Ватага мужчин и женщин с ведрами пробежала мимо, толкаясь на узких мостках. Крики унесло ветром, но впереди, там, где расцвел новый красный цветок, закричали громче.

― Вон он!

Эйвинд вышел, спотыкаясь, из темноты, перепрыгнул через изгородь, упал на мостки и снова встал. Глаза у него были сумасшедшие, и он будто смеялся. Он заметил нас и побежал. А за ним с воплями неслась толпа.

― Мать его... ― зашипел Кетиль Ворона. ― Он их притащит прямо к нам...

Все застыли в замешательстве. Оружие спрятано под женщиной на носилках. Эйвинд, спотыкаясь и смеясь от радости, бросился по настилу к нам, к спасению и к своему Обетному Братству, к товарищам по веслам.

Эйнар сделал шаг, повернулся, стянул с меня штаны до колен и вытащил спрятанный меч, все одним движением, от которого я окаменел ― на мою великую удачу, потому что я почувствовал холодок от лезвия, скользнувшего рядом с моими голыми ятрами.

Эйвинд пытался заговорить, заглатывая воздух. Эйнар протянул руку, будто намереваясь обнять его ― и воткнул сакс ему под ребра, прямо в сердце. Эйвинд мешком рухнул на руки Эйнару, а тот отбросил несчастного к толпе преследователей, и мертвец растянулся в крови на мостках.

Эйнар повернулся ко мне и сказал:

― Натяни портки, парень. Не время и не место срать.

Потом он быстро ― и благочестиво ― возложил окровавленный меч на грудь закутанного тела на носилках, прикрыл краем плаща и дал знак двигаться.

Кое-кто из стаи преследователей понял, что произошло, задние же видели только то, что их жертва упала, а какой-то парень спустил штаны, чтобы справить нужду на мостках.

Они смеются, ничего не понимая. Кружат вокруг мертвого Эйвинда, как огромная, пускающая слюни кошка, чья добыча вдруг упала замертво, прежде чем она успела наиграться с ней. Пока они колотят труп палками, а потом раздевают его, мы проходим мимо.

Хозяин дома, который они выбрали, неистово протестует, не желая, чтобы труп висел на его карнизе. Искры вьются на ветру над последним костром, который развел Эйвинд. И никто в толпе не задается вопросом, как он умер и откуда взялось оружие, которого нам не положено иметь при себе. Как если бы, думаю я, на то время, пока я натягивал спущенные штаны, мы стали невидимками.

Мы минуем городские ворота, минуем воинский дом и уходим от смерти под набат, крики и треск огня.

Мы выходим прочь из этой сумятицы, исчезаем во тьме. Я оборачиваюсь, и мне кажется, что горит вся Бирка.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Мой отец был прав, когда предупреждал, что нам следовало втащить «Сохатого» повыше на галечный берег ― в такое время не стоит выходить в море.

Мало приятного карабкаться по обшитым бортам в темноте, когда леденящая вода то тянет вниз, то наподдает под мягкое место. Однако, оказавшись на борту, гребцы взялись за дело и вывели корабль туда, где черные волны с белыми гребнями ярились в ревущей ночи.

Потом мы боролись с бурей и со страхом ― того и гляди разобьет о скрытые рифы Бирки; на рулевое весло налегали трое, а остальные тупо сгрудились в кучу. Мне поручили присматривать за женщиной; она стонала и закатывала глаза, сверкая белками в темноте, и непрестанно бормотала на каком-то языке, казавшемся почти знакомым.

В бело-синих сполохах молний, проникавших даже сквозь закрытые веки, я видел ее бледное лицо ― точно череп, волосы прилипли, глаза запали, превратившись в глубокие темные водоемы, рот открывался и закрывался, издавая бессмысленные звуки. Я закутал ее и себя как можно плотнее в намокший плащ, и ее руки обвили меня.

Мы вытягивали тепло друг из друга, а «Сохатый» безрассудно шел вперед, в ночь, и в какой-то миг я увидел, что Иллуги Годи, стоя в одиночестве на носу, с секирой в каждой руке, творит молитвы. Потом он бросил секиры за борт ― в жертву Тору, властителю ветра и дождя.

Рассвет походил на снятое молоко в миске. Мы были одни под большой белой жемчужиной небесного свода ― под внутренностью черепа древнего, покрытого инеем великана Имира. Ветер больше не рычал на нас, но холодным дыханием со свистом погонял к северу и востоку по высоким серо-черным волнам, срывая белую пену с их рваных гребней ― мой отец по наитию держал на Альдейгьюборг, который славяне называют Старой Ладогой.

«Сохатый» скользил, вспенивая воду за кормой и спотыкаясь, когда зарывался носом, и волна, перехлестывая, заливала палубу ― все щели и уголки.

Это был славный корабль, наш «Сохатый». Не длинный корабль в том смысле, какой обычно вкладывают в это понятие, ― не драккар, дорогой военный челн шириною не больше четырех-пяти шагов, построенный, чтобы нести воинов и немного груза. Для дальнего плавания длинный корабль не годится, ибо людям нужна вода и пища, а деть их некуда, и приходится заходить в гавани, чтобы пополнить запасы.

Но «Сохатый» не был и толстопузым маленьким торговым кнорром из тех, что упорно бороздят самые черные моря, перевозя в трюмах тяжелые грузы.

Вот почему Эйнар сделал то, что сделал. Позже я это понял. Вигфус со своим маленьким кнорром должен был переждать бурю, прежде чем отправиться на север на поиски божьего камня, за которым, как он полагал, мы охотимся. У него было слишком много людей для столь малого судна, а таковое многолюдье смертельно опасно в бурю ― остойчивость кнорра зависит от правильного размещения груза, иначе он на плаву не удержится.

Старкад тоже вынужден был ждать, не желая рисковать своим дорогостоящим кораблем. Однако потом он мог пуститься в погоню ― на то и драккар, ― чтобы прибыть на место раньше любого из нас и прежде, чем запасы на корабле истощатся настолько, что его людей постигнут голод и жажда. И он узнает, куда идти ― от Ламбиссона, у которого нет другого выхода, кроме как набиться в союзники.

Поэтому Эйнар позвал Валкнута и Рерика и говорил с ними ― они то и дело качали головами, а он поджимал губы, ― а потом они разошлись, и Эйнар крикнул:

― Щиты и весла!

Что тут началось! Понимавшие, что должно произойти, казалось, были в не меньшем смущении, чем те, кто ничего не понял. Гуннар Рыжий протиснулся ко мне, вынул ломоть хлеба из кожаной сумы и, расщедрившись, протянул его мне и женщине. При свете дня она выглядела не лучше прежнего, и разума у нее как будто не прибавилось, но хлеб она сжевала с жадностью, что было хорошим знаком, хотя ее темные глаза были по-прежнему дикими и оловянно-тусклыми.

