь, кажется, надо задуматься. — Она протянула руку и взяла лист с надписью. — Ты написал это одним из карандашей Джорджа.
Он выпячивает нижнюю губу.
— Просто он первым попался под руку, — раздраженно проговорил Тэд. На мгновение вспомнил о ручке, но тут же прогнал эту мысль. — И это не карандаши Джорджа. И никогда не были карандашами Джорджа. Они мои. И меня как-то задрало, что о нем говорят как о какой-то отдельной личности. Может, когда-то это и было забавно, но теперь уже нет.
– Но я ведь хотел поехать в кэмпинг во Францию.
— И все-таки сегодня ты употребил одно из его выражений: «Сварганить мне алиби». Раньше я от тебя такого не слышала, разве что читала в книгах. Это обычное совпадение?
Он хотел ответить, что да, конечно, но промолчал. Возможно, это действительно совпадение, но в свете того, что он написал на этом листе бумаги, можно ли утверждать наверняка?
– Знаю. Когда-нибудь мы поедем.
— Я не знаю.
— Ты был в трансе, Тэд? Когда ты это писал, ты был в трансе?
Сэм встает, открывает шторы и смотрит из окна.
Пусть медленно и неохотно, но он ответил:
— Да. Кажется, да.
– Мама, почему там полицейский?
— И это все? Или было что-то еще?
— Я не помню. — Он помолчал и добавил еще неохотнее: — Кажется, я еще что-то сказал, но я, честно, не помню.
– Он охраняет нас.
Она долго смотрела на него, а потом проговорила:
— Пойдем спать.
– Зачем?
— Лиз, ты думаешь, мы сможем заснуть?
Она невесело рассмеялась.
Сэм поворачивается ко мне и морщит лоб.
3
– Зачем нас охранять?
Однако минут через двадцать Тэд уже почти спал, но голос Лиз вернул его обратно.
— Тебе надо к врачу, — сказала она. — В понедельник.
У меня по телу бегут мурашки. Что я могу ответить?
— Сейчас нет головных болей, — возразил он. — Только птичий щебет. И эта странная фраза, которую я написал. — Он помедлил и с надеждой добавил: — А ты не думаешь, что это просто совпадение?
— Я не знаю, что это, — ответила Лиз. — Но скажу тебе честно, Тэд, я не очень-то верю в совпадения.
– На всякий случай.
Почему-то ее слова показались обоим смешными, и они захихикали, но очень тихо, чтобы не разбудить близнецов. Теперь они обнимались, и между ними опять воцарилось согласие — в своем теперешнем состоянии Тэд уже почти ни в чем не был уверен, но в этом он был уверен на сто процентов. У них с Лиз все хорошо. Гроза миновала. Мрачное прошлое вновь похоронено, хотя бы на данный момент.
— Я запишу тебя к доктору, — сказала Лиз, когда они оба перестали смеяться.
– На какой всякий?
— Нет. Я сам.
— И не будешь потом отговариваться забывчивостью в творческом запале?
– На случай, если придет бугимен. Ладно, хватит, пора ложиться спать.
— Нет. В понедельник прямо с утра запишусь, первым делом. Честное слово.
– Но кто такой бугимен?
— Хорошо. — Лиз вздохнула. — Если мне удастся заснуть, это будет настоящее чудо. — Но уже через пять минут она задышала тихо и ровно, а еще через пять минут Тэд тоже заснул.
4
И ему снова приснился сон.
– Он не существует. Я просто так сказала.
Все тот же сон (или очень похожий), только конец отличался. Но сначала все было так же: Старк привел Тэда в пустой дом, и всегда оставался у него за спиной, и вновь сказал Тэду, что тот ошибается, когда Тэд пытался доказывать совершенно убитым дрожащим голосом, что это его собственный дом. Ошибочка вышла, вновь сказал Старк за его правым плечом (или за левым? и есть ли разница?). Хозяин этого дома мертв. Хозяин этого дома отправился в то легендарное место, где заканчиваются все рельсы, в место, которое здесь (где бы ни было это здесь) называется Эндсвилем. Все было точно так же. Пока они не добрались до прихожей у задней двери, где Лиз была уже не одна. Теперь к ней присоединился Фредерик Клоусон. Он был голым, если не считать совершенно нелепого кожаного плаща. И он тоже был мертв, как Лиз.
– Зачем тогда ты это сказала?
Старк за плечом Тэда задумчиво произнес:
– Хватит, Сэм. Время спать. С бугименом или нет.
— Вот так оно и бывает со всякими стукачами. Их пускают на фарш. О нем уже позаботились. Я обо всех позабочусь, по очереди. Только смотри, чтобы мне не пришлось позаботиться о тебе. Воробьи снова летают, Тэд, запомни. Воробьи летают.
А потом — не в доме, снаружи — Тэд их услышал. Не тысячи, а миллионы, может быть, миллиарды воробьев. День обернулся ночью, когда огромная стая сначала затмила солнце, а потом закрыла его совсем.
Он смотрит на меня обеспокоенными глазами.
— Я ничего не вижу! — закричал Тэд, и Джордж Старк прошептал у него за спиной:
— Они снова летают, дружище. Не забывай. И не вздумай встать у меня на пути.
– Не могу спать.
