С предвкушением размяв плечи, Аддаф ошарашенно поглядел налево и направо. Вокруг него валлийские лучники таращились, как нанятые задорого гасконские арбалетчики трусцой бегут вперед, тарахтя болтами, с губами, искривленными в презрительных улыбках. Уткнув свое оружие в землю, валлийские лучники с пренебрежением оперлись о него.

Сердце у Аддафа упало; угрюмая ненависть к англичанам для валлийцев была превыше чести, и хотя они и не переметнулись на другую сторону, но в дальнейшем участвовать не желали, платя непокорностью за бойню, учиненную над ними недавно.

Лучники стояли с непроницаемым видом, уперев одну роговую законцовку ненатянутых луков на подъем обутой ноги, стоящей в грязи, а вторую сжав в обеих руках и чуть наклонившись, нарочито не собираясь трогаться с места.

Как и остальные millinars, Бедейл орал и разъезжал взад-вперед, но именно Хейден Капитан и все остальные капитаны сотни убедили упрямившихся валлийцев под его командованием вступить в бой, пустив в ход комбинацию проклятий, едких насмешек над их отвагой и льстивых посулов первыми получить трофеи.

Это подстегнуло их к действию, и они двинулись вперед, зная, что каждый шаг приближает их к самому главному — ограблению трупов, когда сеча будет выиграна. И все же Аддаф слышал негромкое ворчание остальных валлийцев, чувствуя, как их взгляды прямо-таки прожигают ему спину.

Но главное дело для него и его товарищей сделал не Бедейл и даже не Хейден Капитан — сколько б они ни кричали и ни махали руками, — а Рис, Господин. Мид ап Мидвидд, как его прозвали — Прицел Прицелов, — и не без причины.

Он подвел их на сотню шагов, пока оставшиеся рыцари бесцельно маялись у частокола пик, размахивая оружием да время от времени пытаясь совершить выпад или ткнуть копьем — хотя большинство свои копья уже побросали. Завидев приближение валлийских лучников, они лихорадочно пришпорили коней или заковыляли прочь от шилтронов, словно от чумных, спеша оказаться подальше от тучи стрел, когда она упадет, ибо знали, что валлийцы с таким же наслаждением прикончат английского конника, как и врага.

Вражеских лучников больше не осталось, увидел Аддаф, выглядывая через плечи двух передних шеренг, — все рассеяны и порублены. Однако в кольцо пик все же проскользнул кто-то с арбалетом и сейчас обстреливал как раз тот участок строя, где стоял Аддаф, и злобный выхлест болтов очень ему не нравился.

Прицел Прицелов обращал на них внимание не более чем на грибной дождик, вышагивая вдоль рядов с поднятым луком, оценивая ветер и расстояние по зеленой и красной лентам, развевавшимся на конце лука. Гасконские арбалетчики, взопревшие и сердитые из-за того, что приходится трудиться самим, взводили свое оружие, упирая его в живот, и давали редкие, разрозненные залпы, а валлийцы презрительно скалились над ними.

— Наложи!

Шелест длинных стрел, надвигаемых на витые тетивы.

— Натяни!

Циклопический скрип напряженного дерева, будто открывается тяжелая дверь.

— Стреляй!

Бог разорвал небеса, как дешевое полотно, и в пикейном кольце поднялся крик. Настоящее смертоубийство началось.

* * *

Будто кто-то пнул циклопическое осиное гнездо, и к ним устремилась безумная черная жужжащая масса. Окрик раздался, как только выпустили стрелы, и Хэл увидел, как отрок рядом с ним обратил свое млечно-белое лицо к небу, высматривая их.

— Пригнись, Тэм, твою задницу, — прошипел его сосед, и мальчишка увидел, что все остальные, сгорбившись, уставились в землю, словно пытаясь взглядом пробурить дыры в залитой кровью грязи. Владельцы стальных шлемов съежились, словно в чаянии уместиться в них целиком, а обладатели кожаных или вовсе никаких безотчетно прикрыли головы руками; пики гремели, перестукиваясь, как камыши на ветру. Хэл подобрался, кожа покрылась мурашками, будто стараясь натянуться потуже перед ударом.

Осы жужжали и свистели. Тэму пришло в голову, что звук такой же, как у гравия, который он швырял о стену мазанки Агнес, когда пытался ночью выманить ее на улицу. Но вместо того, вспомнил он, вылетел ейный папаша и велел ему проваливать…

Выпрямившись, обернулся к Эрчи поблагодарить за добрый совет — Христе, угоди мне такая в глаз, напрочь изуродовала бы мою красу, хотел было сказать — и тут увидел перья, нелепо торчащие сбоку на шее Эрчи, будто малая птаха. А потом сообразил: это все, что осталось на виду от древка длиной в добрый ярд с металлическим наконечником, вошедшего в ключицу Эрчи и прошившего его коленопреклоненное, так и оставшееся стоять тело, — и взвыл.

Увидев, как зарыдал млечнолицый отрок, Хэл принялся похлопывать соседа по плечу, будто раненого пса. Ему хотелось сказать мальчонке, что его друг не страдал, что он наверняка мертв, потому что ни одному человеку не пережить того, что стрела учинила с его внутренностями. Но подумал, что мальчонка и без того это знает.

Да и времени на разговоры не было, потому что второй шквал уже рушился на них, и три снаряда взрыли дерн у его ног. Человек перед ним покачнулся под низкий колокольный звон попадания по стальному нагруднику, и стрела переломилась. Но человек все равно рухнул, будто огретый булавой вол, сипя и хлопая ртом, как рыба, из-за спавшихся от удара легких. Их стрелы убивают, даже не войдя в тело, увидел Хэл, борясь с всколыхнувшейся в душе паникой, и эта мысль пришла в голову не ему одному.

— Они расстреляют нас во прах, — гаркнул Уоллес, — коли мы останемся здесь, абы дозволить сие. Пора уходить, парни. Ступайте ныне, разом! К лесу. Ныне, шаг! Шаг! Шаг!

К лесу. Короткая прогулка по останкам мертвых лошадей, стонущим раненым и окровавленным трупам. До опушки всего-то пять минут ходу, подумал Хэл, если только не находишься в нескладном кольце людей, пытающихся двигаться в одном направлении и поддерживать подобие формы. Тридцать минут, если повезет, скорбно подумал он; чуть дольше, и уже никакого проку.

Осы прилетели снова, жаля свирепо и зло. Люди кричали, визжали и валились, наталкиваясь на соседей, с проклятиями отталкивавших их. Медлительно, как исполинский издыхающий слизняк, шилтрон рывками тащился к опушке, оставляя склизкий кровавый след из убитых и раненых.

* * *

— Надобен Уоллес, государи мои, — проскрежетал Эдуард, слушая бреньканье тетив и визг стрел усердных лучников. Прямо музыка, думал он. Песнь битвы, как речитатив монахов — песнь церкви.

— Надобен Огр, — повторил он, и граф Линкольнский, забрызганный грязью и кровью, улыбнувшись, отдал ему салют мечом и захлопнул свое новое свинорылое забрало.

— Жестокий Ирод, — рявкнул он приглушенно, с металлическим отзвуком, — более растленный, нежели Нерон. Он будет повержен к стопам Вашего Величества!

* * *

Хэл понимал, что рыцари кружат, как волки вокруг оленя, поджидая для наскока момент величайшей слабости — и уже скоро… Он не знал, как дела у других колец, но то, в котором находился он сам, превратилось в кошмар, липкий от пота, страха и крови умирающих.

Медленно растягивающееся кольцо приобрело форму яйца и приостановилось, чтобы ряды с одной стороны перестроились. Его порядки поредели; места в середине стало больше, так что теперь Хэл мог ходить, помогая пятящимся переступать трупы лошадей, еще стонущих людей, некоторые из которых умоляли взять их с собой, — но всех их извергали без милосердия.

