Я пожалела бы его, не пытайся он повесить на меня убийство Морган.

Ему подносят, а Аленка, страдая от стыда за него, начинает стлать гостям, чувствуя на глазах горячие слезы, дожидаясь с нетерпением, почти с бешенством, когда же Егор начнет поражать гостей. И Егор поражает.

— Вы, конечно, уже проверили ее мужа и его бывшую жену?

Совсем осоловевший, он садится вдруг на лавку, приваливается к стене, двигает лопатками, шебаршит ногами, устраиваясь поудобнее, откашливается, поднимает лицо и запевает.

Только после этого вопроса офицер поднимает глаза.

— Почему вы вдруг сказали о них? — То ли он искусный притворщик, то ли всерьез не рассматривал версию, что Джеффри Бейнс мог убить жену. Даже не знаю, что пугает сильнее.

И при первых же звуках его голоса мгновенно смолкают разговоры — непонятно, с испугом все смотрят на него! Не частушки поет он и не современные песни, хоть все их знает и постоянно мурлычет, — поет он на старинный русский манер, врастяжку, как бы неохотно, как бы хрипловато, как, слышал он в детстве, певали старики. Поет песню старую, долгую, с бесконечными, за душу хватающими «о-о-о…» и «а-а…». Поет негромко, чуть играя, чуть кокетничая, но столько силы и пронзительности в его тихом голосе, столько настоящего русского, будто бы древнебылинного, что через минуту забыто все — грубость и глупость Егора, его пьянство и хвастовство, забыта дорога и усталость, будто сошлись вместе и прошлое и будущее, и только необычайный голос звенит, и вьется, и туманит голову, и хочется без конца слушать, подпершись рукой, согнувшись, закрыв глаза, и не дышать, и не сдерживать сладких слез.

— Просто мне кажется, что логично начать с рассмотрения этих кандидатур. Ведь в наше время женщины погибают в основном от домашнего насилия, не так ли, офицер?

— В Большой театр тебе надо! В Большой театр! — кричат все сразу, когда Егор кончает, и все возбужденно, блестя глазами, предлагают ему помощь, все хотят написать куда-то: на радио, в газету, позвонить кому-то… Всем радостно, празднично, а Егор, счастливый от похвал, уставший, уже слегка остывший, опять небрежен и насмешлив, и крупное лицо его опять ничего не выражает.

— Больше половины женщин погибли от руки своего партнера, если вы об этом, — подтверждает полицейский.

— Вот именно. Разве этого мало, чтобы допросить мужа Морган?

Смутно представляет он себе Большой театр, Москву, летящую четверку коней, свет между колоннами, сияющий зал, звуки оркестра — как все, видел он это в кино, — лениво потягивается и бормочет:

— У мистера Бейнса алиби. Как вы знаете, во время убийства он находился за границей. Есть доказательства, доктор Фоуст. Видеозапись с мистером Бейнсом в Токио. Его имя в списке пассажиров авиарейса, который вылетел на следующий день после преступления. И в списке гостей отеля.

— Все это трали-вали… театры там всякие…

— Убийство необязательно совершать самому, — замечаю я, но Берг не заглатывает наживку. И отвечает, что в случаях домашнего насилия мужчины, как правило, действуют кулаками, а женщины первыми берутся за оружие.

И на него даже не обижаются: так велика теперь его слава, таким непонятным и сильным кажется он теперь гостям.

Я молчу. Тогда он продолжает:

Но это еще не вся слава его.

— Разве вы не знаете, доктор? Женщины не всегда жертвы, они могут быть и преступницами. Хотя обычно мужчин клеймят ярлыком «истязатель жены», случается и наоборот. Последние исследования показывают, что более чем в половине случаев женщины первыми прибегают к насилию в нездоровых отношениях. А основная причина убийств в Соединенных Штатах — это ревность.

4

Не понимаю, к чему это он.

— Как бы то ни было, — продолжает Берг, — я пришел поговорить не о Джеффри Бейнсе или его браке. А о вас, доктор Фоуст.

Это не вся слава его, а только четверть. А настоящая слава бывает у него, когда, как он сам говорит, его затянет. Затягивает же его раза два в месяц, когда особенно скучно и не по себе становится ему.

Но я не хочу говорить о себе.

Тогда хандрит он с самого утра, с самого же утра и пьет. Пьет, правда, понемногу и время от времени лениво говорит:

— Мистер Бейнс раньше был женат. — Полицейский скептически смотрит на меня и отвечает, что он в курсе. — Вы не думали, что за убийством может стоять она? Бывшая жена Джеффри?

