Остальные бродили по полю, усеянному окоченевшими трупами. Сначала они пытались подбирать наиболее ценное снаряжение. Однако сама природа позаботилась о том, чтобы пресечь все попытки мародерства. Оружие и латы настолько крепко примерзли к мертвым телам, что снять их не представлялось никакой возможности.

— Это очень непростое дело, — заговорил маленький хазарин, смешивая очередную порцию корма для коня. — И я бы сказал, убыточное. Около половины животных гибнет в ходе занятий. Уж вы мне поверьте… Я сам разводил лошадей, знаю, о чем толкую. Только владельцы больших табунов — для которых гибель десятка скакунов ничего не значит — могут такое себе позволить… Прежде всего надо выбрать подходящего жеребца в возрасте семи-восьми лет. Более молодые животные не годятся, даже пробовать бесполезно.

Для начала надо приучить коня к большим нагрузкам. Для этого к седлу прикрепляется мешок с землей или песком. Он весит примерно столько же, сколько наш средний всадник. Затем постепенно, на протяжении восьми дней, нагрузка удваивается. Это будет приблизительный вес вашего всадника-северянина в полном боевом облачении. Нагрузка растет, а ежедневная норма коня, наоборот, сокращается. С каждым днем ты даешь все меньше еды и, главное, воды. И при этом конь должен проходить рысью и шагом не менее шести-семи миль в день.

Затем наступают следующие восемь дней, в течение которых ты мало-помалу снижаешь нагрузку (просто выбрасываешь песок из мешка), зато еще больше урезаешь ежедневный паек. Затем, когда мешок опустеет, ты два-три дня совсем не кормишь коня, а вместо того подтягиваешь подпругу.

— К тому времени, — вмешался Абрахам, — несчастный жеребец попросту сдохнет.

Он прислушивался к разговору, одновременно пытаясь высвободить чей-то труп из ледяных объятий степи.

— Если возьмешься обучать такого, как небесный конь, или одного из тех скакунов, на которых вы скакали у бека, то точно сдохнет, — согласился Морут. — Но не мой конь.

— А как зовут твоего замечательного жеребца? — раздался певучий голосок Олава, стоявшего в толпе северян.

И тут же получил от товарищей совет, который уже слышал прежде: никогда не давай имя тому, кого, возможно, завтра придется съесть.

— Остается только поблагодарить богов за то, что у меня есть имя, — пробурчал мальчик.

Морут медленно двигался посреди разбросанных трупов и обломков телег. Он продолжал с улыбкой говорить, и его тихий голос бальзамом изливался на израненную и изуродованную землю.

— Примерно на двадцатый день ты должен как следует погонять своего коня, а когда он вспотеет, окатить его с головы до хвоста ледяной водой. После чего надо привязать его к колышку в открытой степи и оставить спокойно пастись. На протяжении недели он будет отдыхать, а ты каждый день будешь понемногу удлинять веревку, на которой разгуливает жеребец. Пройдет семь-восемь дней, и все — можно считать, обучение закончено. Отвязывай коня и возвращай его обратно в табун.

Если животное выдержало такой урок, оно превращается в бесценное сокровище для своего хозяина. Такой конь незаменим в набегах и военных походах, поскольку способен без перерыва бежать несколько дней подряд и при этом довольствоваться всего ведром воды и двумя пригоршнями корма в день.

Морут любовно погладил мохнатую морду своего любимца. Глядя на маленького хазарина, я пообещал себе: коли выберемся живыми из нынешней передряги, приложу все усилия, чтобы заполучить его в гестерингские конюшни.

— Этим беднягам тоже не помешало бы обучение, — Хленни Бримили кивнул в сторону мертвецов. — Тогда, глядишь, остались бы живы.

— Обратили внимание, что нигде не видно трупов мужененавистниц? — заметил Рев. — Либо они не умирали вовсе, либо унесли своих мертвых с собой.

— И добыча валяется нетронутой, — добавил Гирт, и мы все посмотрели на схваченные морозом тела, облаченные в дорогие доспехи и шлемы.

— Возможно, будучи женщинами, эти самые амазонки не имеют вкуса к подобным вещам? — предположил Иона Асанес.

Квельдульв лишь откашлялся и сплюнул в ответ, что заставило Иону залиться краской. Никто не одернул Квельдульва, ибо всем было понятно, что Асанес сморозил глупость. Не в том дело, что амазонки не ценили доспехи, просто они берегли силы. Мы тоже не стали ничего снимать с мертвых и даже не попробовали похоронить их по-человечески. И не потому, что боялись или брезговали прикасаться к трупам. Да мы бы за милую душу поломали им руки-ноги и втиснули в могилы — если бы знали, что это действительно важно.

А так мы решили не тратить попусту силы. Я помню, как Онунд рассказывал тому же Асанесу, что если человека застигла в пути сильная пурга, он может залезть в убежище и проспать три дня. А затем благополучно проснуться и топать дальше. Но… При условии, что перед этим человек не был истощен. В противном случае ему не светит очнуться от трехдневного сна. Вот и получается, что главное — сберечь как можно больше сил. Да и какой смысл брать добычу, которую не сумеешь унести? Или же копать в мерзлом грунте неглубокие могилы, зная: сразу же следом за нами явятся волки и их раскопают?

Вот потому мы оставили все, как есть, и побрели вниз по каменистой осыпи, спускавшейся к замерзшему озеру, о котором рассказывал Морут. Озеро лежало в гигантской котловине, а посередине его торчал небольшой гладкий остров, напоминавший издали спину кита. Я добрел до этого острова и увидел на нем шесть брошенных повозок и подозрительное круглое отверстие.

Но еще до того мы обнаружили место, где люди Ламбиссона стесали склон котловины, дабы сделать его более пологим и стащить вниз эти самые повозки.

Мне понадобилось какое-то время, чтобы сообразить: я уже бывал здесь. Да-да, вот именно тут Финн и Коротышка Элдгрим вытащили меня из мутной, желто-коричневой жижи, в которой я тонул. Где-то там, на глубине, лежат вмерзшие в лед кости Кривошеего, Элдгрима Дылды, Сигвата и остальных побратимов, погибших при первом посещении гробницы Аттилы. Конечно, это то самое место! А не узнал я его потому, что очутились мы здесь в иное время года, да и зашли с другой стороны. Не говоря уж о том, что за минувшие семь лет местность могла изрядно измениться. И тут до меня дошло: мы добрались до клада, даже не воспользовавшись помощью рунного меча.

Мысль эта буквально уничтожила меня — убила и сравняла с землей. Проклятие! В поисках этого меча мы обшарили половину Серкланда. Люди гибли, сходили с ума… И все ради того, чтобы раздобыть треклятый меч с путеводными рунами. Я ведь и не надеялся без него отыскать гробницу. А теперь у меня такое чувство, что я мог бы встать посреди Великой Белой Степи, сто раз повернуться вокруг своей оси и дальше двинуться с закрытыми глазами. И все равно бы пришел сюда, ведомый рукой Одина… или призрака Хильд. Или, возможно, обоих.

Я посмотрел на Финна, и он улыбнулся мне потрескавшимися губами. Если ему и пришла в голову мысль о бесполезности рунного меча, то он никак ее не выразил. Просто вытер кровь с губ и произнес:

— Вот мы и снова здесь, юный Орм.

И я побрел через снежные торосы к замерзшему острову, а остальные последовали за мной. Что мы там увидели, я уже рассказывал — брошенные повозки и ведущее внутрь отверстие.

Потому что никакой это был не остров…

Мы стояли на крыше могильника Аттилы.



Там же, на острове, мы обнаружили и единственного живого человека из дружины Ламбиссона. Им оказался Хрольв Эриксон по кличке Фиск, то есть Рыба. Прозвище свое он получил за то, что однажды в шторм переплыл залив, держа в зубах конец каната. Другой конец был привязан к терпевшему бедствие драккару с командой на борту. Благополучно добравшись до берега, Хрольв закрепил канат и тем самым спас своих товарищей. Многие из нас знали Фиска и от души порадовались тому, что нашли его хоть и не вполне здоровым, но, по крайней мере, живым. Все-таки он был неплохим парнем, хоть по ошибке и очутился в стане наших врагов.

— Эх, надо было мне так и сидеть на берегу, — вздыхал Хрольв, пока Бьельви осматривал его, а затем копался в своих горшочках со всяческими мазями и притираниями. — Так нет же, понесло снова на корабль. Вот и попал сначала в Бирку, а оттуда — прямиком в эту беду.

— Напротив, тебе надо было держаться подальше от земли, — мрачно возразил Бьельви. — Плавал бы себе на драккаре, сохранил бы все пальцы на ногах… да и кончик носа не пришлось бы отрезать.