Гуннар повернулся, чтобы уйти, но я схватил его за рукав и спросил, что происходит.

― Мы драпаем, ― сказал он, ухмыльнувшись во весь рот, набитый полупрожеванным хлебом. ― Прямо по ветру.

Принесли щиты, отбили навершия и вместе с заклепками бережно сложили в сумы. Вставили весла. Это тоже показалось мне странным: я уже знал, что пытаться грести при такой волне ― безумие. Или мы попытаемся повернуть корабль к какой-то таинственной скрытой земле, которую мой отец обнаружил своим колдовским способом?

Потом щиты без наверший надели на весла, повернутые лопастями плашмя к воде. Щиты закрепили, и весла тоже, так, что ими невозможно было шевельнуть. Я никогда не видел и не слышал о таком; и, судя по всему, не я один. А кому было что-то известно, те не очень-то радовались.

Весла, одинаково закрепленные, торчали беспомощно, как смешные ножки диковинного насекомого.

― Поднять парус! ― прокричал Рерик.

Нет ― наверняка это ошибка, ― при таком-то ветре и волне? Мы рванем так, что перевернемся вверх тормашками, врежемся носом в волну и потопим корабль! Я наслышан о подобном ― у нас ведь нет киля для такого плавания.

Но мореходы бросились выполнять приказ. Рею подняли, большой парус ― намокший, даром что он пропитан овечьим салом и китовым жиром, ― захлопал, натянулся, взревел, как накормленная травой кобыла, и «Сохатый» подпрыгнул, точно бабенка, которую шлепнули по заду.

Несведущие разинули рты, кое-кто закричал от страха, но «Сохатый» задрожал и рванулся вперед, а весла служили ему килем, которого у него не было.

Отец подошел ко мне, глянул на парус, потом на рулевое весло, где стоял Скапти, засунув рукоять под мышку, ― рядом с ним на подхвате еще трое, на случай, коли придется повернуть.

― И ему это будет не под силу, ― хмыкнул отец. ― Мы бежим твердо, верно и быстро ― быстрее кого угодно. Драккар в такую погоду, при полном парусе, попросту перевернулся бы, да и слишком он велик, чтобы так идти ― мы вполовину короче и оснащены подходяще, потому и скатываемся по волне, прибавляя резвости.

Так оно и было, и все крепко держались, словно их вот-вот сдует. «Сохатый»... летел, взлетал по одной стороне волны и соскальзывал по другой, легко касался воды веслами ― легче и упоительнее чего бы то ни было, а ветер гудел в снастях из моржовой кожи, и, если перегнуться через борт, можно было увидеть ту часть покрытой коркой обшивки, обычно видна только при большом крене.

― А ну-ка не высовывай башку, задница! ― проорал Валкнут и, схватив меня за ремень, оттащил от борта, наградив затрещиной. Но я не чувствовал ничего, кроме восторга. Я был попросту пьян от этакой красоты.

Однажды, еще мальчишкой, я рискнул проскакать на лучшей и свирепейшей из лошадей Гудлейва, Аустри, названной так по имени одного из цвергов, сидящих по четырем углам неба. Без седла, без уздечки, без поводьев ― я вспрыгнул на нее и помчался. Грива хлестала меня по лицу, ветер выбивал слезы из глаз, но я чувствовал движение лошади своими бедрами и лодыжками, ощущал ее мощь и волю.

Красные рубцы на лице, исхлестанном гривой, разумеется, выдали. Гудлейв меня поколотил, но и сквозь слезы и сопли я продолжал ощущать восторг. В тот день «Сохатый» вновь одарил меня пьянящей радостью.

Постепенно привыкая к чуду, люди было расслабились, но Валкнут велел им следить за веслами, чтобы какое-нибудь, погрузившись слишком сильно в воду, не сломалось.

Я лежал рядом с тихо бормотавшей женщиной, чувствуя ее жар, глядя, как тряпица на верху мачты вздымается и падает, ходя длинными кругами, с подъемом и падением волны, слушал бесконечную череду повторяющихся звуков ― скрипит, потрескивая, мачта, когда ее пятка сдвигается в гнезде, шипит по-змеиному вода под килем, гортанно, точно арфа, гудят веревки на ветру.

К полудню выглянул водянистый глаз солнца, и все приободрились ― впервые за долгое время мы видели светило. Мартин-монах смотрел, как Иллуги Годи возносит благодарственную молитву, и его лицо было темным, как черная вода под килем. Эйнар смотрел на Мартина, поглаживая усы.

Потом Гуннар раздал кислое молоко, размокший в кашу хлеб да полчашки воды на брата. Бормотание тусклоглазой женщины прекратилось только на время, пока она ела, и даже это она делала равнодушно. Она исходила жаром, и я приложил ладонь к ее лбу ― липкий.

― Как она? ― осведомился Иллуги, внезапно появившись рядом со мной.

Я сказал, он проверил, хрюкнул, подошел к Эйнару и заговорил с ним. Тот кивнул, глянул на небо, потом позвал Рерика и что-то ему сказал. Мой отец провел рукой по спутанным редким волосам ― знак, который, как я знал теперь, говорил о смятении ― и подошел к борту.

Он долго рассматривал воду по обоим бортам корабля, смотрел на небо, щурился на слабое солнце, которое терялось в молочной дымке. Потом что-то сказал Эйнару, который кивнул и плотнее запахнулся в уже рваный мех Гудлейва.

Вода капала у меня с носа, а мы шли дальше, в ночь, словно земли, шхер, мелководья и вообще ничего, кроме моря, не существовало. Мы были на дороге китов.

Когда свет истончился, Эйнар жестом подозвал меня к себе и потихоньку велел Кетилю Вороне привести монаха. Вместе с Иллуги Годи мы сгрудились под маленьким перевернутым челноком, который больше всего годился для укрытия на корабле и который Эйнар, разумеется, объявил своим.

― Ну, монах, мы спаслись, и немалой ценой. Теперь объясни нам, почему тебя нельзя бросить за борт в жертву Одину! ― велел Эйнар Мартину.

Я не стал ничего говорить ― у меня было горько во рту. Платить пришлось Эйвинду, и он заплатил сполна, преданный человек, превыше всего ценивший клятву. А еще ― если уж надо было бросить монаха за борт, то в разгар бури, когда Тор и Эгир нуждались в жертвоприношении.

Мартин, мокрый, жалкий, озябший, с большим черным синяком на лице, втянул и проглотил сопли. Куда девался тот гладкий вежливый грамотей-ученый, который потчевал нас обедом, ― перед нами сидела мокрая крыса, сохранившая, как ей казалось, несколько острых зубок.