— Ну чего… Давай, что ли, это… А?

— Я думаю, неплохо, если бы для разнообразия вопросы задавал я, доктор Фоуст, а вы на них отвечали.

— Чего? — притворяется непонимающей Аленка.

— Я уже ответила на ваш вопрос, — напоминаю я про предъявленное доказательство. — Кроме того, у меня алиби, как и у Джеффри. В момент смерти Морган я была дома с Уиллом.

— Споем, что ли… дуетом, а? — вяло говорит Егор и вздыхает.

Аленка пренебрежительно усмехается и ничего не отвечает. Она знает, что время еще не пришло, что Егора еще не окончательно затянуло. И она ходит по сторожке, все что-то чистит, что-то моет, уходит на реку полоскать белье, снова возвращается…

Офицер Берг встает с кушетки.

Наконец наступает время. Случается это обычно к вечеру. И Егор уже не просит «дуета», он встает, нечесаный, хмурый, смотрит в одно окошко, в другое, выходит, пьет воду, потом сует в карман бутылку с водкой, берет полушубок.

— Когда я приехал сегодня утром, вы принимали пациента. У меня появилось несколько свободных минут, и я заглянул на стойку регистрации к Эмме. Она раньше ходила в одну школу с моим младшим братом. Мы старые знакомые.

— Далеко ль собрался? — невинно спрашивает Аленка, но все в ней начинает дрожать.

И он в своей обычной болтливой манере пускается в пояснения, что Эмма и его дочь Эми дружили много лет, а он сам и его жена, в свою очередь, дружили с родителями Эммы.

— Пошли! — грубо говорит Егор и косолапо перешагивает порог.

Наконец Берг переходит к делу:

Лицо его бледнеет, ноздри разымаются, на висках обозначаются вены. Аленка, покашливая, стягивая у горла шерстяной платок, идет рядом. Она знает, что Егор выйдет сначала на обрыв, посмотрит вверх и вниз по реке, немного подумает, будто не зная, где приладиться, и пойдет потом к любимому своему месту — к перевернутой дырявой плоскодонке, у самой воды, в березках. И там он будет петь с ней, но совсем не так петь, как пел гостям: им он пел немного небрежно, немного играя и далеко не в полный голос…

— Пока вы заканчивали прием, я поговорил с Эммой. Мне хотелось убедиться, что я расставил все точки над i. Оказалось, не расставил. Потому что я увидел то же самое, что вы мне сейчас показали. И тогда, доктор Фоуст, я спросил Эмму. Просто чтобы быть уверенным. Ведь все мы иногда ошибаемся, правда?

Егор и вправду останавливается на берегу и минуту думает, потом молча идет к плоскодонке. Он стелет здесь полушубок, садится, опираясь спиной о борт лодки, раскорячивает и подвертывает ноги и ставит меж ног бутылку.

— Понятия не имею, о чем вы, — отвечаю я.

А закат прекрасен, а на лугах туман, как разлив, и черна полоска леса на горизонте, черны верхушки стогов. А ветви берез над головой неподвижны, трава волгла, воздух спокоен и тепел, но Аленке уже зябко, прижимается она к Егору, а Егор берет дрожащей рукой бутылку и глотает из нее, передергиваясь и хакая. Рот его полон сладкой слюны.

Но все равно невольно напрягаюсь. Прилив храбрости начинает куда-то исчезать.

— Я хотел точно знать, что в расписании не было изменений. И я спросил Эмму. Конечно, мало шансов, что она помнит события недельной или двухнедельной давности. Но Эмма вспомнила, потому что в тот день случилось кое-что необычное: ее дочка заболела, и ее нужно было забрать из школы. Расстройство желудка — вырвало прямо на перемене. Как вы знаете, Эмма — мать-одиночка, и ей нужно было забрать дочку самой. Вот только Эмма помнит, что в тот день в клинике с самого утра царил кавардак. Куча пациентов, ожидающих приема. Она не могла уйти.

— Ну… — говорит он, вертит шеей, покашливает и предупреждает шепотом: — Только втору давай, смотри мне!..

Я встаю.

Он набирает полную грудь воздуха, напрягается и начинает заунывно и дрожаще чистейшим и высочайшим тенором:

— Так можно описать каждый день в клинике, офицер. К нам ходят почти все, кто живет на острове. К тому же сейчас холодно, сезон гриппа. Не вижу в том дне ничего необычного.