— Зато ты возлежишь на таком ложе, какому любой конунг позавидует, — вмешался Сигурд. — А нос — не та штука, о которой стоит жалеть.

Хрольв Фиск рассмеялся, ибо действительно лежал, закутанный в кучу тряпок и мехов, поверх целой кучи серебра. Этим добром, поднятым из гробницы Аттилы, были нагружены три телеги. При виде такого богатства у наших людей глаза на лоб полезли. Они кинулись рассматривать потемневшие от времени серебряные кувшины и чаши, перебирать пригоршни монет и с упоением занимались этим до тех пор, пока Добрыня с Сигурдом не отогнали их прочь от повозок.

Если верить Хрольву, выходило, что четыре дня назад Ламбиссон спустился в гробницу, да так там и остался. Впрочем, насчет четырех дней Фиск мог и напутать, поскольку сам признался, что с тех пор, как его сморила лихорадка, он то и дело впадал в забытье. Ламбиссон отправился под землю вместе со своими людьми, и вначале они исправно поднимали на поверхность ведра, наполненные серебром. Но три дня назад все прекратилось, и с тех пор оттуда ни слуху ни духу. То есть люди-то вернулись, а вот что с Ламбиссоном — непонятно.

— А как насчет Коротышки Элдгрима? — спросил я, пока стоявший рядом Бьельви натачивал свой лекарский ножик.

Хрольв опасливо покосился на его приготовления и нервно облизнул потрескавшиеся губы.

— Это такой маленький, что ли? А, ну да… Он же вроде был из ваших.

Фиск умолк, потряс головой и попытался было сплюнуть. Однако у него ничего не вышло: во рту пересохло — судя по всему, парень здорово дрейфил.

— Этот христианский священник здорово над ним издевался. Все пытался выведать какие-то подробности. Я видел, как его пытали огнем. Говорил: чтобы мозги прочистить.

Он бросил на меня взгляд и поспешно добавил:

— Мне это не нравилось, Орм. Я считал, что так нельзя.

— Но ничего не сделал, чтобы помешать! — напомнил я и со злорадным удовольствием увидел, как Хрольв поежился.

— Ну, и где сейчас Коротышка? — повторил я свой вопрос.

— Ушел, должно быть, — ответил Фиск. — Я его видел поблизости. Потом закрыл глаза, а когда открыл, его уже здесь не было.

— Так ты уверен, что он не спустился в подземелье?

Хрольв неопределенно махнул рукой.

— Кто его знает? Брондольв точно внизу. Так сказали люди, которые поднялись оттуда.

Он наконец-то набрал достаточно слюны, чтобы сплюнуть.

— Эти подонки сбежали. Рассказали, будто Ламбиссон совсем свихнулся, и они его бросили. Якобы это ваш Коротышка его проклял… Меня они тоже бросили, потому что я не мог идти. Представляешь, здоровые такие славяне, человек десять или больше, и никто не согласился меня нести. Сволочи, одно слово… Они слишком боялись этих чокнутых женщин, которые постоянно обстреливали нас из луков… Послушай, Орм, я сказал все, что знал. К чему этот нож?

— Чтобы тебя лечить, тупица! — рявкнул Бьельви. — Я, конечно, могу не трогать отмороженные места — оставить все, как есть. И тогда болезнь сожрет твое лицо и ноги…

Опустившись на колени, я заглянул в широкую круглую дыру, уходившую в глубь земли. Края отверстия были свободны от наносов ила. Очевидно, во время наводнения вода поднялась недостаточно высоко, чтобы закрыть вход в могильник. И кто-то об этом узнал. Эти люди пришли сюда и аккуратно сняли тяжелые плиты, которые прежде покрывали крышу гробницы. Я разглядел, что плиты лежат на хитро устроенной решетке из толстых расщепленных бревен. В таком безлесном месте, как это, подобные бревна сами по себе представляли немалую ценность. Они стоили не меньше того серебра, которое прятали под собой. А ведь их еще требовалось доставить сюда из далеких краев. Древесина была очень хорошей, даже минувшие пять столетий не источили ее. Я огляделся в поисках удаленных бревен и не обнаружил их в пределах видимости. Наверное, сожгли.

Теперь на этом участке зияла черная дыра, внутри которой виднелся кусок изогнутой каменной арки в три пяди толщиной. Из арок был составлен свод гробницы, выполненный в форме столь любимой гуннами юрты.

Вниз спускались две веревки. Одна из них — толстая, с навязанными узлами — очевидно, использовалась для спуска в могильник. Ко второй, более тонкой, было привязано кожаное ведро, в настоящий момент пустое. Из темной дыры тянуло могильным холодом.

— Обрати внимание: поблизости нет никаких инструментов, — сказал подошедший Добрыня.

Он вместе со мной заглянул в зияющую дыру и озабоченно покачал головой. За нашей спиной тихонько взвизгнул Хрольв: видать, Бьельви промахнулся и срезал слишком много плоти с его обмороженного носа.

— Мы осмотрели все повозки, — продолжал Добрыня. — Там куча серебра, обрывки конской упряжи, немного муки и сушеного мяса… но ничего, хоть отдаленно смахивающего на инструменты.

Настроение мое еще больше испортилось. Тот факт, что у людей Ламбиссона не обнаружилось инструментов, означал: отверстие в крыше проделали не они. А кто же тогда? Мне даже думать об этом не хотелось.

— Свои инструменты мы потеряли по дороге, — пояснил Хрольв, когда я вернулся к его повозке.

Торгунна стояла рядом, промокая кровь с обработанного носа Фиска. Боли он не чувствовал (поскольку Бьельви срезал уже отмершую плоть), а потому сиял, как начищенный горшок. По всему было видно, что он чрезвычайно рад нашему появлению. Враги не враги — все лучше, чем помирать в одиночестве на морозе. Друзья-то сбежали и оставили его на верную гибель.

— Вначале, когда только обнаружили дыру на крыше, мы посчитали это великой удачей, — рассказывал Фиск. — Но теперь я думаю, что чертовы мужененавистницы нарочно проделали ее и оставили для нас. Ну, вроде как наживку на крючке…

Он даже улыбнулся, чрезвычайно довольный собственной проницательностью.

А я снова бросил взгляд на зиявшее отверстие. Коротышка Элдгрим вполне мог находиться там, внизу. У меня сердце сжималось при мысли, что мой побратим либо мертв, либо потерянно бродит в темноте, безуспешно пытаясь понять, куда его занесло. Я знал, что лишь немногие из членов Обетного Братства разделяют мою тревогу. Они были настолько поглощены мыслями о богатой добыче, что не могли думать ни о чем другом. Увы, это касалось даже старых соратников… Я увидел, как Финн с улыбкой подкидывает на ладони блестящий кругляшок. Вот он в очередной раз перекатил его меж пальцев и поднял вверх со словами:

— Узнаешь, Убийца Медведя?

Это была монета — точь-в-точь такая же, какую я носил на кожаном шнурке под своим серком. Когда-то она висела на шее у Хильд — женщины, которая шесть лет назад привела нас к могильнику Аттилы. Она отыскала это место в степи без всяких карт и путеводных рун на рукояти меча. Теперь-то я понимал, каким образом ей удалось найти дорогу.

Я смотрел на монету, чей гибельный блеск действовал на меня завораживающе. Серебро Вельсунгов являлось частью сокровища дракона Фафнира, за которое он и принял смерть от рук храброго Сигурда. Вот он — проклятый дар, обещанный нам Одином. Я ощущал присутствие Хильд так же явственно, как если бы вокруг меня шарили невидимые холодные пальцы, вылезшие из подземелья.

У меня не вызывало сомнений, что это она, злобная ведьма, проделала дырку в крыше гробницы. Она вырвалась наружу, чтобы найти меня, мой меч и серебро, принадлежавшее ее далеким предкам. Хильд, как живая, стояла перед моими глазами — жуткий черный силуэт на фоне подземного полумрака. Я помнил, как она преследовала нас со сверкающим мечом в руках — точной копией того оружия, которым владею я сам. А посему меня не удивляет, что Ламбиссон бесследно сгинул в могильнике Аттилы. На мой взгляд, туда ему и дорога. Я бы с легким сердцем оставил Ламбиссона под землей… если бы не Коротышка Элдгрим.

Хотя нет, не совсем так. Если быть совсем честным, дело не только в пропавшем побратиме. Мне, конечно, нравился Коротышка, но ради него одного я не стал бы спускаться в мрачную утробу гробницы. Мною двигал страх, перевешивавший суеверный ужас перед безумной Хильд с волшебным мечом в руках.