Они ступали по чему-то сочившемуся мозгами, скользили по телесным жидкостям и чавкали по внутренностям, слышали последний пукающий выдох мертвых, наступая на них и находя в себе самих довольно дыхания лишь для того, чтобы пробормотать «Ave Maria, Gracia plena»…

Увидев меч, Хэл наклонился поднять его и уставился на незряче таращащиеся кровавые останки Макдаффа Файфского с громадной иссиня-черной дырой сбоку головы, будто взорвавшееся яйцо. Моргнул раз-другой; мысли закружились в голове: значит, Макдафф все-таки не сбежал и поплатился за это. Потом Уоллес вдруг опустился на колени, и ошеломленный Хэл на миг подумал, что в него попали. Стрелы, неустанно и стремительно выпускаемые искусными руками, взмывали стаями, как всполошенные скворцы с поля.

— Ах, смилуйся над ним Христос, — проговорил Хранитель, поднимаясь, и Хэл увидел окровавленное лицо и затоптанные, смешанные с грязью останки его кузена — Саймона, вспомнил Хэл, сладкоголосого певца.

— Не останавливайтесь! — гаркнул командир шеренги. — Уж недалече!

Достаточно далеко, подумал Хэл. Прошла целая вечность; опушка стала ближе, маняще близко, да не прикоснешься.

Песнопение заставило людей поднять залитые по́том лица с потрескавшимися губами, красные, как поротые зады, с тугими побелевшими морщинами страха вокруг губ и глаз.



Alma Redemptoris Mater, quae pervia caeli
Porta manes, et stella maris, succurre cadenti,
Surgere qui curat, populo: tu quae genuisti,
Natura mirante, tuum sanctum Genitorem…



Песнь катилась из торжествующих глоток слева, и все слышавшие понимали, что пикейное кольцо разорвано и погибло, что оба других шилтрона сломлены, люди с воплями бросились врассыпную, а их преследуют и истребляют, как разбежавшихся кур.

«Матерь-Кормилица Искупителя, охраняющая приветные врата небесные, Звезда путеводная, поспеши на помощь падшему народу, который жаждет подняться. Ты, родившая, к изумлению природы, собственного Святого Родителя…»

— Древлий Храмовник во гробе перевернется, — бросил Уоллес Хэлу, а потом поглядел налево и направо, на угрюмые лица вокруг, углядевшие хоругвь с черной полосой восторженно распевающих рыцарей Храма.

— Почему они так поступают? — жалобно спросил недоумевающий Хэл. Уоллес вплел в путаницу слипшейся от пота бороды полупрезрительную ухмылку.

— Потому что мы — единственные язычники, с коими им осталось сражаться, юный Хэл. Им потребно, абы мы маячили пред Богом и Папой, аки доказательство, же их существование не лишено цели.

Он ухмыльнулся шире, хищно оскалив зубы и взмахнув длинным мечом, покрытым свернувшейся кровью.

— Что ж, многое ломается при испытании, как поведает любой коваль, — добавил Хранитель, вскидывая подбородок и возвышая голос до бычьего рева. — Держись! — рявкнул он. — Наплюйте на Босеан и их жалкое чириканье. Они — тяжелые конники, коих вы губили весь день, мои добрые парни. Оставайтесь в кольце…

Храмовники надвигались через поле, где разбили левый шилтрон, не обращая внимания на безумных разбегающихся крикунов двух других, оставляя их на долю мстительных копий и мечей рычащих валлийцев и брабантцев, обирающих трупы. Они устремились к последнему пикейному кольцу, зная, что Уоллес должен быть в нем; их была всего горстка, но они казались мрачной черной скалой сержантов с двумя белыми проблесками, отмечающими истинных рыцарей. А над ними, будто укоризненный взор, развевалась черно-белая хоругвь Босеана.

Орден погубил себя, пронеслась в голове Хэла печальная мысль. Погубил так же верно, словно проклял Бога и плюнул на Папу, — какой же купец, государь или владыка поверит после этого слову храмовника, доверит свои богатства в попечение братства, посвятившего себя спасению христиан, а теперь охотящегося на них?

Они устремились на последнее покореженное кольцо пикинеров, будто тугой черный кулак со сверкающими впереди двумя белыми костяшками Брайана де Джея и Джона де Соутри. За облаченными в черное сержантами ордена, будто длинный хвост кометы, углями тянулись другие рыцари, но были не способны двигаться на такой стремительной высокомерной рыси, как храмовники.

Бедные рыцари, с горечью подумал Хэл, должны бы ездить на коне по двое, но даже распоследний из храмовников владеет куда лучшим дестриэ, чем иные принадлежащие рыцарству, спотыкающиеся о трупы и едва плетущиеся шагом.

Искусно обученные кони храмовников шли на рысях с кошачьей гибкостью. «На обучение лучшего боевого коня уходит пять лет, — не к месту вспомнил Хэл, буквально слыша в голове голос отца. — С двух лет, еще необъезженного, и до семи, когда, коли все исполнено, как надлежит, ты получишь коня, способного ринуться на каменную стену, если седок не сплохует. Аже повезет, животное дотянет до двенадцати лет, когда станет слишком старым для ратных дел, и тогда пускай его на племя, плодить себе подобных».

Ни один разумный конь такого не потерпит, так что обретаешь безумного зверя о четырех ногах, а если присовокупить всадника, страшащегося лишь не угодить Богу, получаешь комбинацию, способную пробить дыру даже сквозь Врата Адовы.

Безумные звери перешли на легкий галоп; кто-то захныкал, и Хэл увидел, что это тот самый отрок с дорожками слез на чумазом млечном лице.

— Оставаться в кольце! Держать кольцо!

Крик Уоллеса оборвался на высшей ноте, становясь все более пронзительным по мере нарастания дрожи тверди земной; последние командиры шеренг подгоняли своих людей в пинки и взашей, последние воины, нобили в доспехах, решившие сражаться в пешем бою, подобрались, кутаясь в свои jazerant[86] и кольчуги.

— Держать кольцо!

Снаружи на них катилась черная лавина в железных шлемах с крашенными в черное полями, белым навершием и большим алым крестом спереди. Они совсем бросили поводья, освободив обе руки, и кресты на их черных щитах пламенели, как мазки крови.

— Держать кольцо!

— Deus lo vult!

Возгласив это на последних громовых скачках, храмовники тараном, колено к колену, на полному скаку и всё набирая ход, устремились туда, где за весь день ни один всадник не смел двигаться быстрее, чем ускоренным шагом.

Должно было последовать чудовищное сотрясение, треск ломающихся копий, оглушительный рык отчаянных, непокорных скоттов — но кольцо, слишком поредевшее от болтов и стрел, слишком истерзанное страхом, разлетелось, как яичная скорлупа под кузнечным молотом.

Млечноликого отрока оторвало от Хэла и унесло прочь с угасающим, отчаянным вскриком пронзившее его копье; всадник пронесся мимо черным ветром. С другой стороны громадное древко прошло у Хэла над головой, снося людей, как отворяющаяся створка ворот. Хэл врезал своим побитым щитом по латному башмаку всадника, толкая того вперед и вверх до высоты конского плеча. Тот отчаянно забарахтался, вываливаясь из седла, накренился и рухнул в людскую массу.

Храмовники раскромсали копошение пехоты, как когти — яблоко, вылетев с другой стороны с расколотыми или отброшенными прочь копьями. Их исполинские боевые кони вспахивали пропитанный кровью дерн, оставляя глубокие борозды в старании развернуться. Всадники выхватывали мечи или топорики.