― Ты бы обращался со мной получше, Эйнар Черный, ― с горечью ответил монах. ― В конце концов я храню тайну о том, чего ты хочешь.

― Божий камень хранит эту тайну, ― холодно молвил Эйнар. ― Имея Иллуги, который умеет распознавать руны, и Орма, который читает по латыни, я думаю, мы в силах сами разгадать эту тайну. Укажи мне другую причину того, что твои ноги должны остаться сухими.

Мартин кисло глянул на меня и кивнул.

― А я-то гадал, откуда вы узнали про камень. Не думал, что какой-то мальчишка может обладать такими познаниями.

Он отметил меня, и, поняв это, я поежился. По моему мнению, Мартин казался слишком спокойным. И как я понял, Эйнара тоже это настораживало.

― Воистину, ― сказал Эйнар и кивнул Кетилю Вороне и еще другому дюжему парню, Снорри, у которого на лице имелась отметка богов почти тех же очертаний и на том же месте, что и синяк у монаха. Они схватили Мартина; монах вопил и сопротивлялся, но они затянули на его лодыжках крепкую веревку и подвесили на мачте. Пытаясь высвободиться, Мартин дергался, беспорядочно раскачивался и крутился.

Эйнар потянулся, зевнул, пустил ветры. Потом вынул маленький ножик, которого я раньше у него не видел, слишком маленький для боевого сакса, но и не едальный. Он схватил левую руку маленького монаха и отрезал палец у первого сустава. Брызнула кровь; монах взвыл. Эйнар осмотрел палец, потом небрежно швырнул его за борт.

― Это волшебный нож, ― сказал он, наклоняясь ближе к монаху. ― Он может отличить правду от лжи, и всякий раз, когда обнаруживает ложь, он отрезает палец, пока не отрежет все. Потом он берется за пальцы на ногах, пока не отрежет их все. Потом он возьмется за твой член и твои ятра...

― Пока не отрежет все! ― хором грянули знающие, хохоча во весь голос и хлопая себя по коленям.

― Именно так, ― сказал Эйнар без намека на улыбку.

― Снимите меня, снимите меня...

Он еле-еле лепетал, этот Мартин. Он обмочился ― от его штанов валил едкий пар ― и молил о забвении, но Белый Христос не дал ему забвения, ибо хорошо известно, что у человека, висящего вверх ногами, кровь приливает к голове и он не может потерять сознание. Монах умолял, обещал все на этом свете и, по личному знакомству с его богом, ― на том.

И рассказал все. Что сокровища Атли существуют. Что камень не имеет значения, а вот женщина имеет. Случилось, похоже, так: Мартин узнал, что некую христианскую реликвию, которую он искал, отвезли туда, где изначально стоял этот камень, и там перековали в часть сокровищ Атли, а именно ― в меч. И вот, узнав все это, он послал туда Вигфуса.

Меч стал частью дара Вельсунгов Атли, когда те узнали, что победить змея ― владыку степей с миндалевидными глазами ― можно только жертвой и хитростью. Это был великий дар ― мечи, серебро и жена из их рода, ведунья по имени Ильдико. Она и убила Атли в первую свадебную ночь.

Мартин, ища разгадку, послал Вигфуса, чтобы тот нашел кузницу или любое упоминание о мечах и копьях. Вигфус, который даже днем с огнем не способен был найти собственный зад, ничего, конечно, не отыскал, но схватил женщину, ныне дрожавшую и бредившую подле меня. А все потому, что местные язычники вроде бы относились к ней с большим уважением. Он надеялся добыть у нее нужные сведения.

Местные напали на Вигфуса, убили немало его людей и вынудили его бежать в Бирку с одной только женщиной.

Но Мартин понял, что за таинственный амулет она носит, а потом, вспомнив про святого Отмунда и его миссию, решил, что разгадка должна храниться в писаниях святого о кузнице, и послал нас в Стратклайд. Однако в пергаментах нашлось лишь упоминание о камне бога.

― Итак, ― проговорил Эйнар (кровь монаха капала на палубу, сопли текли ему в глаза), ― почему же ты боишься Ламбиссона, чей кошель ты опустошил? Ежели ты напал на след великого клада, разве он не должен быть доволен?

Впервые монах заколебался.

― Я... он... мы просто не поладили. В самом главном... Спустите меня. Меня вырвет.

― В самом главном?! ― рявкнул Эйнар, сузив глаза. Он протянул руку к искалеченной кисти, и монах взвыл.

― Нет, нет!.. Стой, стой... святыня. Это святыня...

― Вот чего хочет Синезубый, ― меня вдруг осенило. ― Эту христианскую штуку в ларце. Для того, чтобы с ее помощью обратить данов. Для того епископа, который надел раскаленную рукавицу.

Мартина стошнило, блевотина попала ему в нос и на волосы, он давился зеленой слизью, и Эйнар сообразил, что монах вполне может кончиться вот так, вися вверх ногами, и тогда он кивнул Снорри, а тот опустил Мартина на палубу. Его поливали морской водой, пока к нему не вернулось дыхание.

― Орм прав насчет ларца? ― спросил Эйнар.

Мартин, не в состоянии выдавить ни слова, кивнул, и его опять вырвало.

― Значит, ― продолжал Эйнар, ― Синезубый ничего не знает о сокровище Атли, но знает об этом божественном ларце, который почитают последователи Христа. Ты не сказал Ламбиссону, но потратил его денежки, чтобы припрятать ларчик... ― Он оглаживал усы и думал вслух. ― Что это за христианская святыня, которая всем так нужна? ― спросил он, пиная Мартина.

Монах залопотал, утер нос, выкашлял ответ:

― Копье... когда-то... им пронзили... бок нашему Господу... римляне...

― Вот оно что, ― задумчиво протянул Эйнар.

Иллуги Годи глубокомысленно кивнул.

― Его коснулась кровь бога, и это могущественная вещь.

― Перекованная в меч, ― заметил кто-то.

Все на корабле, как я понял, были зачарованы, ответы монаха повторялись во всеуслышание.

Меч. Сделанный из металла, к которому прикоснулся бог. Это вещь из саг, впитанных нами с материнским молоком. Существуют в мире великие вещи: серебряные клады, прекрасные лошади, красивые женщины. Но нет добычи лучше, чем заколдованный рунами меч.

― А женщина? Какое она имеет к этому отношение?

Мартин сплюнул и втянул в себя воздух. Он походил на крысу ― только что из выгребной ямы.

― Она одной крови с кузнецами, которые ковали этот меч. Она... знает, где он.

Никто не сморгнул, услышав это, хотя некоторые опасливо покосились на пленницу, потому как ведьма на борту ― к несчастью. Все к несчастью, подумал я.

― Знает ли о том Вигфус? ― спросил Эйнар.