В памяти вставали слова давнего обета: «Клянемся на кости, крови и железе». Вот оно — мною двигал страх нарушить клятву, данную перед лицом Одноглазого, сурового и коварного бога, который не преминет наказать отступника.

— Положи на место!

Звонкий детский голосок заставил меня круто развернуться. Я увидел, что юный Владимир стоит, уперев кулачки в бок, и гневно сверкает глазами на Финна.

— Никто не смеет прикасаться к моей добыче! Никто.

Улыбка медленно сползла с лица Финна. Он посмотрел на меня, затем снова перевел взгляд на маленького князя. Надо отдать должное побратиму: он сразу понял, откуда дует ветер. А посему не стал возражать. Просто несколько мгновений молча смотрел в глаза Владимиру. Затем пожал плечами и щелкнул заскорузлым ногтем своего большого пальца. Блестящая монетка взвилась вверх и, описав в воздухе дугу, шлепнулась на кучу серебра, складированного в одной из повозок.

Гнев на лице Владимира сменился детской гримаской. Он сердито стрельнул глазами в мою сторону, но тут подошел Добрыня и своим масляным голосом внес очередное предложение: надо бы всем впрячься в телеги и перетащить их на берег озера. Парочка удалилась: впереди шагал князь, дядька следовал за ним, выдерживая почтительное расстояние в два шага.

— Нам следует всех убить, — прорычал Финн, глядя им в спину.

Заглянув мне в глаза, он прочитал ответ: мы не можем этого сделать — даже если бы хотели. Нас слишком мало, чтобы справиться собственными силами. А на помощь со стороны рассчитывать не приходится.

— Кроме того, — добавил я вслух, — если мы убьем законного правителя Новгорода, сына Святослава, то в дальнейшем трудно будет рассчитывать на помощь богов Асгарда. Даже главные соперники Владимира — его братья, — и те откажутся вести с нами дела после подобного злодеяния.

После краткого раздумья Финн снова пожал плечами и, не сказав ни слова, зашагал прочь. Он на ходу ковырялся в зубах грязным ногтем и всем своим видом выражал неудовольствие. Было совершенно очевидно: Финн сознает мою правоту, но в решающий миг это вряд ли его удержит.

Тем временем на островке закипела работа. Обретенное серебро чудесным образом сгладило все противоречия, и мои побратимы вместе со славянами весело тянули и толкали по льду тяжело груженные повозки. Наверное, им казалось, будто они тащат свою добычу… Торгунна и Тордис занялись приготовлением ужина. Отгородившись от ветра высокими бортами повозок, они развели огонь и принялись кашеварить. Когда день плавно перетек в свинцовую зимнюю ночь, я обратил внимание, что Абрахама с Морутом нигде не видно.

Теперь, когда у нас появилась возможность устроиться с относительным уютом — по крайней мере у нас имелись дрова, а также запас муки и сушеного мяса, — былая общность, продиктованная холодом и голодом, быстро распалась. Дружинники развели собственный костер и уселись кружком вокруг него. Что касается юного князя и его двух незыблемых столпов, они устроились поодаль ото всех и о чем-то тихо шушукались. Я отметил, что маленький Олав не пошел к ним, а пристроился возле нашего огня. Уж не знаю, почему, но сей факт согревал мне душу.

Однако беспокойство за Коротышку Элдгрима не давало мне покоя. Я рвался поскорее спуститься вниз и одновременно боялся этого неизбежного действия. А посему, к стыду своему, должен признаться, что с благодарностью ухватился за доводы Финна, который заявил: мол, прежде должно как следует согреться и насытиться.

Итак, я сидел и посматривал в сторону Финна. Женщины разложили еду по мискам, и все приступили к трапезе. Я смотрел на своих побратимов, лихо таскающих куски из похлебки, и размышлял о странностях человеческой натуры. Вокруг нас все так же свирепствовала зима, грозя превратить наши носы в черные обмороженные обрубки. Мы по-прежнему находились посреди заснеженной степи, отгородившись от нее лишь ненадежными вадмалевыми стенками, и жевали старую волокнистую конину. И вот поди ж ты! Люди выглядели сытыми и довольными, как домашние коты.

Впрочем, не все лучились довольством.

— Эти славянские придурки чересчур хитрожопые, — проворчал Финн, даже не потрудившись понизить голос.

Иона Асанес нахмурился и бросил озабоченный взгляд туда, где сидел юный Владимир.

— Этот мальчик — князь, — начал внушать Финну грек. — И сей факт возвышает его над остальными людьми — так же, как орел возвышается над воробьиной стаей. Ты не имеешь права так отзываться о законном новгородском правителе.

Финн сокрушенно покачал головой и принялся вдумчиво, не спеша, втирать жир в кожу лица (мы уже убедились в действенности этого средства против здешних морозов). Покончив с этим немаловажным занятием, Финн смерил Иону с ног до головы презрительным взором и заговорил:

— В своем Хольмгарде ты потратил немало времени на учебу. В результате выучился болтать на дюжине различных языков, умеешь читать-писать. Все это хорошо… Однако ты многое пропустил, юный Козленок. Для начала неплохо бы тебе усвоить, что орлы имеют дурную привычку таскать добычу у других птиц.

Щеки Асанеса вспыхнули от жаркого гнева. Юноша вскочил на ноги, и на какое-то краткое головокружительное мгновение у меня возникло опасение, что он сейчас набросится на Финна. Впрочем, подобное было немыслимо. Скорее уж Тор снизойдет до наших земных дел и огреет кого-нибудь по голове своим молотом…

Иона действительно сдержался, хотя я видел: далось ему это нелегко. Дрожа от негодования, он бросил в лицо Финну гневные слова:

— Орел — благородная птица. Именно по этой причине тебе никогда не бывать князем, Лошадиная Голова. В тебе слишком мало от орла…

Высказавшись, он опрометью бросился прочь. Финн задумчиво посмотрел ему вслед. Затем достал из-за уха — своего единственного сохранившегося уха — костяную иглу и принялся ковыряться в зубах.

— Этот мальчишка нравился мне гораздо больше, когда скакал по скалам и задавал по сотне вопросов в день, — проворчал он себе под нос. — А теперь он знает все ответы и мечется, словно ветер в кронах деревьев.

— И сына уму доверять не дерзай, — посоветовал Рыжий Ньяль и по привычке добавил: — Так моя бабка однажды сказала.

— Она, видать, была хорошо знакома с Козленком, — язвительно заметил Финн.

— Много ты понимаешь, Лошадиная Голова, — отмахнулся Рыжий Ньяль под всеобщий смех. — Сказано же, в тебе нет ничего от орла!

Игла сломалась в руках Финна. Он посмотрел на нее и грустно покачал головой.

— Что правда, то правда, — вздохнул побратим. — А вот в нашем маленьком греке, сдается мне, русский орел успел побывать.

И он бросил обломки иглы в огонь. В разговоре повисла неловкая пауза, во время которой люди невольно вспоминали все, что слышали о противоестественных склонностях греков. Я лишь рот разинул от удивления. Зато Торгунна вспыхнула, словно уголек в костре.

— Какая подлость! — воскликнула она. — То, что ты сказал, Финн Лошадиная Голова, недостойно ни тебя… ни Ионы с князем. Будь я мужчиной, клянусь, так наподдала бы тебе, что до конца жизни ты ел бы одну лишь кашку. По причине отсутствия зубов.

Финн и сам понимал, что зашел слишком далеко, но поворачивать назад было поздно. Что сказано, то сказано… Поэтому он молча сидел, сгорбившись под градом Торгунниных упреков и ковыряя трещины на костяшках пальцев — до тех пор, пока из них не выступила свежая кровь. Все остальные тоже примолкли: сосредоточенно жевали неподатливую конину и старались выкинуть из головы дурные мысли об Ионе Асанесе. Хотя, уверен, многие в тот миг, как и я, вспоминали его необычную любовь к стихам, его нежную привязанность к умершему Паю… и многое другое, что было известно о распутстве славян и пагубной любви греков к юным мальчикам.

Тордис забрала у Финна пустую миску и сунула ему в руки одну из своих костяных иголок.

— Вот, возьми, — ровным голосом сказала она. — Прочисть свои зубы, Финн Лошадиная Голова. Если это и не сделает твои речи более приятными, то, по крайней мере заставит на некоторое время умолкнуть.

— Женщина, собака и старый орешник… — проворчал Финн, однако ж иголку принял и употребил по назначению.

Все знали эту старую поговорку и в уме завершили ее за Финна. Женщина, собака и старый орешник — чем больше их бьешь, тем лучше они становятся. Однако вслух произнести это не решился никто, даже старая бабка Рыжего Ньяля.