— Бежим! — крикнул кто-то, но Хэл уже пришел в движение. Конечности двигались по-медвежьи неуклюже, словно он продвигался под водой, борясь с течением, — но все же запомнил, как перескочил через труп коня, запомнил хлещущие по лицу тонкие ветви, столкновение с деревом, развернувшее его и выбившее щит из рук.

А потом он на коленях отплевался кровью. Мир превратился в коловращение неба, деревьев и взрытой земли, пахнущей осенью.

— На ноги, — произнес голос ласково, будто поднимая из лужи упавшее чадо. Опершись на железную десницу, Хэл поднял глаза к маске из крови и грязи на лице Уоллеса, и тот ответил ухмылкой.

— В теле доселе, — проронил Хранитель, оглядываясь через плечо на суету всадников, избивающих медлительных. — В лес!

Ни один разумный рыцарь не рискнет добрым боевым конем, погнав его в гущу подлеска и деревьев, где его обзор, и так уж ограниченный узкой щелью, сводится листвой и ветвями к нулю, так что невозможно устоять перед искушением сорвать с себя тяжелое сооружение шлема. Уязвимый, неповоротливый, неспособный пустить в ход вес и силу, — всякий человек в здравом уме знает, что лес не для тяжелых коней.

И едва заслышав оглушительный треск кустов и веток, Хэл понял, что здравый ум покинул сей уголок мира, и бросил через плечо взгляд на безумие Божие, явившееся занять опустевшее место.

Следуя за измызганным золотым сюркотом с непокорно вздыбленным алым львом, Хэл обернулся, узрев вздувшуюся на ветру белоснежную хламиду, раздираемую в клочья впившимися когтями деревьев и кустов, когда Брайан де Джей, магистр Храма, праведная десница Господня, с триумфальным ревом ринулся за удирающим лисом Уоллесом, этим оскорблением Господа.

Хэл не задумывался. Повернувшись, он ступил в сторону, с дороги скакнувшего коня с раскачивающимся в седле де Джеем, наполовину сдернутым из него рывками предательских белых одежд. «Немецкий метод», — будто со стороны, услышал Хэл собственные слова, произнесенные вслух, хотя голос ему будто и не принадлежал, а затем, полуприсев, развернулся, вложив все силы в удар мечом наотмашь, держа его в обеих руках.

Тот перебил коню заднюю ногу, треснувшую, как переломившаяся ветка, под визг падения — высокий, тонкий и пронзительный, как клинок. Брайан де Джей перелетел между ушей коня, брякнувшись в перегной и вереск и покатился кубарем, пока не врезался в дерево с таким звуком, будто опрокинутая телега, доверху наваленная жестяными котелками.

Потеряв равновесие от этого удара и изнурения, Хэл опрокинулся на бок, рухнув во весь рост, но тут же с трудом поднялся. Де Джей, слабо барахтаясь, тоже начал вставать, громогласно изрыгая ярость и боль вместе с кровавой пеной, но тут на него упала тень, и он поднял глаза.

— Вы искали перекинуться со мной словцом? — кротко спросил Уоллес, а де Джей попытался взмахнуть мечом, но так слабо, что клинок храмовника лишь тихонько звякнул о подставленный Уоллесом меч и вяло шмякнулся на землю.

— Истинно, добро, — негромко проронил Уоллес, — вот он я, мой государчик. Да простит вас Бог за то, что вы учинили ныне чести храмовников, — изложите сами доводы в свою защиту, когда предстанете перед Ним.

Полуторный меч, и так уже покрытый кровью по рукоять, взмыл по дуге в свирепом двуручном замахе, вышедшем де Джею боком.

Удар, нацеленный в шею, должен был снести голову начисто, чтобы люди после дивились, но ярость, страх и черный вой поражения толкнули Уоллеса под руку; врезавшись в дорогой, новехонький пластинчатый нагрудник, клинок отскочил кверху, сокрушив жертве челюсть и вонзившись в дерево за ней, где и застрял.

Изрыгнув богохульство и нахмурившись, Уоллес поставил ногу — он сбросил башмаки, будто сквозь туман, осознал Хэл — на грудь де Джея и принялся выдергивать клинок, шевеля пальцами ноги в кровавой блевотине, исторгаемой изувеченным лицом магистра храмовников.

Лес затрещал, и новый всадник, будто призрак самого де Джея, понесся на полном скаку, как удирающий олень. Хэл, еще не успевший выпрямиться, увидел, что Уоллес в западне, увидел, что Хранитель отпустил увязший меч и разворачивается, нашаривая кинжал.

Брат Джон де Соутри в изодранных, запятнанных белых одеждах, отшвырнувший прочь свой шлем и бацинет, кольчужный чепец и все прочее, стремительно крутил маленькой фланцованной булавой, а его лицо под терновым венцом слипшейся от пота тонзуры исказил свирепый оскал.

Увидев низверженного де Джея, он выл от негодования, пока в горле не запершило. Жажда мести вскружила ему голову, и он вогнал шпоры в бока коня; вскинув громадным задом, конь взвизгнул. Хэл с натугой поднялся на ноги, понимая, что стоит между Уоллесом и атакующим рыцарем. Попытался встать на изготовку, но ноги тряслись, а руки были тяжелыми, как наковальни. Де Соутри покачнулся на гигантском боевом коне, устремившемся вперед, — четыре скачка, и он втопчет Хэла в лесную подстилку.

Скачок. Хэл увидел, как веточки и желуди подскакивают с земли от умноженной мощи каждого копыта.

Два скачка. Что-то промелькнуло в уголке глаза Хэла, но он не мог отвести взгляда от оскаленных желтых зубов коня, от гневно раздутых розовых раструбов ноздрей и величественно, медленно вздымающихся массивных ног.

Три скачка… Что-то вклинилось между Хэлом и громадой зверя со всадником, стрекоча, как вспугнутая птица. Джон де Соутри вскинул руку, будто надменно отвергая мир, и вывалился через заднюю луку седла.

Вильнувший конь врезался в Хэла плечом, последовало мгновение полета, а затем шквал листьев и земли, выбивший из него дух и распростерший навзничь. В отчаянии всхлипывая воздух ртом, он силился подняться, нашарить свой меч — меч Макдаффа, некстати вспомнил Хэл. Его шатало и мотало, потом перед прыгающим взором вырос силуэт с арбалетом на плече. У него за спиной лежал Джон де Соутри с торчащим в глазу черным оперением болта, будто нахохлившийся ворон.

— В теле доселе, — сказал знакомый голос.

Едва удерживая на шее тяжелую голову, Хэл увидел ухмылку Сима в обрамлении барсучьей бороды, а чуть подальше — другие знакомые лица, извивающиеся и плавающие в угасающем пестром лесном свете, как знойном мареве, — Джок Недоделанный, Дирлтон Уилл, Хворый Дэйви, Мышь…

— В теле доселе, — эхом отозвался чумазый Куцехвостый Хоб и протянул руку, чтобы поднять Хэла на ноги. — Время податься куда ни то подальше.

* * *

Костры пылали вовсю, будто чтобы оградить от растерянных духов, блуждающих во поле, и доносящихся из тьмы стонов и криков еще живых, от которых у всех волосы вставали дыбом.

Эдуард сидел в своем курульном кресле, устремив угрюмый взгляд из-под приспущенных век на измаранную, кровавую тряпку, возложенную к его стопам. Красная гербовая накидка с белым львом, указал кто-то; можно разглядеть, коли прищуриться, подумал Эдуард, но сейчас этого человека даже родная мать не признает.

— Герб Уоллеса, сказывали мне, Ваше Величество, — горделиво возгласил де Варенн, тряся своей серебристой сарацинской бородкой в улыбке.