Мартин, покачиваясь взад-вперед, обхватив покалеченную руку здоровой, заскулил и замотал головой.

― Но он знает о камне бога, ― заметил Кетиль Ворона. ― Он станет искать его, не ведая, что от камня не будет толку ― ни ему, ни нам, зато поиск поведет его в том же направлении, в каком движемся мы.

― Рунический меч, ― молвил Эйнар, не обратив внимания на слова Кетиля. ― Человек с таким мечом может стать конунгом над конунгами. ― Он огляделся и усмехнулся. ― Человек с таким мечом, да с горой серебра, да с такой дружиной, как Обетное Братство, может не бояться конунгов.

Тут все загикали, завопили, принялись колотить друг друга по плечам, по палубе, по чему ни попадя. Когда все успокоились, вернулись к своим делам или просто укрылись от ветра, Эйнар повернулся, и усмешка его растаяла, когда он увидел на моем лице гримасу, которую я по глупости не смог скрыть. Он даже отшатнулся.

― От такого лица скиснет молоко, ― заметил он раздраженно. ― А все радуются.

― Кроме Эйвинда, ― ответил я. ― Которого здесь нет.

Тут он понял, как понял и Иллуги Годи, который был достаточно близко, чтобы услышать и положить ладонь мне на руку.

― Эйвинд нарушил нашу клятву, ― проворчал Эйнар. ― Он с его проклятием Локи поставил всех нас в опасное положение своими поджогами.

― Клятва есть клятва. Та, которую я дал, не говорит, что глупость или проклятие ее отменяют и что за это убивают.

Иллуги Годи кивнул, и Эйнар это заметил. И разъярился еще пуще.

― А я думаю, ты не можешь забыть того, что тебе пришлось спустить штаны на улице, ― медленно сказал он. ― Мне кажется, твой дар должен малость повзрослеть, прежде чем он станет полезен. Ступай-ка лучше к этой девке.

Он уставился на меня, и я понял, что меня смертельно оскорбили и что я имею право на гнев. Но передо мною ― Эйнар, а я ― молокосос. И я сник. Я струсил под этим черно-стеклянным взглядом.

― Я позову, когда ты мне понадобишься, ― добавил он и вздернул голову, отпуская меня.

Я пошел, спотыкаясь ― ноги, как студень, ― и рухнул возле женщины. Я слышал, как Эйнар крикнул что-то Иллуги, а потом настала тишина ― только треск и скрип мачты, хруст подпорок и шипение воды под килем.

Потом ненадолго сошлись мой отец и Эйнар, и Мартина приволокли к ним. Было ясно: они решают, куда идти.

Парус спустили, щиты и весла убрали ― иначе невозможно было накренить корабль, ― потом его положили на борт, и «Сохатый» повернулся вкруг носа и лег на новый курс, и тогда весь корабль снова переоснастили и он вновь понесся вскачь.

Не было нужды спрашивать у отца, куда мы направляемся, потому что это было очевидно: к той самой кузнице, откуда увезли эту женщину. Она возвращалась домой.

Дождь лил. Женщина бормотала и закатывала глаза, а «Сохатый» спешил по дороге китов ― и уже все, все переменилось.



Прошло четыре дня, женщина горела в лихорадке, а Хринг снарядил бечеву, наживил на крючки обрывки цветной ткани и без всякой надежды пытался поймать рыбу.

Но, как мрачно заметил Нос Мешком, рыба должна быть летучей, чтобы угнаться за «Сохатым». Воду из кожаных мехов уже приходилось цедить через два слоя тонкого льна, чтобы избавиться от того, что в ней плавает.

А потом одно весло треснуло, резко щелкнув, и лопасть повернулась, упершись в волну. Осколки взлетели, толстый конец весла подпрыгнул, и щит ударился о скамьи. Кто-то взвыл ― щит сломал ему предплечье.

Колченог, стоявший на носу дозором, крикнул:

― Земля!

Отец выжидающе глянул на Эйнара, тот ответил сердитым взглядом и ничего не сказал. Тогда отец коротко выругался и прокричал:

― Щиты на борт! Парус спустить. Шевелись!

На миг мне показалось, что Эйнар набросится на отца, и я напрягся, готовясь к прыжку. Но тот только поерзал, словно приподнял задницу, чтобы выпустить ветры, а затем снова уселся, оглаживая усы и мрачно глядя на палубу.

«Сохатый» освобождался от скорости, как лед тает от соли. Казалось, мы вдруг закачались на волнах.

― Весла!

Окоченевшие, мокрые, мы зашевелились и заняли места на сундуках-скамьях. Я потащился вслед за всеми; нос «Сохатого» повернулся, медленно, медленно, и корабль начал валко подвигаться по волнам, раскачиваясь, как утонувшая свинья, ― все его изящество исчезло.

Мы проскользнули в укромный залив за низким седым мысом, поросшим пучками грубой травы, темно-желтой, как пшеница, ― ее шевелил ветер, и зеленое сквозило в красновато-коричневом и желтом. Водоросли и лишайники на камнях, усыпавших отмель из грубого мокрого песка, а дальше луговой мятлик уже выбрасывал стебли, и на купах ив и берез вспыхивала дымка зеленых весенних побегов. Две речушки текли рядом, чтобы слиться на обсохшей при отливе отмели в единое устье.

Мы зашлепали на берег, подтащив «Сохатого» чуть выше на песок ― насколько позволили дрожащие ноги и отлив. Пели птицы, и смолистый запах жизни витал повсюду. Когда появилось солнце, все приободрились; Нос Мешком опять начал слагать стихи, и Обетное Братство вернулось к прежней жизни.

Но уже все, все переменилось.

Были построены укрытия ― шалаши из упругих веток, покрытые грубым сукном, которое шло на починку рваных парусов.

Кое-кто отправился на охоту, заметив оленьи следы, повели ватагу Стейнтор и Нос Мешком, рыскавшие, точно гончие. Хринг и еще двое выкопали канавы в песчаной отмели, чтобы ловить рыбу, которую принесет прилив, а я побрел вдоль широкой излуки берега, собирая красные водоросли и ракушки, ― пока не заныла спина.

К ночи развели костры, и все набили животы. Охотники вернулись с мелкой дичью и дикой уткой, подстреленной влет Стейнтором; он твердил про удачу, а остальные с ним не соглашались. Нос Мешком, с другой стороны, промахнулся и ворчал по поводу потерянной стрелы.

Все принялись сушить одежду, и мне удалось закутать женщину в теплое в сухом шалаше, где ради нее развели отдельный костер ― Эйнар понимал, насколько она ценна. Мне на пару с Мартином поручили делать все, чтобы она выжила, ― и если что и говорило о гневе Эйнара, то именно это поручение.