Громко фыркнув, Торгунна принялась собирать пустые миски, затем кинула снега в котел, чтобы растопить его и помыть грязную посуду.

— Маленький Олав, — внезапно сказала она, — если у тебя имеется подходящая история, сейчас самое время рассказать ее.

Ай да Торгунна! Я в очередной раз восхитился умом и проницательностью Квасировой жены. Все это время Воронья Кость неподвижно сидел, завернувшись в кучу мехов и не принимая участия в разговоре. Люди попросту забыли о его присутствии. А между тем мальчик этот был близким другом князя Владимира (равно как и грека Асанеса), и высказываться при нем следовало с осторожностью.

В ответ на обращение Торгунны он улыбнулся. Улыбка бледной тенью скользнула по синеватым губам и растаяла, так и не достигнув разноцветных глаз.

— Жил-был один орел, — с готовностью заговорил Воронья Кость, и я поспешил вскинуть руку в протестующем жесте.

У меня не было никакого желания выслушивать очередную притчу Олава. Я имел представление, каково их воздействие на слушателей: обычно истории эти вызывали у людей чувство недоумения и раздражения. Ну, как если бы пришлось наблюдать за дурной собакой, кусающей руку хозяина. В нашей компании и без того наметился серьезный разлад, не стоило усугублять дело ненужными спорами. Я так и сказал вслух, и Олав безразлично пожал своими костлявыми плечами. Ну, нет так нет…

— А я бы послушал, — раздался глухой голос из того угла, где прикорнул Квасир.

Темная повязка закрывала оба глаза побратима, ибо он жаловался, что пламя костра слишком яркое для его единственного глаза. Я был уверен, что ему наплевать на истории Олава, а настаивает он лишь в угоду жене. В душе я проклинал настырность Квасира. Но спорить мне не хотелось, и я кивком выразил свое согласие.

— Итак, жил на свете один орел, — снова заговорил мальчик. — Еще совсем молодой, только-только входил в силу… но был он гордым и тщеславным. История эта произошла в дальних краях (не спрашивайте меня, где именно) и очень-очень давно — так, что и не вспомнить, когда точно… Знаю только, что в те времена драконы предпочитали ходить по земле, а не прятаться со своим золотом в мрачных подземельях.

— О, если это история про золото, то я с удовольствием ее послушаю, — радостно воскликнул Финнлейт и тут же заработал тычок под бок от сидевшего рядом Оспака.

— Один такой дракон водил дружбу с нашим орлом, — продолжал Воронья Кость. — Во всяком случае, дракон с удовольствием проводил время в обществе орла и частенько приглашал его в свое скромное жилище. А поскольку дракон был гостеприимным хозяином, то орел с радостью принимал его приглашения. И дня не проходило, чтоб орел не наведывался в гости к своему другу дракону.

— Хейя! — отозвался Хаук. — Мне тоже довелось отведать гостеприимства дракона. Отличная штука!

И он отсалютовал мне деревянной кружкой так, будто это был наполненный медом пиршественный рог, а мы с ним сидели в уютном гестерингском жилище.

Остальные поддержали Хаука веселыми смешками. Не составляло большого труда увязать «дракона» с моим собственным именем — равно как и догадаться, кого описывал рассказчик под видом орла. Чертов мальчишка! Я почувствовал, как по спине у меня поползли мурашки. Судя по всему, это будет наихудшая история Вороньей Кости.

— И всякий раз, как орел покидал жилище дракона, он громко смеялся, — продолжал рассказывать Олав своим тонким, заунывным голосом. — Орел летел и думал, как ловко он устроился. Он-то регулярно наслаждался щедростью дракона, а тому никак не подняться в его поднебесное гнездо.

— Да, Орм, похоже, в тебе тоже маловато от орла, — хмыкнул Рыжий Ньяль.

Олав пропустил это замечание мимо ушей и неспешно продолжал свое повествование:

— Другие звери были свидетелями их ежедневных встреч, и между собой они частенько обсуждали себялюбие и неблагодарность орла. И решили они поговорить с драконом и раскрыть ему глаза на правду. На роль посланника избрали лягушку. Вернее, она сама вызвалась пойти к дракону. Совесть ее была чиста, ибо лягушки с орлами не поддерживали никаких отношений. А как можно поддерживать отношения с чудовищем, которое падает камнем с небес, похищает одного из ваших собратьев и утаскивает к себе на ужин?.. Короче, пришла лягушка к дракону и все ему рассказала. Но благородный дракон не поверил лягушке. Тогда она предложила: «Давай сделаем так. В следующий визит орла предложи ему принести тебе большой котел с крышкой. Якобы ты хочешь передать подарки его орлятам».

Дракон согласился, и орел не заставил себя долго упрашивать. Он притащил огромный котел и заранее радовался знатному пиру, который закатит для своих детенышей. Орел предупредил, что скоро вернется за подарками для детей, и улетел — по своему обыкновению посмеиваясь над другом-простофилей. Тогда лягушка скомандовала дракону: «Залезай внутрь котла. Я накрою тебя свежей пищей, и орел ничего не заподозрит».

— Не нравится мне эта лягушка, — проворчал Финн. — Уж больно хитрожопая!

— Не похоже, чтобы ты почистил свои зубы, Лошадиная Голова, — оборвала его Тордис, и Финн безропотно прикусил язык.

— Орел и впрямь скоро вернулся. Не увидев дракона, он подхватил тяжелый котел и полетел с ним в свое гнездо. Лягушка оказалась права: он ничего не заподозрил, летел и по привычке издевался над глупым драконом. Он разглагольствовал довольно громко, так что дракон мог слышать каждое слово. Нельзя сказать, чтоб это доставило ему удовольствие. Речи орла были грубыми и дерзкими — как и предупреждала лягушка. Дракон слушал и потихоньку закипал от злости, а к тому времени, когда они достигли жилища орла, он уже готов был на части разорвать своего неблагодарного друга.

Тем не менее, выбравшись из котла, дракон заговорил довольно вежливо. «Дружище-орел, — сказал он, — ты так часто прилетал ко мне в гости, что наверняка будешь рад оказать мне гостеприимство в своем гнезде».

Куда там! Орел понял, что его обвели вокруг пальца, и пришел в ярость.

«Я сдеру плоть с твоих костей!» — крикнул он и накинулся на дракона. Однако выполнить свою угрозу ему не удалось — лишь клюв обломал о твердую чешую дракона.

Опечалился дракон и сказал: «Ну что ж, теперь я вижу, чего стоит твоя дружба. Отнеси меня домой, и больше я не желаю с тобой знаться». Орел впился в него когтями (что нисколько не повредило дракону) и, поднявшись в воздух, прокричал: «Ну все, дракон, прощайся с жизнью! Сейчас я сброшу тебя на землю, и ты расшибешься в лепешку». Видя такое дело, дракон накрепко сомкнул собственные когти вокруг лапы орла.

— Глупый дракон! — в запале выкрикнул Онунд. — Надо было пыхнуть на орла огнем, да и спалить дотла!

Вот уж никто не ожидал такой вспышки от нашего молчаливого исландца. Раздались смешки, все принялись потешаться над ним. Горбун привычно втянул голову в плечи и снова умолк.

— Онунд прав, — поддержал его Финн. — Следовало поджарить этого мерзавца на месте. Скажи-ка, Воронья Кость, почему твой дракон не поступил таким образом?

— И что бы это ему дало? — возразил Олав. — Тогда бы он навечно застрял в орлином гнезде. Нет, Финн Лошадиная Голова, мой дракон поступил гораздо мудрее.

— Вот потому-то он и является ярлом… а ты, Финн, нет! — с ухмылкой добавил Гирт.

Теперь уж вся честная компания потешалась над Финном. Люди обрадовались возможности как-то разрядить обстановку. Они громко смеялись, хлопали себя по ляжкам и всячески проходились по адресу Финна. Тот же в ответ беззлобно отбрехивался, хмурясь и улыбаясь одновременно. Так продолжалось до тех пор, пока Квасир не призвал всех к порядку.

— Я попросил историю, — заявил он. — Так дайте же дослушать до конца!

Воронья Кость поблагодарил нежданного помощника легким кивком и продолжил свой рассказ:

— Орел попался в ловушку. Он пытался освободиться от железной хватки дракона: рвался и метался, краснел и бледнел от гнева. Сначала он требовал и угрожал, затем принялся умолять бывшего друга, чтобы тот отпустил его. «С радостью, — отвечал дракон, — но сперва доставь меня обратно домой».