— Стало быть, — саркастически возразил Эдуард, — Огр сбросил герб Шотландии, в коем, как мне достоверно донесли, он был в начале сей баталии, — желто-золотой, государь мой Суррей, с красным вздыбленным львом.

Глаз де Варенна задергался.

— Вдобавок, — безжалостно вел свое Эдуард, — даже учитывая склонность страха к преувеличению, сей исполинский огр Уоллес как-то усох. У меня есть придворный фигляр, у которого жезл будет повыше этого.

Де Варенн резким сердитым жестом велел унести труп и последовал за ним, одеревенев от негодования. Де Ласи склонил вперед лицо, залитое кровавым светом факела.

— Возможно, кузен, Ваше Величество, — негромко произнес он. — Я слыхал, здесь в поле трое таких. Поиски продолжаются…

— Он ушел, — пробормотал Эдуард, грызя ноготь. Ушел. Уоллес ушел в треклятые леса, из которых и вышел, где сражается лучше всего.

Окровавленная трава на широком поле прямо-таки усыпана трупами шотландцев, будто обмолоченными снопами, — и лишь двое погибших англичан, заслуживающих упоминания: сэр Брайан де Джей и Джон де Соутри. Магистр английских храмовников и магистр шотландских храмовников; есть в этом суровая справедливость, подумал Эдуард, ощутив холодок от близости Длани Господней.

Он не потрудился делать подсчет лиц менее значительных — погибших валлийцев, гасконцев и пехотинцев, ибо они по большей части люди незначительные, а то и вовсе никакие, но одержанная здесь победа принесла всего-то навсего обладание испакощенным кровью полем под Каллендаром.

Уоллес ушел. Ничего не решилось.

Глава 13

Хердманстон,

Праздник Святого Мирина, сентябрь 1298 года

Стоя между двумя зубцами стены, Изабелла смотрела вниз, на сидящих там всадников, а ворон кружил в серо-синем небе, как неспешное распятье. Когда он отхаркнул свой клич, всадник в центре поднял глаза, и даже с такой высоты она разглядела рыжее золото его бороды и волос. Узнав его, она искоса поглядела на Куцехвостого Хоба.

— Ты был прав, Хоб, — сказала.

— Не я, государыня. Сэр Хэл послал меня предупредить вас, что сие может стрястись. Он и остальные в бегах, прячутся с Уоллесом.

Куцехвостый говорил об этом как о деле обыденном, но Изабелла знала, что постоянное бегство и игра в прятки, о которых он говорит, означают уйму страданий, страха, крови и лишений. И тот факт, что Хоб исхитрился незаметно проскользнуть с весточкой до самого Хердманстона, — отнюдь не единственное чудо.

Человек с золотисто-рыжей головой внизу помахал рукой.

— Отсюдова я могу стрельнуть прямиком в зеницу его ока, — пробормотал Вулл Бранник, накладывая стрелу на охотничий лук, получив в ответ уничтожительный взгляд Куцехвостого Хоба.

— Где там! Ты не попал бы в задницу быку с пяти шагов, коли ясно зрел бы, Вулл Бранник. А ты ясно не зрел на длину собственной руки почитай уж сколько лет.

— Спуститесь и скажите сэру Джону Комину, что он может подойти к бране, — распорядилась Изабелла. — А после сопроводите его в залу.

Мрачно насупившись на обоих, Вулл снял стрелу с тетивы.

— А, чего там, стоит ли труждаться, — горько посетовал он, ковыляя к винтовой лестнице. — Открывайте брану ворогу, пущай спалит тут все дотла, ибо не осталося никакого почтения к сиротам навроде меня, наипоследнего чада из выводка бедной вдовы…

На его воркотню не обращали внимания, потому что долгие заунывные сетования всегда тянулись за ним, как сырой серый дым.

Услышав приглашение, Рыжий Комин спешился, отдал меч ближайшему из своей свиты, улыбнувшись в ответ на предостережения и тревогу. Прошел вверх по крутому, мощенному булыжником подъему, по дощатому мостику и в короткую арку ворот с поднятой железной решеткой. В нос ему ударил запах древесного дыма и свежеиспеченного хлеба, борющийся с головокружительным ароматом ракитника.

Оказавшись во мраке небольшой залы, он ненадолго ослеп и сделал пару вдохов, чтобы приспособиться, прежде чем последовать за шаркающим старым слугой туда, где на высоком стуле восседала государыня в тщательно, по-монашески уложенном постно-сером и снежном барбетте[87], а жаровня с рдеющими углями и только что зажженные канделябры отражались в травяной зелени ее невероятно ярких глаз.

Но ее волосы и кожа еще не просохли после недавнего мытья, кольца великоваты для пальцев руки, которую он поцеловал, сразу заметив, что она похудела, а следы бессонницы на лице поведали ему многое.

— Графиня, — произнес Комин с официальным поклоном.

— Мой государь.

Голос звучал ровно, даже музыкально, но напряжение в нем было очевидно, и Рыжего Комина внезапно охватила досада на все это предприятие; у него и своих забот хватает, чтобы еще и играть роль стряпчего для своего родственника графа Бьюкенского и его блудной жены.

— Мне сказывали, ваш отец не совсем здоров.

Заботливый вопрос выбил его из колеи, но он опомнился стремительно, как рыжий лис.

— Его темперамент стал непомерно холерическим, — заявил Комин, весьма тускло описав паралич, разбивший одну половину тела государя Баденохского и заменивший его умение изъясняться струйкой слюны, стекающей из одного уголка рта. Народ поговаривает, его наконец удушил его же собственный норов, заслуживший ему прозвище Черного Джона, но сын-то знал, что это не так, и сдавленным голосом с горечью проронил: — Заключение в Тауэре его доконало.

— Значит, ему повезло, — ровным тоном отозвалась Изабелла, — поскольку большинство отправленных в Тауэр живыми оттуда вообще не вышли.

Комин понимал, что она его дразнит, но держал себя в узде, просто кивнув на человека, стоявшего рядом с ней.

— Мне этот ваш человек неведом, — шепеляво сказал он по-французски, — но, зная, кто он, я уверен, что вам поведали, какие события повлекли меня сюда.

— Его зовут Хобом, — ответила Изабелла, чувствуя, что Куцехвостый поднял голову при звуке своего имени — единственное, что он понял. И намеренно перешла на английский, чтобы он не оставался в стороне. — Макдафф погиб, как поведал мне Хоб, — промолвила она, чувствуя, как вороний клекот этих слов подирает морозом по коже, хоть она и недолюбливала этого человека.

— Отважно, — отозвался Рыжий Комин, тоже по-английски, — вместе с другими. Уоллес бежал и отрекся от своего Хранительства. Свет державы назначил новых Хранителей.

Все, что осталось от дворянства, не поползшего на брюхе к стопам Эдуарда, подумала она. Однако от его интонации у нее на миг перехватило дыхание.

— Вас?

Комин подтвердил это легким надменным кивком, и до Изабеллы наконец дошло, какой долг привел его сюда. Значит, не только гордыня графа Бьюкенского…

— Второй — граф Каррикский, — провозгласил Комин, и она едва удержалась, чтобы не рассмеяться вслух, но от его внимания не ускользнуло, как Изабелла, тараща глаза, кусает губы с курьезным выражением. — Истинно, — признал он. — Брюс да я. Несовместные звери в одной упряжке, допускаю, но того требует королевство.

— Действительно, — негромко проронила Изабелла. — Чему же Хердманстон обязан честью вашего присутствия здесь?

Его все больше раздражало, что она помпезно восседает там, будто государыня этого смехотворного поместья, и говорит от имени отсутствующего государя Хердманстонского в качестве его жены.