Я обиделся меньше, чем думал. Заботиться о женщине было куда лучше, чем ломать спину на работе, на которую меня, конечно же, поставили бы: вместо Валкнута четыре часа вычерпывать воду из утробы «Сохатого».

А в этой женщине что-то было. Я раздел ее ― с помощью монаха, хотя толку от него было мало, потому как он заявил, что не может глядеть на нее, а это делу, по меньшей мере, не помогало.

В тусклом унылом свете роговой светильни ― оплывающей, потому что китовый жир в ней был слишком густым и старым ― тело женщины казалось белым, как брюхо рыбы, так что синяки и рубцы на коже особенно выделялись.

Иллуги Годи пришел с деревянным ведром холодной морской воды для примочек, всосал воздух сквозь зубы и грозно глянул на Мартина.

― Вигфус, ― грустно вздохнул монах, зажимая покалеченную руку под мышкой. ― Боюсь, он плохо с ней обращался.

Она лежала в лихорадке ― глаза распахнуты, но ничего не видят. Я смыл с нее уйму грязи, увидел выступающие скулы и полные зрелые губы и понял, что она красавица.

― Наверное, княжна, ― согласился Мартин, выжимая тряпку.

Снаружи донесся говор и взрывы хриплого смеха, что означало: люди довольны и расслабились. Мне хотелось быть с ними. Отец был там, и я понял ― меня как укололо, ― что я не пара ему ― или им всем. И наверное, никогда не буду.

― Я хочу есть, ― сказал я. ― Я присмотрю за ней, если ты принесешь еды.

Мартин вздрогнул и с трудом поднялся. Я словно наяву ощутил, как пульсирует обрубок его пальца, который следовало бы прижечь, чтобы не нагноился, не то гниение может распространиться, так что придется отнять кисть или даже всю руку. Я сказал монаху об этом, и он побледнел, то ли при мысли о том, что может потерять руку, то ли от осознания того, что придется прижечь ее раскаленным железом, не знаю. Наверное, от всего сразу.

Женщина зашевелилась на ложе из мягкого тростника, накрытого плащом, снова заговорила на своем языке, таком знакомом, что я почти понимал слова, но смысла уловить не мог. Она открыла глаза ― увидела меня, вздрогнула, ничего не сказала.

― Как ты себя чувствуешь?

Молчание.

― Я Орм, ― медленно произнес я, будто обращаясь к ребенку. ― Орм, ― повторил я, похлопав себя по груди. ― Ты? ― И я указал на нее.

Губы зашевелились, но ни звука не вышло. Болтала, болтала, насмешливо думаю я, а теперь вот ― ни звука.

Вернулся Мартин с двумя мисками похлебки, с хлебом, высушенным на костре и почти очищенным от плесени, а еще ― с кожаными чашами и такой же бутылкой.

Женщина увидела его и дико забилась. Я удерживал ее, твердил: «Тихо, тихо», но она, не отрывая от него дикого взгляда, брыкалась и пиналась, пока не замерла, истощив все силы.

― Оставь еду и ступай, ― сказал я, ― иначе она не успокоится, и пользы от этого не будет ни ей, ни Эйнару.

Услышав имя, монах побелел.

― Я ничего ей не сделал, ― проблеял он.

Однако оставил мне мою миску и кубок и ушел.

Я скармливал ей тушеное мясо маленькими кусочками, она их жадно глотала, казалось, не различая вкуса ― слишком была слаба, и я видел, как кусочки эти проталкиваются вниз по ее тонкому горлу.

― Хильд, ― произнесла она вдруг, когда я со всей осторожностью вытер мясной сок с ее губ; они казались такими полными, как я понял, потому что были разбиты и распухли.

― Хильд, ― повторил я и усмехнулся, довольный этим достижением.

Она тоже попыталась улыбнуться, но губы треснули, потекла кровь, и она вздрогнула. И вдруг словно окаменела.

― Тьма, ― сказала она, глядя на меня, хотя я понимал, что она меня вовсе не видит. ― Тьма. Одна. Тьма. Во тьме...

Глаза закатились, сверкнули белки, и она ушла обратно в свой бред. Но теперь я понял, что говорит она на каком-то гортанном наречии и я все-таки могу понять хотя бы одно слово из четырех ― то была какая-то разновидность языка финнов, а с ним меня познакомил Сигурд, другой воспитанник Гудлейва, прибывший из этой страны.

Слеза выдавилась, густая и дрожащая, из-под одного века и скатилась вниз по шее. Потом пришел Иллуги Годи с мазью, которую он приготовил для ее синяков и рубцов, и я рассказал ему, что произошло; он присел на пятки и задумался, поджав губы. Вошь ползла по его бороде, и он рассеянно поймал ее и раздавил, погруженный в свои мысли.

― Ну, узнает Эйнар хоть что-то об этой загадке, однако трудно сказать, какой от нее будет прок, ― сказал он. ― По крайней мере, он будет доволен тобою, парень.

― Но не я ― им, ― отозвался я, и он грустно кивнул.

― Да, он неправ. Эйвинд заслужил лучшего, а нарушить клятву ― дурное дело. Думаю, он тоже это понимает.

― Может быть, послание от ворона Одина предназначалось ему, ― предположил я, и Иллуги посмотрел на меня с опаской.

― Не по возрасту умен юнец, ― буркнул он и вышел, оставив мне свои мази.

В ту ночь мне снился белый медведь, от которого никак не удавалось сбежать ― черноглазый, он гонялся за мной по комнате, в окна бил ветер, метались какие-то копья и паруса, ― и наконец медведь уселся мне на грудь, обрушился страшной тяжестью...

Я проснулся. Что-то теплое и тяжелое навалилось на меня. Света в шалаше ― только от остывающего жара в костре. Я попытался сесть, но рука, длинная, белая и достаточно сильная, толкнула в грудину и заставила снова лечь.

Волосы висят дикими космами, скулы пылают в красном отсвете костра, глаза ясные и черные ― прямо как у Эйнара. Под глазами тени, и резкие складки словно вырезаны по сторонам красной щели рта. Сильная рука пригвоздила меня к ложу, синие вены вздувались под бледной кожей.

Зачарованный, я смотрю, как она, раскачиваясь, склоняется надо мной, пристально глядя мне в глаза.

― Орм, ― говорит она, а я не могу шевельнуться. ― Я знаю, чего ты ищешь. Я знаю, где эта кузница. Я ходила туда, но была слишком напугана, чтобы зайти внутрь. Потом... этот христианский пес схватил меня. Но я должна вернуться. Отвези меня обратно. Я должна найти дорогу во тьму... в темное место, где ― она.

И все кончилось. Всей тяжестью она рухнула на меня ― пустая скорлупа, ― с глухим стуком, но не выбила дух ― как раз напротив. Я обнял ее, обвил руками, голова ее лежала на моей груди, и молот Тора впивался ей в щеку.