Последние слова Олав прошамкал сквозь зубы, как если бы что-то мешало ему говорить. Все сразу же признали в этой пантомиме Финна с «римским костылем» во рту и разразились новой серией насмешливых возгласов и шлепков по коленям.

— Орел взлетел под самые облака, затем камнем упал вниз и проделал так несколько раз. Он резко менял направление полета и пытался стряхнуть с себя дракона. Все напрасно… В конце концов орел смирился с мыслью, что самостоятельно ему не освободиться, и послушно принес дракона к порогу его дома.

— Дружба — такая штука, которая требует вклада с обеих сторон, — изрек дракон на прощание. — Но поскольку ты, орел, этого не понимаешь, то нашей с тобой дружбе пришел конец. Не стану я впредь приглашать тебя в гости.

Дракон был очень разочарован. Он утратил доверие не только к орлу, но и ко всему белому свету. А посему спрятался под землей и залег на страже своих сокровищ.

— Вот и неправильно, — вмешался Рыжий Ньяль. — Лучше поделиться своим богатством, иначе все соседи будут желать твоей смерти…

Он не успел добавить привычную присказку про свою старую бабку, поскольку в нашем кругу появилось новое лицо. Никто не заметил, когда именно подошел Добрыня. Неизвестно, слышал ли он рассказ Олава, и если слышал, то как к нему отнесся. Сам Добрыня ничего не сказал, просто сделал мне знак отойти в сторону.

Я последовал за ним, мучимый дурными предчувствиями. За моей спиной раздавались смех и оживленные голоса: люди принялись обсуждать услышанную историю. Побратимы прекрасно поняли смысл притчи и горели желанием объяснить его остальным.

— Князь решил немедленно уходить в Белую Вежу, — тихо сообщил мне Добрыня, назвав Саркел привычным русским именем. — Мы заберем лошадей, чтобы тащить подводы с серебром. И еще одна лошадь понадобится для повозки с припасами. Князь надеется разжиться в Белой Веже новыми телегами с лошадьми и затем вернуться сюда. Абрахама и Морута я послал вперед, чтобы они разведали, как обстоят дела в крепости.

Я вынужден был признать правильность такого решения. Прежде чем ехать в Белую Вежу, требовалось разузнать, какой прием окажут юному князю местные жители. Со смертью Святослава многое изменилось. И не факт, что пограничная крепость — в недавнем прошлом принадлежавшая хазарам — сохранит верность сыновьям погибшего владыки. А если и сохранит, то, скорее уж, киевскому князю Ярополку, а не маленькому мальчику из далекого Новгорода…

Я высказал эти соображения Добрыне. Старый лис степенно кивнул в ответ и хитро усмехнулся:

— Я знаю степняков. Они будут верны тому, кто больше заплатит. И потом, как ни крути, Владимир все же Святославов сын. Защитники крепости побоятся с ним ссориться и дадут нам все, что запросим. Мы обновим наши припасы и возьмем столько лошадей, сколько потребуется для полновесного обоза. После этого вернемся сюда и загрузим телеги тем серебром, какое удастся поднять из гробницы Аттилы. Полагаю, к тому времени лед на реке уже вскроется. Так что мы сможем добраться до Меотийского озера на лодьях.

Ага, понятно — урвать кусок пожирнее и сразу же смыться. Такой тактики придерживались все морские разбойники, и, судя по всему, Добрыне удалось убедить племянника, что это наилучший образ действия. Собственно, кто бы спорил… Все равно мы не в состоянии вынести все содержимое гробницы. Да если честно, нам хватило бы и того, что уже есть. Но, к сожалению, тут возникает осложнение. После того как князь Владимир объявится в Белой Веже, месторасположение могильника Аттилы перестанет быть тайной. И от желающих поживиться за чужой счет не будет отбоя. Они слетятся на этот островок стаями стервятников, и тогда драка станет неизбежной.

Тем не менее я кивнул в знак согласия. Но добавил по возможности твердо:

— Не ранее, чем я отыщу Коротышку Элдгрима.

Добрыня неодобрительно покряхтел. Я понял, что он намеревался выйти с первыми рассветными лучами, и моя идея поисков побратима — который совершенно очевидно, с его точки зрения, был мертв — казалась ему пустой потерей времени. По правде говоря, я и сам так думал. И, уж тем более, меня не волновала судьба Брондольва Ламбиссона, затерявшегося где-то среди гор серебра. А мысль о жутком призраке Хильд, который, возможно, бродит в мрачном подземелье, вгоняла меня в откровенный ужас. Я готов был согласиться с Добрыней — плюнуть на все и с утра пораньше отправиться в Белую Вежу. Однако Коротышка Элдгрим и, пуще того, боязнь нарушить данный обет толкали меня под землю.

Добрыня размышлял совсем недолго, затем с улыбкой кивнул. Мы скрепили наш договор рукопожатием, и новгородец потопал обратно к своему маленькому орлу. Князь Владимир даже не обернулся в его сторону, он смеялся и оживленно беседовал с Сигурдом. Воронья Кость тоже успел перейти к их костру и теперь сидел рядом с дядькой. Там же маячил и Квельдульв, который мне очень не нравился.

И наш бывший Козленок, ныне Иона Асанес, который нравился мне все меньше.

16

Спустившись в подземелье, мы очутились в настоящем ледяном царстве. Здесь было так холодно, что, пожалуй, действительно пламя в костре замерзло бы — как некогда пообещал Финн. Только теперь нам представилась возможность в полной мере ощутить блистающую и необузданную мощь Великой Белой Зимы. По-моему, даже Финн ее прочувствовал, пока спускался вниз по веревке, зажав в зубах неизменный «римский костыль» и освещая себе путь при помощи смоляного факела.

Я дожидался побратима внизу с точно таким же факелом. В другой руке я сжимал свой рунный меч, ибо никакая сила не заставила бы меня спуститься в гробницу невооруженным. Отблески огня превращали заиндевевшие стены подземного зала в искрящиеся и сверкающие поверхности — мне невольно вспомнились солнечные блики на морских волнах. Наконец мы двинулись вперед, настороженные и готовые к чему угодно.

Я уже бывал здесь прежде. Финн же попал впервые и, судя по всему, был поражен. Не могу сказать, что он разинул рот от изумления… но челюсти его сами по себе разжались, и «римский костыль» упал на замерзший пол. Я невольно съежился, ожидая страшного грохота, усиленного множественным эхом. Но ничего подобного не произошло: это проклятое место поглощало не только свет, но и звуки. Финн заметил отсутствие «костыля», лишь когда попытался перевести дух.

Мы невольно оглянулись на длинную веревку с навязанными узлами, по которой спустились в подземелье. Она уходила вверх и упиралась в небольшой клочок светло-серого рассветного неба. Весь мир живых в настоящий момент свелся для нас к этому крохотному невыразительному клочку света. Здесь же, внизу, безраздельно властвовала смерть. Она ухмылялась нам с огромного серебряного трона, покрытого инеем, словно проказной коркой. Я помнил этот трон. Он внушал мне такой страх, что я едва заставил себя взглянуть в ту сторону.

То, что я там увидел, мне сильно не понравилось. Поверх выцветших, некогда роскошных парчовых одеяний лежала груда костей, увенчанная древним черепом. Аттила, повелитель гуннов, приветствовал нас зловещей ухмылкой.

— Это Эйнар? — с трудом выдохнул вопрос Финн.

Губы его дрожали и, подозреваю, не только от здешнего холода.

Я молча покачал головой, разглядывая еще одну кучу разрозненных костей, сваленных у подножья трона. Часть из них принадлежала несчастной Ильдико — дикарке, убившей Аттилу в их первую брачную ночь. Прошло пять столетий, а пожелтевшие кости — пястные и часть предплечья — по-прежнему свисали с ржавых оков. Насколько я знаю, девушку живьем приковали к трону, чтоб она навечно осталась со своим супругом.

В остальных костях я признал останки Эйнара Черного. Крупный череп с несколькими прядями тускло-черных волос — все, что осталось от роскошной гривы цвета воронового крыла — явно принадлежал нашему бывшему предводителю. Я кивком указал на него Финну, и тот, на всякий случай зачуравшись, шагнул вперед.

— Хейя, старый ярл, — прошептал он опасливо. — Как видишь, мы вернулись. Прими нас по-доброму.

Вот уж не стал бы я на это надеяться. Когда я в последний раз видел Эйнара, он сидел скрючившись на серебряном троне — там, где настиг его мой меч. Что касается останков Аттилы, то им вроде бы полагалось лежать на полу. Я сам видел, как его череп скатился с трона, когда безумная Хильд схватила один из чудесных мечей, покоившихся на коленях у вождя гуннов.