— Вам прекрасно ведомо, — лаконично ответил Комин. — Я здесь, дабы вернуть вас в попечение вашего мужа графа.

— Другие уже пытались, — с горечью парировала Изабелла. — Означенный решил, что лучше всего силой. Не таковы ли ваши инструкции от моего мужа?

— Коли понадобится, — ответил он напрямую, чуть надвигаясь своим коротким бочкообразным телом на ее миниатюрное, и Изабелла ощутила, как Куцехвостый ощетинился, как гончий пес.

— Титул государя Файфского переходит к вашему меньшому брату, ныне удерживаемому англичанами, и посему Файф возвращается Короне, государыня, — холодно отчеканил он. — В отсутствие короля таковой передается Хранителям — а именно мне и графу Каррикскому. Ваше присутствие при графе Бьюкенском ныне желательно не столько по причинам его страсти, сколько по соображениям чести, достоинства и положения Коминов. Я здесь в качестве Хранителя Шотландии, дабы донести до вас необходимость в таковом. Вам также следует знать, что государь мой граф желает, дабы пузыря Хэла Хердманстонского макнули в хляби вод.

Изабелла оглядела этого приземистого пламенного человечка с головы до ног; у него сапоги с высокими каблуками, и эта примета тщеславия развеяла часть исходящей от него угрозы. Раны Господни, да он страшен уж тем, что похож на Бьюкена в миниатюре.

Недостойно, думала она, сидеть здесь на глазах у этого уменьшенного, смазанного изображения ее собственного мужа, настолько похожего на него и цветом, и нравом, обсуждая ее частную жизнь. Зная норов мужа, Изабелла не сомневалась, что тот жаждет учинить ей зло, но в последнее время начала надеяться, что этого будет довольно, дабы он просто отстал от нее.

Теперь же, устремив в пространство пустой затуманенный взор, она узрела глупую тщетность этих упований. Ему наставили рога, выставили дураком в деле с выкупом — когда ему и вовсе не следовало ее выкупать, — а теперь ему нужно наложить на земли Файфа прочную печать господства Бьюкена. И с помощью жены, последней из благородных Макдаффов в Файфе, и при поддержке своего родственника, назначенного Хранителем, он сумеет захватить бразды…

Стыд и гнев переполнили ее, скользнув в живот и скрутив изнуренные органы в узел. В голове бусинками четок замелькали все ущемления, которые она причинила мужу, большие и малые. Хуже того, пришла подравшая морозом по коже мысль о словах угрюмого коротышки Комина Баденохского касательно применения силы. Если потребуется.

И никакого исхода. Теперь Бьюкену нужна уже не блудная жена, а ключ от богатств могущественного графства, и уж тут он ни Изабелле, ни Хэлу спуску не даст. Если она останется, Хердманстон испытает гнев Бьюкена, а она как свои пять пальцев знает, что Брюс этому не воспрепятствует — даже будучи к тому расположенным, — ибо его убедят, что ради какого-то Хэла Хердманстонского нарушать хрупкое перемирие с Коминами вряд ли стоит.

— Пузыря могут макнуть, — бесстрастно произнесла она, — но не утопить. Вы должны дать мне слово.

Рыжий Комин пожал плечами; ему-то самому ни горячо ни холодно, о чем он и поведал.

— Но вскорости, — добавил он въедливо, — я бы не возлагал надежд на государчика Хердманстонского. Слыхал я, он питается травой и шныряет по чащам, как пес. Плантагенет наказал его за мятеж и назначил сии земли одному из своих заслуживших — некоему Маленфонту, каковой недавно… оказал вам гостеприимство. Сей Длинноногий умеет показать норов, поневоле восхитишься; вы слыхали, его теперь кличут Молотом Шотландцев?

— Маленфонту дарован лишь лист пергамента, — с каменным лицом обронила Изабелла, и Комин признал это; Длинноногий раздает земли, принадлежащие мятежным шотландцам, не имея возможности подкрепить их титулами, и новые владельцы сжимают в руках свитки с печатями, не став оттого ничуть состоятельнее.

Увидев сжавшиеся в ниточку губы Изабеллы, он спустил свой норов с цепи.

— Какова бы ни была участь сей фортеции, государыня, моя задача донести до вас необходимость неизбежного… Раны Христовы, женщина, вы восседаете в этом убогом зале, словно его владелец — ваш муж. Неужто вам не зазорно?

Изабелла не чувствовала ни малейшего стыда.

— Вы дадите мне слово на сей предмет. Вы — Хранитель. Вы сумеете убедить моего мужа не обращать весь свой гнев против сэра Хэла Хердманстонского, и если ни в чем другом Брюс с вами не согласен, в этом вопросе он может добавить свой вес к вашему. Даете ли вы мне слово в том?

И тогда глубина явленных ею чувств потрясла Комина. Не имеет значения, подумал он про себя, заполучит ли Бьюкен обратно ее тело, ибо сердце ее принадлежит другому. При обычных обстоятельствах подобное и не имело бы значения для могущественного владыки, заинтересованного лишь в землях, но Баденох знал, что графу Бьюкену отнюдь не все равно. Это посеет новые беды, понимал он, но эта затея ему уже претила, да и хватало дел поважнее, чем пререкаться с высокородной шлюхой. Потребуется приложить немало сил для убеждения, но ему польстило, что Изабелла считает его способным на подобное, и потому он произнес официальные слова, которых она желала, и увидел, как она стиснула зубы.

— Нет ли у вас запасного коня? — сумела выдавить Изабелла. Слова эти иссушили рот, как зола.

— Ах, нет, графиня…

Куцехвостый осекся, натолкнувшись на обращенный к нему полный муки взор сверкающих глаз. Рыжему Комину хватило ума промолчать, попросту склонив голову.

— Я займусь приготовлениями, — проронила она, и он, снова молча склонив голову, развернулся и зацокал на своих высоких каблуках обратно к воротам.

— Госпожа… — в отчаянии начал было Куцехвостый, но снова осекся, потому что стоявшая государыня вдруг осела, скрыв помертвевшее лицо решетом пальцев в слишком свободных перстнях.



Рослин

Праздник Святого Андрея Первозванного, ноябрь 1298 года

Они смотрели, как косматая звезда тянет лучи на восток, и долго-долго никто не говорил ни слова. Потом Брюс втянул голову в свой меховой воротник, дыша белым паром изо рта.

— Благословенный святой Андрей посылает знамение, — напыщенно провозгласил он. Киркпатрик с улыбкой кивнул, соглашаясь, хотя ему и пришлось прикусить язык, чтобы не отпустить ядовитое замечание, что это может быть очередным знамением святого Малахии.

— Будем уповать, сие означает, что Хэл Хердманстонский несет добрые вести, — присовокупил граф Каррик, и Киркпатрик поежился.

— У меня зубы стучат, — сказал он, приемлемо подделавшись под государя Хердманстонского, ехавшего достаточно далеко позади, чтобы услыхать. Брюс ответил ему белозубой улыбкой; они ехали вверх по дороге к темной громаде Рослина с тянущейся позади свитой Каррика под цокот копыт и лязг металла.

Долгая черная гроза Длинноногого наконец выдохлась. Граф-маршал Роджер Биго повел свое войско на родину, как и Херефорд, и хотя они имели полное право так поступить, отбыв положенный срок службы королю и державе, Эдуарда это взбеленило.

Поневоле тоже свернув к югу, он ураганом пронесся через Эршир, разграбляя города и деревни, — кроме Эра, который Брюс спалил загодя, чтобы англичане не смогли ничем поживиться.

Длинноногий, желчный, как старый кот, вместе с еле живыми остатками армии, уже пожирающей собственных лошадей, захватил владения Каррика в Лочмабене. Потом последним неуклюжим взмахом когтистой лапы разграбил Джедборо и откатился назад в Англию, уже скликая войско для новой летней кампании.