Так я и уснул, обнимая ее, ― а утром оказалось, что спит она на своем ложе. И я подумал ― не приснилось ли мне это, но она проснулась и улыбнулась мне, ― и я увидел, что она едва старше меня.

А потом она заговорила.

Я принес ей овсяной каши и воды, а сам отправился к Эйнару и нашел его под навесом; он сидел, скрестив ноги, и приделывал навершие к своему щиту. И все прочие не маялись без дела; я заметил Хринга в челноке напротив устья ― он удил рыбу.

Я сел напротив Эйнара и стал ждать. Наконец он, вынув несколько заклепочных гвоздей изо рта под черным водопадом волос, соблаговолил взглянуть на меня.

― Эту женщину зовут Хильд, ― сказал я. ― Она финка, и ее деревня в двух днях хода по берегу. Ее отца звали Регин, и отца его отца, и так далее до незапамятных времен. Каждого кузнеца звали Регином, а название деревни ― Коксальми.

Черные глаза остановились на мне.

― Как ты понимаешь ее?

― Один из воспитанников Гудлейва был финном. Я достаточно научился у него.

Эйнар огладил усы и посмотрел в сторону шалаша.

― Что в этой финке такого особенного?

― Ее почитают потому, что в ней течет кровь древних кузнецов, ― продолжал я. ― Теперь там нет кузнецов, не было много лет. Последний сделал меч для Атли, так она говорит, и никто, кроме нее, не знает дорогу в кузницу. Кажется, все люди с ее кровью это знают, но тут мне не все понятно. Ей тоже, я думаю. Это не та тайна, которую передают, просто что-то такое, что... просто есть.

― Почему кузница так важна? И причем тут она?

Я кивнул, ожидая этого вопроса.

― Монах узнал, что волшебное копье Христа, которое он ищет, было когда-то отправлено туда, и послал Вигфуса выяснить, по-прежнему ли его там укрывают, и если да, то добыть его. Потерпев неудачу, Вигфус попытался схватить Хильд, увидев, как ее почитают жители деревни; он надеялся, что они отдадут копье в обмен на ее жизнь. Она побежала ― я так думаю, в ту кузницу... ― Я замолчал, потому что на этом рассказ Хильд утратил связность.

― И?

Я пожал плечами.

― Что-то там произошло. Что-то такое, что привело ее в лапы Вигфуса, ― но это что-то до сих пор мучит ее в снах.

― Призрак? ― спросил Эйнар.

Я кивнул. Беспокойный дух мертвого иногда вторгается в тело другого человека, либо бродит вокруг в своем прежнем облике до тех пор, пока не исполнится то необыкновенное, что ему потребно. Все это знают.

― Она говорит, что должна вернуться в кузницу. Я не знаю почему. Но, судя по всему, если она вернется туда, то узнает, где теперь лежит меч Атли. А с ним и клад.

Эйнар огладил усы. Я заметил, что он побрил щеки, и волосы у него вымыты и тщательно расчесаны гребнем. От этого я только сильнее ощутил собственную грязь.

― Интересно, ― протянул он задумчиво. ― Вигфус далеко позади, и выберет он неправильный курс на камень бога, совершенно для него бесполезный. Старкад знает деревню только по названию и ищет святыню Христа, которой в прежнем виде больше не существует.

― Стало быть, если мы сумеем попасть в эту кузницу, а женщина действительно знает, где лежит клад... ― добавил я.

― Мы можем обогнать их всех, ― закончил Эйнар. Он вставил заклепку и кивнул мне угрюмо. ― Ты хорошо поработал. Давай забудем наши нелады. У тебя, как любит напоминать мне Иллуги, старая голова на молодых плечах. ― Он прищурился. ― А плечи, как я погляжу, с прошлой осени стали куда шире.

Он встал, подошел к своему рундуку и, порывшись в нем, вернулся с длинной кольчугой. Я помнил ее ― кольчуга, снятая с мертвого предводителя того отряда, с которым мы бились после стычки в церкви святого Отмунда.

Эйнар бросил кольчугу ― я поймал ее на лету, и когда она скользнула в мои поднятые руки, от ее тяжести я даже пошатнулся, но она хорошо сидела на плечах, была удобна и свободна в поясе, а подпруга примет на себя остальную тяжесть.

Он кивнул.

― Возьми. Ты ее заработал.

Я поклонился ему, вспомнив, как люди кланялись Гудлейву, и это Эйнару понравилось. Я пристегнул меч на ремень и побрел обратно к кострам, одна рука на рукояти, топая сапогами в пятнах соли.

Викинги добродушно засвистели, послышались шутки, меня принялись хлопать по плечам, когда увидели кольчугу. Я заметил и завистливые взгляды тех, кто не отказался бы от такого подарка и кто наверняка подумал, что безбородый юнец его не заслуживает.

Мой отец был более горд, чем я, и дал совет, как с ней обращаться.

― Положи ее на день в бочку с тонким песком, ― посоветовал он, и все заулюлюкали, ― пусть прокалится как следует на этом проклятом богами берегу.

Но все время я думал, что не доверяю Эйнару, связан он клятвой или нет. А за костром я поймал свирепый желтоглазый взгляд Ульф-Агара, взгляд, полный неприкрытой ненависти.

Жизнь, подумал я, наклоняясь и выворачиваясь из кольчуги под громовый хохот товарищей, была проще, когда я лишь лазал по утесам за яйцами чаек.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Как говорят предания, налетчики всегда появляются из тумана. Даже наши собственные саги следовали этому правилу ― сколько в них ― упоминаний о кораблях с высокими носами, черными на фоне морской дымки, о кораблях, которые подкрадываются к ничего не подозревающему берегу, чтобы извергнуть вооруженных воинов, что вырастают из воды, точно зубы дракона.

Я узнал на собственном опыте: происходит так потому, что те, кто складывает предания, обычно не бывали в сече и слышали о ней от тех, кто никогда никуда не плавал. Монахи, проклятие истины.

А истина всегда меньше и мельче, чем побасенка. Мы пришли в место, называемое Кьяртансфьорд, из тумана густого, как каша, скользя по черной воде и двигаясь столь медленно, что любой старик мог бы перегнать нас вплавь.

Впереди, на протекающей лодке из ивняка, обтянутого тюленьей кожей, сидел Колченог с факелом ― пропитанными жиром обмотками на палке ― в руке. Я держал весло. Длинная веревка бежала обратно к носу «Сохатого», так что казалось, что мы тащим корабль за собой.

На самом деле мы проверяли, не таится ли в тумане какая-либо опасность ― риф или подводный утес. А веревка требовалась для того, чтобы самим не потеряться.