Тем не менее сейчас пожелтевшие от времени кости Аттилы снова лежали на троне — чья-то рука подняла их и заботливо водрузила повелителя на прежнее место. Зато Эйнар, пришлый самозванец, валялся у его ног, подобно мертвому псу. Здесь были и другие кости, очевидно, принадлежавшие нашим бывшим побратимам. Я осторожно перекатывал черепа и рассматривал их при свете факела. Ну, да, вот они: Кетиль Ворона, Иллуги и Сигтрюгг… Семь лет назад они пришли вместе с Эйнаром в подземную гробницу и вместе с ним остались здесь навечно.

Я назвал их всех поименно, и голос мой прозвучал тихо и глухо — словно пласт снега, упавший с крыши.

— А где же она, Убийца Медведя? — спросил Финн, засовывая свой «костыль» за голенище сапога. — Вот этот череп вроде поменьше остальных. Может, это Хильд?

Он взял в руки пожелтевший череп, зиявший пустыми глазницами и улыбавшийся оскаленными зубами. Я бросил взгляд на валявшуюся рядом руку в оковах и отрицательно покачал головой. Нет, это почти наверняка была Ильдико. Честно говоря, я даже не пытался отыскать останки Хильд, поскольку не верил в ее смерть. Что бы там Финн ни говорил, но кто-то должен был вернуть кости Аттилы на трон… А также разметать по полу останки наших побратимов, тем самым недвусмысленно выразив свое отношение к непрошеным гостям. Мне казалось маловероятным, чтобы все это проделал Ламбиссон или кто-либо из его людей.

Высказанные мною доводы заставили Финна крепко задуматься. И, судя по всему, размышления эти отнюдь не улучшили его настроения. Подняв факел над головой, Финн осветил темные глыбы, маячившие по сторонам, и узкие проходы между ними. Видно было, что он уже собирался спросить: а где же спрятано чертово серебро, из-за которого разгорелся весь сыр-бор… и тут вдруг до него дошло.

На лице Финна отразилось потрясение, когда он понял, что все эти черные горы и ЕСТЬ вожделенное серебро. Он судорожно вздохнул и упал на колени, не в силах осознать увиденного. Повсюду — справа и слева от нас — громоздились огромные кучи старого, почерневшего от времени серебра. Чего здесь только не было! Чаши и кувшины, винные кубки и подносы, маски и статуи… Большая часть изделий была украшена драгоценными камнями, которые тускло поблескивали в свете факелов. Все это валялось под ногами, наполовину погребенное под россыпью монет, браслетов и перстней.

В большом количестве присутствовали щиты, клинки и наконечники копий. Смятые обломки доспехов лежали вперемешку с узорчатыми блюдами, отделанными перламутром. Серебряные звери скалили золотые клыки, изящные птицы из слоновой кости таращили янтарные глаза, а миниатюрные танцовщицы изгибались на алебастровых постаментах.

Ближе всего к нам лежали: здоровенный рог тура, оправленный в серебро и яшму; серебряное ожерелье с порфировыми камнями; массивный серебряный кубок с двумя ручками и затейливым украшением из серпентина, а также маска с аметистовыми глазами, очевидно, снятая с античного шлема.

Я наблюдал, как Финн поочередно поднимает эти предметы и, подержав в руках, снова роняет на пол, словно не в силах удержать сокровища в онемевших пальцах. Затем он выдрал из скованной морозом кучи серебряное блюдо размером с доброе колесо. Он долго рассматривал сложный растительный орнамент: виноградные грозди чередовались с лилиями и пальмовыми листьями, меж листьев прятались крохотные птички с рубиновыми глазами — и все сливалось в бесконечном переплетении плодов и бутонов. Из блюда струйкой посыпались монеты, и этот маленький водопад наполнил подземелье серебряным звоном.

Я смотрел, как он стоит на коленях — мой гордый побратим, никогда и ни перед кем не преклонявший колен — и плечи его сотрясаются от сдерживаемых рыданий. Я не знал, отчего он плачет — от осознания безмерности свалившегося на нас богатства или же от мысли, что все наконец-то закончилось. Что многолетняя охота за сокровищами, которую вело Обетное Братство, в результате увенчалась успехом.

Возможно, он оплакивал погибших товарищей. А может, просто не мог поверить, что, несмотря на многочисленные трудности и лишения, мы все же дошли… Не знаю. Я не спросил, а Финн не сказал. Да он, пожалуй, и сам не знал, что скрывается за его слезами. Так или иначе, вид плачущего Финна стал для меня подлинным потрясением. У меня было такое чувство, будто небо над моей головой внезапно обрушилось.

Медленно тянулись минуты… Наконец Финн очнулся. Он благоговейно водрузил серебряное блюдо на прежнее место и, вытащив меч из ножен, воткнул его в кучу серебра. Затем склонил голову и, опершись на рукоять Годи, стал бормотать слова молитвы:

— Всеотец! Услышь слова благодарности, которые обращает к Тебе один из Твоих посвященных. Преданный Тебе воин пришел сюда, чтобы обратить речь к Тебе и к своим побратимам, которых уже нет в живых. Пусть донесутся до них мои слова: «Еще не сегодня, но уже скоро». Тебе же приношу я нашу благодарность и вслух называю Твои имена…

И Финн стал вслух перечислять эти холодные и мрачные имена, одно за другим. Странно, но я не ощущал никакого священного трепета. Наверное, мне следовало проявить больше благочестия, как-никак я был годи для моих хирдманнов… Но я уже имел опыт общения с Одноглазым и не испытывал потребности благодарить его. Да, он привел нас сюда. Но мы заплатили дорогую цену… и заплатим еще. В этом я почти не сомневался. Поэтому я не стал вслушиваться в молитву Финна, а воспользовался мгновением, чтобы оглядеться по сторонам. Краем глаза я заметил нагромождение каких-то бревен и осторожно — чтобы не поскользнуться на обледеневших каменных плитах — двинулся туда.

Это оказался заваленный вход в наш туннель. Тот самый, по которому мы попали в гробницу семь лет назад, когда впервые пришли сюда с нашим предводителем Эйнаром Черным. Я вспомнил, как, стоя на этом месте, Иллуги Годи взывал к богам и молил, чтобы те помогли нам удержаться против черного призрака, в которого превратилась Хильд. Увы, боги остались глухи к его молитвам, и ответом Иллуги был лишь плеск воды, поступавшей в могильник.

Словно наяву, увидел я, как отчаянно барахтаюсь в глинистой жиже, пытаясь пробиться сквозь туннель. А по пятам за мной гонится обезумевшая Хильд. Помню, как она размахивала мечом, все круша на своем пути в страстном желании добраться до меня. Какой-то из ее ударов обрушил опоры туннеля. Земля просела, навсегда похоронив под собой Хильд и запечатав вход в могильник. Так что я был неправ, когда решил, будто образовавшееся озеро полностью затопило гробницу. Действительно, дождевой поток хлынул в балку — как и было задумано, как всегда происходило в сезон дождей, — но внутрь кургана просочилась лишь малая толика.

Торчавшие из стены бревна как раз и были теми опорами, которые обрушила Хильд. Я положил ладонь на промерзшую древесину, но ничего не почувствовал, кроме адского холода. Если Хильд тогда и впрямь погибла, тело ее должно лежать совсем близко — в каких-нибудь футах или даже дюймах от того места, где я сейчас стоял. Я вновь прикоснулся к стене, ощутил ее стальную неподатливость и понял, что не сумею преодолеть этих дюймов. Никогда мне не докопаться до правды. Проклятая Хильд так и не выдаст мне своей тайны.

— Вавуд и Хрофтатюр, Вератюр и Гаут, — произнес Финн заключительные слова и умолк.

Затем поднялся на ноги, опираясь на свой Годи. Двигался он тяжело, по-стариковски.

— Клянусь молотом Тора! — вымолвил Финн, качая головой. — Нет, ты только погляди на это!

Я подышал на пальцы, чтобы хоть немного согреть их. Затем мягким движением положил руку на плечо побратима. Он вздрогнул, словно очнувшись от дивного сна.

— Орм, мальчик мой! — воскликнул Финн, подымая с земли факел и сжимая в руке Годи. — Теперь я, по крайней мере, могу сказать: я был там и сам это видел.

Я заглянул ему в глаза и уловил в них лихорадочный блеск.

— Да, я видел это, — повторил Финн, надувая щеки. — Все серебро мира! И теперь все знаю. Именно так, мальчик: я все знаю.