Все это, раздумывал Брюс, обошлось губительно дорого — для обеих сторон. Тысячи шотландцев полегли под Фолкерком, среди них лучшие из лучших света королевства — Мюррей Ботвеллский, Грэм Аберкорнский, Макдафф Файфский. Справиться с мощью англичан было попросту невозможно, и Уоллес грубо просчитался, попытавшись дать бой. Мори такой глупости не совершил бы.

И все же дело обернулось не так уж и скверно, добавил про себя Роберт. Влияние его отца избавило Аннандейл от наказания со стороны Эдуарда, так что пострадали только земли Карриков. Уоллес утратил доверие, и, хоть и пришлось ради этого впрячься в одно ярмо с ненавистным Рыжим Джоном, Брюс стал Хранителем, на шаг приблизившись к вожделенному и наконец обретя власть в стране. Достаточную, чтобы избавить Хэла от участи беглого татя, скрывающегося от закона, и снова принять его под свое крыло, а Хердманстон остался в его руках просто потому, что у назначенного Эдуардом нового владельца — сэра Роберта Маленфонта — маловато сил, чтобы размахивать монаршей грамоткой перед Хранителем Шотландии. «Да и кишка тонка, — подумал Брюс, бросая взгляд на согбенную тень былого лотианского владыки. — Мне нужен этот хердманстонский человечишко, и всем ведомо о моей в нем заинтересованности, так что даже Бьюкен не решается артачиться. Казалось бы, мог хоть улыбнуться по этому поводу», — мысленно посетовал он.

Хэлу мир представлялся омерзительней тухлой баранины, так что за всю долгую поездку до Рослина он не обмолвился ни словом. В зале присел на корточки, как затаившийся паук, пока Генри Сьентклер оживленно болтал, его дети играли, а жена Елизавета грациозной лебяжьей походкой двигалась по замку, занимаясь приготовлениями к визиту графа Каррикского.

И все это, понимал Сим, лишь усугубляло боль утраты, и тревожился куда сильнее, чем в дни, когда его государь потерял жену и чадо. И тогда он предложил Хэлу то же, что и всегда, — непоколебимую дружбу, верность, на которую можно положиться, и искусное владение конем и оружием, не раз навлекавшее на них беду и выручавшее из нее. Взамен Сим получил единственный родной дом и единственного человека, которого мог назвать другом, несмотря на разницу в положении.

И теперь его терзало, что все это было тщетно — Изабелла исчезла, как утренняя дымка, и узнали они это лишь после того, как много месяцев рыскали по лесным дебрям и холмам, скрываясь от англичан — и шотландцев, состоящих у них на содержании, — охотившихся на Уоллеса.

Прибытие гонца Брюса, чтобы умыкнуть их из последних остатков воинства Уоллеса, принесло благословенное облегчение с примесью стыда за это чувство.

Сам Уоллес — лишенный титула и полномочий, снова облачившийся в былое положение разбойника, пришедшееся впору, как старый плащ, — просто пожал плечами и пожелал им счастливого пути. И не так уж много времени спустя они узнали о случившемся и в Хердманстоне, и повсюду.

— За ней пришел гадкий тип, — поведал им Куцехвостый. — Хранитель с ноготок, сам Рыжий Комин. Ее дядя сложил голову в Фолкерке, и это все переменило.

Конечно, Хэл узнал об этом после битвы, пробуждаясь в горячечной испарине ночей, заполненных смертью, бледными ликами, воплями и сталью. Макдафф погиб, и Изабелла стала единственной ниточкой, позволяющей Бьюкену удерживать власть над поместьями Файфа.

— Она велела мне сказать, что все тщетно, — вел дальше Куцехвостый с искаженным от горя лицом. — Поведала, что нонеча ее муж не станет давать спуску и что Хердманстон в опасности.

Хэл поблагодарил Куцехвостого, и тот ушел, сгорбившись под бременем утраты и злости на собственное бессилие. А он так и остался стоять в оцепенении; Изабелла вернулась к Бьюкену.

Как ни странно, понимал он, хоть она и вернулась в золоченую клетку, но теперь в куда большей безопасности, нежели прежде, и даже располагает собственными средствами воздействия. И наверняка частью цены ее кротости было условие, чтобы ни он, ни его дом не пострадали.

Но цена высока, и даже когда возвращение в Хердманстон подтвердило, что тот по-прежнему принадлежит ему, Хэл чувствовал горькую цену этого каждый раз, когда видел одинокий покой в башне, аккуратно сложенное платье, кровать — и медальон продавца индульгенций, оставленный Изабеллой на подушке.

Брюс, конечно, издал какие-то сочувственные звуки — и был поражен черной меланхолией Хэла. Кто бы мог подумать, что Изабелла может стать причиной подобного… Он тоже видел ее, когда Рыжий Комин и Бьюкен прибыли на Парламент в Скун, дабы сместить Уоллеса и перестроить власть в королевстве.

Напыщенный граф привез графиню с собой, выставляя ее напоказ, будто какой-то олень — вернувшуюся лань. Брюсу бросились в глаза соколиная гордость ее осанки и отчаяние на дне глаз, и в душе всколыхнулся гнев: несомненно, Бьюкен снова поставил на блудную жену свое тавро. Но еще в ней читалась непокорность — и скорбь утраты. Кто бы мог подумать, что человек вроде Хэла мог пробудить в ней подобные чувства…

Благодаря былой близости Брюс видел ее стиснутые зубы и ощутил приступ сочувствия к ее злосчастью, однако любовь осталась для него загадкой. Почти такой же, как повенчавшая его и Рыжего Комина с участью Шотландии. Этот мелкотравчатый хлыщ возвысился так исключительно потому, что владеет правом притязать на трон королевства и нужен Коминам, чтобы дразнить его, Брюса.

И все же Роберт порадовался, что Хэл там не был и не видел Изабеллу с Бьюкеном, ибо без кровопролития не обошлось бы.

— Странен сей союз, — заметил Генри Сьентклер за едой, и Брюс, продолжавший размышлять о Рыжем Джоне, подтвердил это взмахом руки.

— Уишарт говорит, Бог еще может его наладить, — сказал он с кривой усмешкой. — Мне пришла от него весточка из Роксбургского заточения.

Поерзав, сэр Генри состроил гримасу.

— Право слово, женский ум ведом ему лучше, нежели я полагал, — ответил он, и на миг Брюс застыл, разинув рот с недожеванным куском.

Киркпатрик хихикнул.

— Полагаю, государь Рослинский имел в виду брачный союз Бьюкенов, — пояснил он, — а не вашу помолвку с Рыжим Комином в роли Хранителей.

— Вы вряд ли проложите прямую борозду с этим человечком у локтя, — вдруг заявил Хэл. — Более несовместную упряжку волов не сыскать.

— Воистину, — проронил Брюс с застывшей улыбкой. Ему не понравилось ни сравнение с волом, ни нескрываемая сердитая замкнутость этого человека.

— По нраву ли вам угощение, государь мой граф? — спросила Елизавета в отчаянной попытке разогнать сгустившиеся тучи. Каррик благосклонно кивнул, хотя, правду говоря, считал государыню Рослинскую чересчур набожной, чтобы угодить гостям, — особливо ему. Быть может, жареная рыба и чечевица с овсяными опресноками — идеальная библейская пища по такому случаю, напоминающая каждому, что святой Андрей — покровитель бедных рыбаков, но немногим лучше, чем пост, и только.