На носу «Сохатого» я различал отца, внимательно смотревшего на воду. Рядом с ним, закутавшись в мой длинный плащ с капюшоном, стояла Хильд, и именно ее нам следовало благодарить за то, что мы смогли найти эту рыбачью деревню и фьорд, который находился в устье какой-то речки, дальше к востоку и северу, чем нам хотелось бы быть, в сердце карельских земель.

Примерно в двадцати милях вверх по реке был ее дом ― поэтому она знала местность и вела нас, ибо даже мастерство моего отца не позволяло ориентироваться в таком тумане.

Мы крались, как боязливые овцы. Те, кто не сидел на веслах «Сохатого», вооружились и угрюмо помалкивали, потому как никто не знал, что нас ждет впереди.

― Корабль! ― вдруг крикнул Колченог и замахал факелом из стороны в сторону, давая «Сохатому» знак остановиться.

― Это кнорр, ― прибавил он мгновение спустя и посмотрел на меня, облизывая губы, сухие, как и мои, несмотря на туман и сырость. Мы выжидали, а вода была столь ровной и неподвижной, что мнилась покрытой льдом; наш челнок почти не поднимал ряби.

― Не Вигфус, ― сказал Колченог, в его голосе сквозило облегчение, ― но я не знаю, чей это корабль. Кроме него там только рыбачьи лодки.

Кнорр оказался принадлежащим Словаркану, торговцу из Альдейгьюборга. Несколько русов из Новгорода и Киева проживали с семьями в этих местах в устье Танаиса ― в местах, о которых я мечтал с тех самых пор, как услышал чьи-то слова о моем отце: мол, он с Танаиса.

В моих грезах наяву Танаис был рекой ― серебристой змеей, что скользит по земле преданий, богатой сокровищами и приключениями.

На деле же такой реки вовсе не существовало, это было общее название Волхова, Сяси, Мологи и всех прочих рек, волоков, стремнин и водопадов, что вели от Альдейгьюборга на севере к Киеву и далее, к Черному морю. По Танаису приходило стекло из Серкланда, из далеких катайских земель, узкогорлые бутылки с востока Каспия, расшитые кошели из степных просторов ― а раньше и серебро из-за пределов освоенного мира, из баснословных мест вроде Ташкента.

Как уныло поведал Словаркан, поняв, что мы не несем угрозы, поток серебра ныне иссяк. Святослав, великий князь Руси, напал на булгар и хазар и перекрыл торговые пути. Правда, мрачно добавил Словаркан, поговаривают еще, что вины Святослава в том нет, что прииски Серкланда и Ташкента попросту опустошены до самого дна.

«Маленькая» было для деревни слишком большим словом. Ее название ― Кьяртансфьорд ― было больше ее самой. То был рыбачий порт, шумный от кричащих чаек и белый от их помета. Большим в ней был только выстроенный из камня мол, где ныряли и кружились крачки. Галечный берег оплетали растянутые сети.

Эйнар, как я знал, вообще не стал бы здесь останавливаться, скорее воспользовался бы туманом, чтобы проскользнуть мимо в реку и подняться по ней без следа. Но нам нужны были еда, вода и эль. Нам нужно было время, чтобы высушиться, починить, восстановить, ― но лучшим, что мы могли найти в Кьяртансфьорде, был грубый жесткий хлеб, немного новых веревок, корабельные гвозди и вся рыба, которую мы смогли запасти, когда местные поняли, что мы пришли не для того, чтобы их ограбить.

Под конец они ограбили нас, что всегда бывает, когда Давшие Клятву пытаются торговать.

У Словаркана был груз мотыг, топоров, пил и лопат, утвари на каждый день, которая, похоже, была в большем спросе, чем экзотические бутылки с востока Каспия, ― но он также имел три дюжины тюков хорошей шерстяной ткани разных цветов. Поскольку у Эйнара было ведро серебра, обе стороны в охотку торговали, и утро прошло за взвешиванием, отрезанием и сортировкой резаного серебра, и оборванные Давшие Клятву уходили с тканями, чтобы попытаться восстановить самую худую свою одежонку.

Эйнар поначалу рвался плыть вверх по реке на другой день, когда кнорр Словаркана выскользнул на отливе, направляясь к югу. Он был убежден, что либо этот торговец встретит Старкада, либо драккар Старкада придет в любой момент.

Конечно, Вальгард и Рерик заметили, что «Сохатый» требует внимания и что если Эйнар пойдет вверх по реке, он окажется в загоне, как жертвенный баран. Лучше, сказали они, если «Сохатый» пойдет вдоль берега с минимумом команды. Починиться можно наспех ― гвозди расшатались, стойки мачты были потрепаны, ― а остальные покамест отыщут кузницу.

В тот день под навесами из шерстяной ткани ― никто не хотел оставаться в вонючих рыбачьих хижинах местных жителей, даже если дождь будет лить как из ведра ― случились два события, которые заставили Эйнара отослать «Сохатого».

Первое казалось довольно невинным. Колченог был человеком Одина ― в тот день я узнал почему, ― и очень набожным, почти так же глубоко, как Вальгард. Где бы мы ни высаживались, он делал столбик из камней и украшал его сильно потрепанными временем перьями ворона. Он специально хранил их для этой цели.

Были среди нас и последователи Христа ― Мартин-монах теперь посиживал с ними, ― и это никогда не создавало сложностей. Но этот монах-горностай знал, чего хочет, и именно тот день заставил Эйнара понять, какую он представляет опасность, а меня ― пожалеть, что я остановил свой меч над его тонзурованной головой.

Я сидел, вываривал кожаные полоски, чтобы они стали мягче, и обертывал их вокруг металлического обода своего щита, пока не затвердели. Потом я прибивал их на место гвоздями-заклепками, которые мне удалось раздобыть.

Я хотел сделать это со времени битвы у церкви Отмунда, когда меч мальчика отскочил рикошетом от обода с потоком искр. Бешеный отскок почти открыл мою щеку, так что я решил тогда подставить врагу под лезвие что-то, по чему можно ударить, а не отпрыгивать.

Хотя все равно это не помогло тому мальчику. Я вспомнил, как дождь наполнял его открытые глаза, и вздрогнул, и тогда Хильд спокойно положила руку мне на плечо. Она сидела позади, заплетая мои волосы, которые отросли и падали на глаза, когда я пытался работать над мечом.

Я почувствовал прикосновение и постарался не допустить, чтобы мое лицо вспыхнуло. Подмигивания и подначивания начались с первого же раза, когда она так повела себя ― починяя дырки в моем плаще, ― и мне захотелось, чтобы она ушла. С тех пор мне стало нравиться ее общество. Я был почти счастлив.

Мы любили улыбаться друг другу. Ее губы были по-прежнему потрескавшимися и распухшими. Она с удовольствием погружалась в работу ― можно ни о чем не задумываться. Но иногда... иногда ничто не помогало, ее глаза закатывались, и она уходила куда-то. Во тьму.