Мы медленно двинулись в обход огромного зала, заваленного сокровищами. Идти приходилось по узким извилистым проходам, напоминавшим крутые балки. В неверном свете чадящих факелов наши фигуры отбрасывали причудливые тени. Нам с Финном и так было не по себе, а тут еще череп Аттилы нагонял жути. Казалось, будто своими пустыми черными глазницами он наблюдает за всеми нашими передвижениями.

Мы наткнулись на Ламбиссона в одном из ближайших темных переходов. Вернее, это он на нас наткнулся — выполз на четвереньках из какого-то дальнего угла, очевидно, привлеченный светом факелов. Подойдя поближе, мы увидели, что он восседает на куче серебра. В основном там было всякое мелкое барахло типа монет, колец и браслетов, которые можно сложить в ведро. Ламбиссон сидел неподвижно и чрезвычайно напоминал сумасшедшую лягушку, вскарабкавшуюся на камень.

— Брондольв! — позвал я, осторожно приближаясь к нему.

Ламбиссон сидел в тени, и мы понятия не имели, что он держит в руках (если вообще держит). Еще больше меня интересовало, куда он подевал нашего побратима Коротышку Элдгрима. Я намеревался поговорить с Ламбиссоном, но сделать это с осторожностью. Посему я предусмотрительно остановился на расстоянии среднего броска — так, чтобы, в случае чего, он не мог достать меня своим мечом.

— Ты, должно быть, Орм Убийца Медведя, — донесся до меня его шепот, призрачный, словно невидимая нить Норн.

Финн тоже подошел и встал за моей спиной. В свете двух факелов мы смогли получше разглядеть нашего собеседника.

От былого Ламбиссона мало что осталось. Белый ворон постарался на славу, выстудив мозг этого человека и превратив его в бесплодную пустыню. Попутно он сожрал большую часть плоти Ламбиссона, так что одежда болталась на нем, подобно рыболовным сетям, вывешенным на просушку. Этот истощенный безумец ничем не напоминал того хозяина Бирки — самодовольного и гладкого, словно тюлень, — которого я помнил по прошлым временам. Голод и болезнь высосали из него все жизненные соки. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять: человек этот уже наполовину мертв.

И, тем не менее, он судорожно сжимал в пригоршне никчемное серебро и даже сумел выдавить из себя едва слышный смешок (будто крылья бабочки затрепетали), когда обратился ко мне с такими словами:

— Твое лицо мне незнакомо. Не думаю, чтоб мы прежде встречались. Эйнара я помню, а тебя нет, Убийца Медведя. Не странно ли? Мы чужие люди, но хитроумные Норны так переплели наши судьбы, что мы стали ближе родных братьев. Я знаю тебя лучше, чем любую из своих женщин…

И снова из темноты донесся его тихий, шелестящий смех. Финн слегка посторонился, и я присел на корточки.

— Не вижу в этом ничего странного, — ответил я. — Так всегда было и будет. Норны прядут полотно, а нам остается только носить то, что выпадет.

— Боюсь, на сей раз они дали нам отравленную сорочку, — горько произнес Ламбиссон. Затем взгляд его метнулся к Финну, и он добавил с металлом в голосе: — Будет лучше, если твой товарищ останется там, где стоит.

Финн немедленно замер на месте. После секундного раздумья он тоже опустился на корточки, положив факел перед собой. Выглядело это так, будто трое старых друзей присели отдохнуть у костра.

— Я Финн Бардиссон из Скании, — произнес побратим с расстановкой. — И мне не важно, есть у тебя меч или нет. Если понадобится, я легко смогу убить тебя, Брондольв Ламбиссон. Будет лучше, если ты с самого начала усвоишь эту истину.

— Нам нужен Коротышка Элдгрим, — добавил я примирительным тоном. — Мы не хотим проливать ничью кровь. Фрейр свидетель, здесь ее и так немало пролито. Мы только хотим вернуть своего побратима.

Ламбиссон сделал какое-то движение. Мне показалось, что голова его безвольно поникла. Тем не менее рука с пригоршней серебра оставалась твердой.

— Ты разговариваешь, как друг, — прошипел этот живой мертвец. — Мы ведь никогда не были друзьями.

— Возможно, — согласился я. — Но нам нет нужды враждовать.

В наступившей тишине я считал удары сердца. Один, два… Затем снова раздался голос Ламбиссона:

— Как тебе нравится моя новая крепость, Убийца Медведя? Красивая, правда? Богатая…

Смех, которым Ламбиссон сопроводил свои слова, напомнил мне последний вздох, вырывающийся из груди умирающего.

— Мне казалось, достаточно богатая, чтобы воскресить мою любимую Бирку. Но я ошибался — это место мертво…

— Оставь его себе, — ответил я. — Мне нужен Коротышка. Отдай его мне, и мы уйдем. А ты сможешь преспокойно наполнить свои сапоги серебром. Никто тебе не помешает.

Ламбиссон подался вперед, и я четко увидел его обескровленное, изъеденное черными пятнами лицо. На потрескавшихся губах выступила кровь, однако в глазах застыло холодное, непреклонное выражение. Он медленно покачал головой.

— Так я и думал, — со вздохом сказал я. — Тогда вот тебе мое последнее предложение. Мы с Финном возвращаемся к той дырке в крыше и поднимаемся наверх. После этого ты отпускаешь Коротышку, и мы забираем его с собой. А ты можешь поступать, как тебе заблагорассудится: хочешь уходи, хочешь оставайся здесь.

— И вы вот так уйдете и бросите сокровища? — недоверчиво спросил Ламбиссон.

— А что толку в этих сокровищах? — пожал я плечами. — Ты не можешь их съесть, Брондольв, не можешь согреться с их помощью. Посмотри на себя… Ты сидишь здесь голодный, холодный и больной. Я не…

И тут он сделал попытку убить меня. Хитрая бестия! Ему удалось-таки усыпить мою бдительность. Пока я разглагольствовал, Ламбиссон собирался с силами и вот теперь, подобно черной молнии, метнулся в мою сторону. Я же опомнился, лишь когда услышал свист его меча. Как выяснилось, Брондольв был далеко не так изможден и болен, как могло показаться со стороны.

Перед глазами у меня мгновенно промелькнула картина из прошлого. Это было, словно вспышка: я увидел Кетиля Ворону, который в ужасе карабкается по груде звенящего серебра… Из живота у него вываливается клубок голубоватых внутренностей. А по пятам несется точно такой же стремительный сгусток черной тьмы. Только тогда это была безумная Хильд с рунным мечом в руках.

Воспоминание это едва не стоило мне жизни. Захваченный жутким видением, я замешкался. Мой собственный рунный меч лежал у меня на коленях, и, похоже, он опомнился раньше своего хозяина. Как живой, взметнулся он вверх и блокировал предательский удар.

Раздался такой грохот, будто молотом со всего размаху ударили по наковальне. Я признал этот характерный скрежет. Знаете, как стонет ломающаяся сталь? Так вот, это был тот самый звук… и я понял, что меч Ламбиссона сломался при столкновении с моим. А в следующий миг он налетел на меня, словно бешеный бык — вопя и размахивая рукоятью, из которой торчал зазубренный обломок лезвия.

Мы сцепились в единый клубок — рычащий, воющий и брыкающийся, — но все это длилось недолго, потому что борьба завершилась почти сразу. И завершилась она еще одним характерным звуком — треском и мокрым хлюпаньем, который производит тяжелый предмет, если его обрушить на человеческий череп.

Финн рывком поднял меня на ноги и прижал к своей груди. Я обнаружил, что весь перепачкан кровью и мозгами Ламбиссона, и бросил взгляд на своего недавнего противника. Он лежал ничком в быстро расплывающейся луже крови. На затылке у Брондольва зияла звездообразная дыра.

— Мы ведь только хотели забрать Коротышку Элдгрима, — пробормотал Финн, глядя на свой Годи, с которого стекала грязная красно-бурая жижа. — Зачем ему понадобилось…

Да уж, понадобилось. Дело в том, что Ламбиссон не мог с нами торговаться — у него не было Коротышки. И мы сами в том убедились, обойдя весь огромный могильник. Карабкались по обледеневшим кучам серебра, заглядывали в каждый темный уголок — и нигде не обнаружили следов нашего побратима. В конце концов мы снова вернулись на то место, где оставили Ламбиссона. Я перевернул тело на спину, мне хотелось заглянуть ему в глаза. Я слышал, что сколько бы человек при жизни ни лгал, перед смертью у него в глазах запечатлевается правда.

От голода и холода лицо Ламбиссона осунулось и как-то стянулось. Оно было иссиня-белым, как и у всех мертвецов, но схваченные морозом глаза отливали ярким металлическим блеском. Они казались двумя лужицами расплавленного серебра. Вот она — правда, которая запечатлелась в глазах Брондольва. Другое дело, что это была его правда, совершенно нам не нужная.