Однако он все равно сумел сохранить улыбку на лице, глядя, как сэр Генри с женой обмениваются любящими взглядами. Что ж, размышлял наблюдавший сие Киркпатрик, ты устроил это воссоединение любящих сердец и, смею предположить, считал себя заслуживающим изъявления бурных благодарностей и клятв — или хотя бы пристойной трапезы. Дурак же ты, государь мой граф… слишком многие еще относятся к тебе с подозрением.

— Где Уоллес? — ножом рассек негромкую болтовню голос Хэла.

— Скрылся, — кратко ответил Брюс.

— Где скрылся? — Хэл поднял голову.

— Во Франции, я слыхал, — ответил Киркпатрик, и Каррик кивнул, продолжая жевать.

— Удрал, — сумел он выдавить между двумя глотками комковатого опреснока.

Хэл нахмурился. Бегство совсем не в духе Уоллеса, и он выложил это напрямую, ожидая выпяченной губы и сдвинутых бровей, — и потому удивился, когда Брюс в ответ задумчиво кивнул:

— Воистину. Рыжий Комин рвет и мечет, что оный не спросил соизволения Хранителей — имея в виду, конечно же, себя — покинуть державу после отречения от поста Хранителя. Подозреваю, посягает на имения Уоллеса.

— Отречения, — произнес сэр Генри с нарочитой интонацией. Встретившись с Брюсом глазами, он чуточку покраснел. — Вряд ли по собственному произволу, государь мой граф.

— По принуждению, — без обиняков заявил Хэл, осерчав от волчьей тоски услышанного. — Доблестных нобилей на конклаве в Скуне. Не удовольствовавшись тем, что драпанули в Фолкерке, как зайцы, они накинулись на Уоллеса, словно все это его деяния. Предан, потому что скроен не по их аршину. А теперь вы говорите мне, что они грызутся из-за жалкой горстки его земель…

— Полагаю, — резко бросил Киркпатрик, — вы не бросаете тень на государя моего графа, вашего сеньора.

— Ей-право, довольно, — промычал сэр Генри, и его жена ринулась закрыть собой брешь, лучезарная и воздушная, как солнечный луч.

— Сладкой кашки? — вопросила она и, не дожидаясь ответа, хлопнула в ладоши. Слуга со всех ног бросился исполнять приказание. Брюс отчасти пристыженно улыбнулся Хэлу.

— Шотландия предала себя, — ровным тоном ответил он. — Вы все бежали в Фолкерке, даже Уоллес под конец. Это факт и бесчестие — и спасительное милосердие, ибо если б вы остались и сражались, то все сложили бы головы. В свою защиту могу сказать, что у меня было довольно дел в Эршире, не позволявших отлучиться, но я бы галопом понесся с этого поля, как и все остальные.

Хэл ощутил, как желчь подкатила под самое горло, понимая, что Брюс прав, и признал это, резко кивнув. Бежали все они, и благодаря этому горделивый Эдуард учинил свою бойню, но не одержал настоящей победы. Королевство приперто спиной к стене, как никогда прежде, и хотя схватка стала еще беспощаднее, держава не склонила головы, как и прежде.

И теперь сопротивление стало таким же, каким было всегда: молниеносный удар из леса или с холмов, а потом лисий побег в укрытие. Именно такой тактикой Брюс не давал англичанам покоя в Эршире, выказав удивительную сноровку. Он учился у Уоллеса на совесть, подумалось Хэлу, и когда граф закончил, по сравнению с посеянным Брюсом опустошением пустыня показалась бы корзиной жареных кур.

Этот новый беспощадный подход позволяет Брюсу уничтожать даже собственные владения, если это поможет чинить препоны врагу: он дотла сжег замок Тернберри, а Хэл знал, как Брюс любил это место, потому что и сам там родился, и мать его любила этот замок больше других. В этом человеке проснулась новая решимость, и искушенность его все растет, понял Хэл. И следующие слова Брюса это подтвердили.

— Уоллес бежал во Францию, — добавил тот, уставив хмурый взор в миску перед собой, — ибо не может питать уверенности, что его не выдадут свои же. Уоллесу мира не будет. Эдуард жаждет насадить его голову на кол перед воротами.

Взглянув на графа Каррикского с новой заинтересованностью, Хэл увидел, как за два года его сердитый лик стал более суровым и вдумчивым. В нем есть сталь — хотя сможет ли она согнуться, не сломавшись, рядом с Рыжим Комином, вопрос другой.

Поерзав, Брюс бросил взгляд на сэра Генри, а затем подчеркнуто устремил его на Хэла, и тот, кивнув, устало оттолкнулся от стола, вставая.

— Пора.

Сэр Генри встал, и засуетившиеся слуги принесли факелы.

Оставив Елизавету и слуг в зале, они углубились в колышущиеся тени и холодную тьму крипты, сходя по ступеням, пока лестница не изрыгнула их в циклопическую сводчатую утробу рослинских подвалов. Дыхание курилось в холодном воздухе; бочки и копчения поблескивали инеем.

— Тут малость доделали со времени, когда я последний раз был дома, — задумчиво проронил Генри Сьентклер, поднимая чадящий факел.

— Да и цитадель у вас теперь каменная, — докинул Хэл. — Я бы доделал остальное, и поживее, государь мой Рослинский, раз ваши деньги на выкуп более не потребны: ежели Эдуард вернется, деревянные стены Рослина не устоят, а защита храмовников, коей мы, Сьентклеры, пользовались ранее, уже не столь тверда, как прежде.

Генри скорбно кивнул, а Брюс, отбрасывавший длинную зловещую тень, отмахнулся как от мухи.

— Замки из камня хороши, да только сейчас важен лишь один камень. — И с этими словами обернулся к Хэлу: — Что ж, сэр, вы утверждаете, что держите в руках наше общее спасение. Вам ведомо, где лежит Подушка Иакова?[88]

Выудив медальон, Хэл вручил его графу, и тот, нахмурившись, принялся вертеть его в облаченной в перчатку руке так и эдак.

— Оберегающая медаль, — фыркнул он. — Такими продавцы индульгенций торгуют повсюду. Вроде той, что мы отобрали у оного сморчка Лампрехта.

Хэл смотрел, как Киркпатрик и Сим, получившие надлежащие наставления, движутся вдоль сводчатого коридора, перекладывая тюки и бочки, вглядываясь в пол и ведя подсчет на палочках. Брюс и сэр Генри с интересом наблюдали.

— Он самый и есть, — сообщил Хэл, следя за двумя факелами, подпрыгивающими по мере продвижения по плитам пола. — Как раз продавец индульгенций и растолковал мне смысл знаков.

Повертев медальон, Брюс передал его сэру Генри, близоруко уставившемуся на него.

— Рыба? — рискнул предположить тот, и Хэл извлек перстень, висящий на снурке у него на шее.

— Точь-в-точь такая, как на этом, — объявил он, — каковой Древлий Храмовник завещал мне на смертном одре. Назвав его стародавним грехом.

Брюс посмотрел на Хэла в упор, и того опять поразило отсутствие детского недовольства, уступившего место твердой решимости с поджатыми губами и кивком согласия. Подошедший Сим покачал головой; у Хэла внутри все перевернулось.

— Наоборот, — велел он, и Сим кивнул. Факелы снова запрыгали: отсчет начался заново.

— Перстень каменщика, — продолжал Хэл. — Принадлежавший Гозело, работавшему тут, прежде чем его вовлекли в ваши… происки, мой государь. И заплатившему за них жизнью.

— Да-да, — пробормотал нахмурившийся Брюс чуть ли не себе под нос. — Кабы он не удрал… печальная необходимость ради безопасности королевства. Перстень перешел к Древлему Храмовнику, а затем к вам. Эта рыба — христианский символ ветхих времен. Какое он имеет отношение к отысканию Камня?