Вальгард сказал, что эти помрачения, должно быть, падучая. Он знал эту болезнь ― в деревушке по соседству с той, где он родился, был такой хворый, точнее, хворая ― девушка. Он сказал, что это болезнь, которая пришла от какого-то римского конунга, от того, который был таким великим, что все последующие римские конунги взяли его имя для своей славы.

― Она обычно падала, как срубленное дерево, ― вспоминал Вальгард. ― Потом билась, и рвалась, и пускала пену ртом, точно как человек, которого ― я как-то раз видел ― ударили мечом так, что голова раскололась и мозги потекли. Но она была целая. Ее семья привыкла к этому, и все они держали при себе полоски кожи, чтобы совать ей в рот, иначе она прокусила бы язык.

Но я вовсе не думал, что это падучая, ― а если и она, то не настолько сильная. Хильд не пускала пену ртом и не билась. Она просто съеживалась и скулила и словно уходила куда-то.

Я наслаждался, чувствуя ее своими волосами, покамест постукивал по щиту и краем глаза видел Колченога у его маленького столбика: он читал на память все сорок восемь имен Одина.

Хринг подошел к нему, постоял немного, а потом сказал:

― Мы считаем, что тебе следует снести ее, потому что это языческая обида добрым людям Христа.

Все, кто слышал, так удивились, что будто онемели. Я видел, что все из Обетного Братства, кто дал клятву Христу, примерно дюжина, стояли в сторонке, и Мартин-монах прятался у них за спинами. И еще я увидел, что монах и Эйнар смотрят друг на друга через галечник, сражаясь глазами так же жестоко, как два оленя в гоне, сцепившиеся рогами.

Колченог прекратил чтение и медленно повернулся к Хрингу, слега наклонившись в одну сторону, чтобы опереться на здоровую ногу.

― Только коснись, ― спокойно сказал он, ― и я оторву тебе голову и помочусь на твою шею.

― Ты ― хитрый язычник, ― не унимался Хринг, но споткнулся на этом слове, так что все, кто слушал, включая и Колченога, поняли, что это не его слово.

Эйнар поймал взгляд Иллуги Годи, слегка дернул головой, и Иллуги двинулся разнимать их, прежде чем ссора зайдет слишком далеко. Но он подоспел слишком поздно.

― Хитрый язычник, ― повторил Колченог и скривил губы. ― Ты даже не можешь выговорить это, задница ты этакая. Я слышу слова, но голос принадлежит тому маленькому говнецу, что прячется позади вас всех.

Хринг вспыхнул, потому что это была правда, и он понимал, что плохо бросил вызов. Смущение и неудача помутили его рассудок.

― Зато у него две здоровые ноги, ― сказал он.

На миг стало совсем тихо, все затаили дыхание. Имелось невысказанное правило, что никто не смеется над искалеченной конечностью Колченога. Даже Хринг понял, что зашел слишком далеко. Возможно, как и я, он считал, что малорослый Колченог не опасен.

Но когда словесная перепалка вдруг ударила его по ятрам, вышибив из нутра свистящий свирепый рык и внезапные слепящие слезы боли, до него, наверное, дошло, как он ошибался.

Корчась, он стиснул руки между ног и закричал сквозь сопли и слезы:

― Поединок!

Сказанного не взять обратно. Весть о том, что Колченог и Хринг будут драться, распространилась, и даже те, кто пошел на охоту, поспешили обратно.

Иллуги Годи, посоветовавшись с мрачноликим Эйнаром, измерил шагами нужное место, обвел его полосками материи и устроил все настолько по правилам, насколько было возможно при данных обстоятельствах. Потом появились Колченог и Хринг, голые до пояса, с непокрытыми головами и вооруженные мечом и щитом.

Смертный поединок довольно прост. Дерутся в замкнутом пространстве, без доспехов, одинаковым оружием. Если выставил одну ногу наружу ― ступил пяткой, как это называлось, ― ты проиграл. Если пролилась твоя кровь, ты проиграл. Если бежал, ты проиграл ― и тебя считали подлецом без чести. Единственным выходом было победить. Существовало гораздо больше церемоний и немного больше правил, но эти ― основа всего, что должен знать всякий, стоящий в этом квадрате.

Вид у Колченога был смешной ― белое тело с выступающими ребрами, тощее, как у старой курицы. Один из Давших Клятву, который никогда не видел, чтобы Колченог дрался, присвистнул. Хринг был сложен гораздо более мощно и вышел вперед, вертя мечом, чтобы разработать руку.

Но я увидел, что Колченог бормочет про себя, что голова у него дрожит, и почувствовал мурашки по всему телу.

Они вошли в огражденное пространство, и Иллуги Годи начал ритуал, очищая поединок, чтобы никакое наказание крови не легло на победителя со стороны друзей и семьи побежденного.

И все время Колченог бормотал, и голова у него тряслась. Маленькие пятнышки появились в уголках его рта, и я почти сразу подумал, что Хринг начал понимать ужасную правду того, какую ошибку он совершил.

Иллуги Годи вышел за пределы круга. Хринг смело ударил мечом по щиту и присел на корточки. Колченог постоял немного, потом все его тело дернулось, слюна вылетела изо рта, он закричал, щит перелетел на бок, и он приземлился на другой стороне круга.

Я никогда еще не видел берсерка, зато слыхал все рассказы ― что они меняют облик, оборачиваются медведями и что получили свое имя потому, что носят медвежьи шкуры, или что это на самом деле волчьи меха.

Некоторые говорят, что они жуют неведомые травы либо пьют отвары из коры, чтобы впасть в это состояние, но правда в том, что берсерк ― это изрыгающий пену безумец с мечом, человек, которому все равно ― жить или умереть, лишь бы только добраться до тебя и убить. И единственный способ одолеть такого ― отрубить ему ноги и надеяться, что он не станет ползти так же быстро, как ты можешь бежать.

Колченог качался, как тролль на колесах, быстрее, чем что-либо, что я когда-либо видел, вытянув шею и выставив подбородок. В этот миг я вспомнил о белом медведе со змеиной головой, когда тот ревел на меня, обрушив крышу.

Хринг был застигнут врасплох, ошарашен. У него не было и мгновения на то, чтобы изготовиться. Только вскрик, а потом тошнотворные хлюпающие звуки ― это Колченог, разбрасывая слюну, изрубил Хринга на кровавые куски мяса.

― Блядь... ― сказал кто-то.

Коль Рыбный Крючок, один из друзей Хринга, последователей Христа, шевельнулся, словно хотел оттащить Колченога в сторону, но Эйнар заорал:

― Стой! Если тебе дорога жизнь!..