Финн диковато огляделся по сторонам. Взгляд его скользил по сверкающим стенам гробницы, по огромным горам серебра, громоздившимся слева и справа от нас. Затем он молча содрал со своей шеи амулет в виде валькнута и вложил его в коченеющие пальцы мертвеца. Этот жест меня безмерно удивил. Вообще-то это был мой амулет, а я не собирался приносить никакие дары Ламбиссону. По правде говоря, я бы даже засохшего дерьма для него пожалел. Я возмущенно заявил о том Финну, и побратим кивнул, соглашаясь.

— Я понимаю, Орм, — сказал он. — Но я не для него стараюсь. Это в знак того, что все окончилось. И вот что я тебе скажу, ярл. Наш маленький монах оказался прав: ни к чему все это. Мы преодолели столько испытаний… принесли такие жертвы. И ради чего? Нам пришлось бы навечно остаться под землей, Орм. Жить здесь и постоянно сражаться за эти проклятые сокровища. Убивать всякого, кто сюда сунется, а также всю его родню — женщин, детей… Не по душе мне это, Торговец. Да я бы отдал все серебро — и еще вдвое больше — за то, чтоб вернуть наших побратимов. Скапти, Колченога, Заячью Губу и всех остальных… И даже Эйнара, хоть ты со мной и не согласишься.

Покачивая головой, Финн поднялся на ноги. А я стоял, оглушенный его словами. Конечно же, мой побратим был прав. Мы могли бы наполнить серебром все ведра, завязать наши рубахи узлом и превратить их в мешки для сокровищ. Мы загрузили бы серебром все подводы. Но и тогда сокровищ остался бы непочатый край. После нас сюда приходили бы все новые и новые люди. Например, друзья Абрахама и Морута, а также друзья их друзей… Не говоря уж о родственниках и знакомых всех дружинников и наших побратимов. И каждый из них уносил бы часть сокровищ Аттилы. Ибо тайна этого места оказалась раскрытой.

Проклятый дар Одина. Я давно подозревал, что он не стоит тех жертв, которые нам пришлось принести. Я сказал об этом вслух, и Финн кивком подтвердил мою правоту. А затем сделал нечто совершенно неожиданное. Опустив руку на мое плечо, он посмотрел мне прямо в глаза и совершенно серьезно произнес:

— Ты был прав, когда не хотел сюда возвращаться. Нам следовало прислушаться к твоему слову, ярл.

Я почувствовал, как меня изнутри затопила жаркая волна стыда. Да, конечно, я возражал против похода в степь. Я окопался в своем гестерингском имении и сколько мог удерживал побратимов от этого безумства. Но все равно изрядная доля вины лежала именно на мне. Ведь кто, как не я, нацарапал проклятые руны на рукояти меча? Я же знал, что рано или поздно сломаюсь — не смогу противиться соблазну — и воспользуюсь этой подсказкой!

Мы уже намеревались двинуться в обратный путь, когда откуда-то издалека, из-за гор потемневшего серебра до нас донесся приглушенный зов. Высокий, тонкий голос выкликал мое имя. Голос принадлежал женщине, и я ощутил, как сердце мое сковало ужасом.

Хильд.

Мы с Финном переглянулись. Наверное, впервые я не увидел привычной насмешливой гримасы на лице побратима. Только кончик языка беззвучно шевельнулся меж пересохших, потрескавшихся губ.

— О-о-орм!

— Клянусь глазом Одина! — хриплым шепотом пробормотал Лошадиная Голова.

— Фи-и-инн!

— Ты слышал это? — спросил я тоже шепотом.

— Я одноухий, но не глухой, парень, — прорычал Финн в ответ.

Он приподнял факел над головой. В другой руке Финн сжимал свой Годи. Я видел, как напряглись мускулы у него на шее.

— Ну, что ж… Если эта дохлая сука явилась по наши души, — заявил он, — то я прятаться не стану.

Финн был известен своей безрассудной храбростью. Недаром же про него говорили, будто Лошадиная Голова не боится никого и ничего. Что касается меня, то должен со стыдом признаться: на меня навалился такой ужас, что я едва мог пошевелиться. Вот именно так — преодолевая невидимое сопротивление и отчаянно пытаясь унять противную дрожь в коленках — я двинулся вслед за побратимом. Путь мой лежал в обход гор серебра — туда, где тускло светился факел. Мне всего-то предстояло пройти два десятка шагов, но Один свидетель, прогулка эта показалась самой долгой в моей жизни.

Наконец в неверном свете зимнего дня, проникавшем сквозь отверстие в крыше, я разглядел впереди зловещую темную фигуру. Это и впрямь была женщина. Она стояла, держа факел высоко над головой и незряче вглядываясь в темноту подземелья. Словно гончая Хель, подумалось мне…

— Я здесь, сука проклятая! — взревел Финн (и если его голос чуток и дрогнул под конец, то все равно я восхищаюсь мужеством своего побратима; у меня самого горло так пересохло, что я не мог вымолвить ни слова).

— Это ты, Финн Бардиссон? — прокричала женщина. — Сделай три шага вперед, чтоб я могла тебя видеть. И если это действительно ты, то прекрати обзывать меня нехорошими словами.

Несколько мгновений мы стояли, растерянно хлопая глазами. Затем Финн хрюкнул, будто неожиданно схлопотал по морде, и завопил:

— Тордис! Клянусь волосатой задницей Одина, это же Тордис!

Должно быть, бедная Тордис никак не ожидала, что из темноты выскочат два мужика и начнут осыпать поцелуями ее растерянное лицо. Она и сама выглядела не менее напуганной и взволнованной, чем мы.

— Прочь! Прочь! — кричала она, задыхаясь и колотя нас, словно шелудивых псов. — Оставьте меня в покое!

— Хорошо, хорошо… Но, знаешь ли, мы ужасно рады тебя видеть! — смеялся Финн, снова кидаясь обнять ее.

Его обнаженный Годи со свистом промелькнул возле самого уха Тордис, и женщина в испуге отпрянула. Финн рассыпался в извинениях, одновременно пряча меч в ножны.

— Что ты здесь делаешь? — резко спросил я, чувствуя, как новая тревога холодными пальцами сжимает мне сердце.

— А… ну да, — спохватилась Тордис, натягивая на голову сбившийся плат (одна из кос выбилась из прически и теперь свисала на грудь). — Мне следовало сразу же вам объяснить, но вы… но я…

— Объясни сейчас, — потребовал я.

Но Тордис уже подталкивала нас к веревке, на ходу пересказывая новости.

Оказывается, сегодня поутру — пока мы бродили по мрачному подземелью — Владимир забрал все серебро и ушел вместе со своей дружиной. Наши парни хотели было им помешать, но Квасир получил от меня строгий наказ держать их в узде. Я действительно велел им сидеть тихо и дожидаться нашего возвращения. Поэтому побратимы позволили оттеснить себя на остров и молча стояли под нацеленными на них стрелами. Их мечи и топоры лежали поодаль, и когда эта маленькая славянская крыса сбежала, наши парни вернули себе оружие.

После этого Квасир последовал за князем. Он пошел пешком, поскольку лошадей у нас не осталось. Гизур остался командовать вместо него, и я сто раз проклял его за то, что он отпустил Квасира одного. Как выяснилось, не одного… Торгунна отправилась вслед за мужем. Остальные побратимы добрались до кургана, и Гизур отправил вниз Тордис — разыскать нас и обо всем сообщить. Тот факт, что он не спустился сам, должен был мне все объяснить. Однако я настолько кипел от ярости, что совсем ничего не соображал.

— Какого черта Квасир поперся за ними? — крикнул Финн, двигавшийся первым по веревке.

Стоявшая внизу Тордис, прокричала в ответ:

— Иона Асанес пропал — Квасир отправился на его поиски.

— А Торгунна? — прорычал я, довольно грубо подталкивая Тордис под зад, чтоб она скорее лезла по веревке. — Она-то о чем думала?

— Она пошла за Квасиром, — пропыхтела Тордис. — И, между прочим, следи за своими руками, ярл Орм. А то как бы тебе не пришлось жениться на мне…

— Прости, — пробормотал я и полез следом за Тордис.

Первым, кого я увидел наверху, был Гизур. Он протянул руку и помог выбраться наружу. Финн сидел неподалеку, в руках он держал лук Хаука Торопыги и последние шесть стрел. Остальные побратимы стояли вкруг, выставив стенку из поднятых щитов.

— И какого рожна она потащилась за Квасиром? — продолжал я допытываться.