Генри, лишь недавно посвященный во все это, встрепенулся, покачав головой от искреннего, неподдельного ошеломления. Заговоры в Шотландском королевстве не в диковинку, равно как и убийства, неизменно сопровождающие каждый из них, но даже при этом беззаботный тон, с каким граф Каррикский отрешился от убийства, внушал тревогу.

Прыгавшие факелы вдруг остановились, и Сим с Киркпатриком одновременно вскрикнули.

Хэл устремился вперед, и остальные последовали за ним, сомкнувшись бездыханным кольцом вокруг единственной широкой плиты пола с резьбой, смутно проступающей в свете факелов.

— Рыба, — подчеркнул Хэл, и Брюс согласился, а затем указал налево:

— И вот. И вон там. Отмечена каждая плита, тут их десятки.

— Именно так, — подтвердил Хэл. — Это знак Гозело, каковой оставляют все каменщики, и если представляется, что он гордился здешними творениями чрез всякую меру, то не без резона, государи мои.

Пока он говорил, Сим и Киркпатрик, натужно дыша, так что их дыхание сливалось в единое облако, вставили в желобки камня ломы.

— Это не подлинное клеймо каменщика, — стремительно говорил Хэл по-французски, выплевывая слова, словно те обжигали рот. — Гозело не был одарен воображением и думал, что нашел добрый христианский символ сей страны, способный угодить вкусам заказчиков. Он взял знак рыбы оттуда же, откуда и все изготовители святых медалек, и по той же причине — чтобы произвести впечатление и потому, что изготовить его легко.

Он приподнял медальон и пояснил, пока все смотрели на символ:

— Взято из Колодца Чаши[89] в Гластонбери. Видите: одна окружность проходит через центр другой такой же. Пустячок посередине называется vesica piscis, что и дало название клейму.

— Рыбий пузырь, — задумчиво перевел Брюс. — Разумеется. Я и забыл, что Колодец Чаши им отмечен.

Послышался скрежет камня, и плита приподнялась. Пыхтя, двое взмокших мужчин выдвинули ее с долгим шелестящим хрустом, оставив темную дыру. Ее студеные недра будто всосали вздох облегчения Хэла.

— Священный христианский символ рыбы времен римлян, — растолковал тот. — Лампрехт знает свое дело и поведал мне о его святой природе — и мне стало ясно, чем этот символ так по душе каменщикам. Я не счислитель, да и он тож, однако свое дело с реликвиями знает туго, а священная рыба имеет отношение ширины к высоте, составляющее квадратный корень из трех — двести шестьдесят пять на сто пятьдесят три. Последнее число есть число рыб, пойманных чудом, явленным Господом Нашим, так что в нем промысел Небес.

— Святое благовествование от Иоанна, — выдохнул Киркпатрик, изумив всех познаниями, тут же заморгав и подобравшись под устремленными на него взорами.

— Двести шестьдесят пять камней со знаком рыбы в одном направлении, сто пятьдесят три в другом, — и получаете вот это. — Хэл поднес факел к отверстию, так что свет упал на медово-золотистую древнюю плиту из песчаника, пристроенную внутри. — Тайник Древлего Храмовника, — объявил он, потом бросил взгляд на Генри, с разинутым ртом вытаращившего глаза. — Рискну предположить, что вы пожелаете извлечь хранящиеся там крепости, титулы и рослинские секреты, Генри, но сперва придется поднять тяжелую крышку.

— Камень, — возгласил Брюс, восторженно крякнув.

— Вдвоем управиться нелегко, но можно, — добавил Киркпатрик, и последовала пауза, во время которой всем представилось, как Древлий Храмовник и рослинский распорядитель Джон Фентон тащат Камень в крипту и прячут его.

— Оный Гозело был умен, — подал голос Сим, бросая взгляд на насупившегося Киркпатрика. — Токмо не больно скор на ногу, егда приперло.

— Истинно, добро, — произнес Брюс, выпрямляясь. — Как только вы заберете все, что потребно, сэр Генри, скройте его заново.

И обвел взглядом лица, озаренные кровавым светом факелов, с дыханием, курящимся, как медовый дымок.

— Итак, все мы тут причастны к будущему королевства, — вымолвил он. — В отсутствие епископа Уишарта я призываю всех нас преклонить колени и помолиться о силе сохранить решимость и беречь сей секрет, пока не пробьет час.

Такая набожность застала врасплох даже Киркпатрика, но он послушно встал на колени. Брюс и Хэл последними опустились на студеные камни, обменявшись долгим взглядом поверх голов молящихся. Пока не пробьет час, безмолвным эхом повторил Хэл. Час, когда Брюс сделает свой ход.

— Добро пожаловать в ваше королевство, — сказал ему Хэл с мрачной яростью. — Куда более кровавое место в эти дни, государь мой граф.

Солнце улыбки Брюса сверкнуло равнодушным ножом, пронзившим и горькую кручину Хэла, и круговерть боли королевства.

— Hectora quis nosset, si felix Troia fuisset? — откликнулся он, подобный льву в своих новых мечтаниях, а затем добавил на безупречном английском: — Кто знал бы Гектора, будь Троя счастлива?

От автора

В свете собирательных существительных, пущенных в ход в этой книге, присовокуплю еще одно, особенно уместное: жульничество историков.

В отличие от предшествующих Темных веков, нехватки в источниках о шотландских войнах за независимость да и о жизни Уоллеса и Брюса нет — зато есть уйма противоречий по поводу времен, дат, мест и людей, порой случайных, но чаще умышленно внесенных руками тех, кому платили за приукрашивание репутации своих субъектов.

Это вкупе с общими попытками пересмотреть историю в пользу тех или иных действующих лиц отполировало личности Эдуарда I, Уоллеса и Брюса почти до неузнаваемости, создав впечатление, что война, достигшая кульминации в битве при Бэннокберне, знаменовала борьбу свободолюбивых шотландцев против английской тирании.

Спросите любого шотландца в пабе, и вам выложат о Брюсе и Уоллесе все от и до — может, даже окатят презрением Мела Гибсона и «Храброе сердце», — правда, признавшись, что от души насладились фильмом, несмотря на псевдокилты, раскраску лиц (теперь почти de rigueur[90] на всех шотландских мероприятиях) и вихляния голыми задами перед противником.

Правда куда более жестока и туманна. «Храброе сердце» — сомнительная интерпретация и без того сомнительной истории, хотя относительные размеры, состав и точное местонахождение войск у Стерлингского моста и под Фолкерком — сугубо гипотетические или наилучшие предположения, смотря кого читаешь.

Нет никаких сомнений в том, что основные действующие лица были настоящими героическими фигурами, по мнению подавляющего большинства — и при жизни, и после. Равным же образом большинство населения и Шотландии, и Англии считало их чудовищнейшими террористами.

Легенда превратила Брюса в героического короля, освободителя Шотландии, а все мутные области его жизни подлакировала. Уоллеса, разумеется, легко написать всего двумя красками — черной и белой, этаким великаном с анахроничным двуручным клеймором[91], бьющимся до самого конца и никогда не сдающимся.

Истина — или та ее часть, которую можно разглядеть сейчас, — совсем не такова, но открыта для интерпретаций. В этот период в Шотландии бушевала прежде всего гражданская война могущественных Коминов, Бьюкенов и Баллиолов против решительных Брюсов за обладание королевством скоттов. Эдуард, будучи оппортунистом, попытался вмешаться, но скоро осознал, какую совершил ошибку, ибо обе стороны без зазрения совести использовали его в собственных интересах.

Не был он и отъявленным злодеем, «гордецом Эдуардом, изгнанным в отчизну поразмыслить» о своем иге тирании над шотландцами; для англичан он был лучшим из королей, и они боялись — и справедливо — его ухода, понимая, что сын с отцом не сравнится.