Он проснулся в холодном поту, сотрясаясь от дрожи, и на этот раз еще долго не мог заснуть снова. Он лежал в темноте и думал, насколько бредовой была эта мысль — мысль, которую оставил после себя сон. Возможно, и в первый раз было так же, но теперь мысль проявилась гораздо отчетливее. Совершенно абсурдная мысль. Да, Тэд всегда представлял себе Старка похожим на Алексиса Машину (и почему нет, ведь, по сути, они появились одновременно, вместе с «Путем Машины»), оба высокие, широкоплечие, крепкие, здоровенные амбалы, словно вырубленные из цельного куска какого-то твердого материала, и оба блондины… и все равно это был полный бред. Псевдонимы не оживают и не убивают людей. Утром, за завтраком, он скажет Лиз, и они оба посмеются… ну, может, и не посмеются при настоящем положении дел, но усмехнутся уж точно.
Я наклоняюсь к нему и целую его в лоб.
Назовем это комплексом Вильяма Вильсона, подумал он, засыпая. Но утром давешний сон показался уже не таким важным, чтобы рассказывать о нем жене, — у них было много других забот. Так что Тэд ничего не сказал… но в течение дня вновь и вновь вспоминал этот сон, мысленно возвращался к нему и лелеял, как черный бриллиант.
– Конечно, можешь.
Глава 11
Эндсвиль
– Не могу. Мне страшно. Можно мне поспать с тобой? Пока папы нет.
1
Мне нравится мысль, что он будет рядом. Мне тоже страшно.
В понедельник, рано утром, пока Лиз не начала его пилить, Тэд записался на прием к доктору Юму. В медицинской карте Тэда, разумеется, были данные об удалении опухоли в 1960-м. Он сказал Юму, что недавно у него дважды повторились симптомы с птицами — звуками, которые раньше предваряли головные боли, пока опухоль не диагностировали и не вырезали. Доктор Юм спросил, вернулись ли сами боли. Тэд ответил, что нет.
Он не рассказал ни о трансе, ни о том, что написал, пока пребывал в этом трансе, ни о том, что было написано на стене в квартире жертвы убийства в Вашингтоне. Теперь все это казалось таким же далеким, как вчерашний сон. На самом деле Тэд вдруг поймал себя на том, что пытается обратить все чуть ли не в шутку.
– Ладно, но только в этот раз.
Однако доктор Юм отнесся к этому серьезно. Очень серьезно. Он направил Тэда в Медицинский центр Восточного Мэна, причем велел ехать уже сегодня. Он хотел, чтобы Тэд сделал полную рентгенограмму черепа и компьютерную аксиальную томографию.
Тэд поехал. Сначала ему сделали рентген, а потом велели засунуть голову в аппарат, похожий на промышленную сушильную машину. Аппарат гудел и трещал не меньше четверти часа, а потом Тэда выпустили на свободу… по крайней мере пока. Он позвонил Лиз, сказал, что результаты будут готовы в конце недели и что ему надо ненадолго съездить в университет.
Я укладываю его в нашей кровати, а сама спускаюсь на кухню, раздвигаю занавески и смотрю на полицейскую машину. Они думают, что я могу попытаться сбежать вместе с Сэмом; конечно, прямо они этого не говорят, но я могу прочитать это в их глазах – подозрение, смешанное с чем-то похожим на жалость. Не знаю, куда себя деть. Время утекает сквозь пальцы, пока другие люди решают, что будет с нашими жизнями. Мардж больше не звонила. Честно говоря, никто не позвонил ни разу. Я думаю, новости распространились быстро. Теперь им будет что обсудить за кофе по утрам.
— Ты уже что-то решил насчет звонка шерифу Пэнгборну? — спросила она.
— Давай подождем результатов обследования, — предложил он. — Посмотрим, что у нас там, а потом уж решим.
Не отдавая себе отчет, я бреду в гостиную и наливаю себе бокал ликера «Саузен Комфорт». Залпом выпиваю, чувствуя, как напиток снимает напряжение. Я устала и потерянна. Может, мне стоит лечь пораньше, утром что-то может проясниться. Я бреду обратно наверх, радуясь, что Сэм спит в моей кровати. Он нужен мне рядом. Не включая свет, я раздеваюсь и натягиваю ночную рубашку. Когда я залезаю под одеяло, то слышу дыхание Сэма – легкое, но ровное. Должно быть, он уже уснул. Я лежу на спине, стараясь дышать низом живота в попытке расслабиться.
2
Сэм делает долгий тяжелый выдох. Он поворачивается лицом ко мне. Я лежу неподвижно, как металлическая статуя. Он пододвигается ко мне, его гладкие волосы щекочут меня. Я переворачиваюсь на бок и глажу его по голове.
Он был у себя в кабинете, очищал ящики стола и полки от хлама, скопившегося за семестр, когда у него в голове вновь зачирикали птицы. Поначалу — лишь несколько отдельных трелей, но постепенно их становилось все больше и больше, и в конечном итоге они превратились в оглушительный хор.
Белое небо — он видел белое небо, изломанное силуэтами домов и телефонных столбов. И повсюду были воробьи. На каждой крыше, на каждом столбе. Они ждали только команды от группового сознания. И когда эта команда поступит, они разом сорвутся с мест и взовьются в небо со звуком, похожим на хлопанье тысячи простыней на ветру.