Вдо-о-оль по морю…
Мо-о-орю си-и-инему…



— Видите ли, доктор Фоуст, хотя ваше имя значилось в расписании, вы не находились в клинике с самого утра до самого вечера. В середине дня есть пробел. Ни Джойс, ни Эмма не могут объяснить, где вы были в это время. Эмма помнит, что вы ушли на обеденный перерыв сразу после полудня и вернулись около трех часов дня.

Аленка зажмуривается, мучительно сотрясается, выжидая время, и вступает низко, звучно и точно — дух в дух:

Эти слова для меня как удар под дых.

— Ложь, — резко отвечаю я. Потому что ничего подобного не было. Меня переполняет злость. Наверное, Эмма перепутала дни. Скорее всего, ее дочка заболела в четверг, тринадцатого, когда на дежурство заступила доктор Сандерс.



Плывет ле-ебедь со лебе-едушкой…



Но я не успеваю сказать об этом полицейскому, потому что он продолжает:

Но себя, но своего низкого, матового, страстного голоса она и не слышит уже — где уж там! Чувствует она только, как мягко, благодарно давит, сжимает ее плечо рука Егора, слышит только его голос.

— Прием троих пациентов перенесли, еще четверо решили подождать. Что касается дочки Эммы, она просидела в кабинете школьной медсестры до конца занятий. Потому что Эмме пришлось остаться в клинике и извиняться за ваше отсутствие.

— Ничего подобного.

Ах, что за сладость — песня, что за мука! А Егор, то обмякая, то напрягаясь, то подпуская сиплоты, то, наоборот, металлически-звучно, все выговаривает дивные слова, такие необыкновенные, такие простонародные, будто сотню лет петые:

— У вас есть доказательства?



Плывет ле-ебедь, не всколо-о-охнется,
Желтым мелким песком
Не взворо-о-охнется…



Разумеется, нет. Ничего конкретного.

Ах, да что же это? И как больно, как знакомо все это, будто уж и знала она всю-то свою жизнь заранее, будто уж и жила когда-то давным-давно, и пела вот так же, и дивный голос Егора слушала!

— Можете позвонить в школу, — это все, что мне удается выдавить. — Выяснить у медсестры, в какой день болела дочка Эммы. Поскольку я готова поклясться, что это не первое декабря.



Откуль взялся сизо-о-ой орел…



Берг по-прежнему смотрит скептически и ничего не отвечает.

Стонет и плачет Егор, с глубокой мукой отдается пению, приклонив ухо, приотвернувшись от Аленки. И дрожит его кадык, и скорбны губы.

— Я хороший врач, — вот единственное оправдание, которое приходит мне на ум. — Офицер, я спасла много жизней. Больше, чем вы можете себе представить.

Ах, этот сизый орел! Зачем, зачем кинулся он на лебедя белого, зачем поникла трава, подернулось все тьмою, зачем попадали звезды! Скорей бы конец этим слезам, этому голосу, скорей бы конец песне!

Вспоминаю всех пациентов, которые могли умереть, если б не я. Огнестрельные ранения в жизненно важные органы, диабетическая кома, дыхательная недостаточность…

И они поют, чувствуя одно только — что сейчас разорвется сердце, сейчас упадут они на траву мертвыми, и не надо уж им живой воды, не воскреснуть им после такого счастья и такой муки.

— Я хороший врач, — повторяю я.

А когда кончают, измученные, опустошенные, счастливые, когда Егор молча ложится головой ей на колени и тяжело дышит, она целует его бледное холодное лицо и шепчет, задыхаясь:

— Доктор, меня не волнуют ваши служебные успехи. Я всего лишь пытаюсь втолковать, что ваше местонахождение первого декабря между двенадцатью и тремя часами неизвестно. У вас нет алиби. Я не утверждаю, что вы имеете какое-то отношение к убийству Морган или что вы плохой врач. Просто между вами и миссис Бейнс, судя по всему, существовала неприязнь, враждебность, которая нуждается в объяснении. Так же, как и ваша ложь. Притворство часто хуже преступления, доктор Фоуст. Почему бы вам честно не рассказать, что произошло в тот день между вами и миссис Бейнс?

Я скрещиваю руки на груди. Рассказывать абсолютно нечего.

— Егорушка, милый… Люблю тебя, дивный ты мой, золотой ты мой…

— Позвольте посвятить вас в один маленький секрет, — реагирует Берг на мое молчание. — Наш остров невелик, слухи расходятся быстро. Длинных языков достаточно.

«А! Трали-вали…» — хочет сказать Егор, но ничего не говорит. Во рту у него сладко и сухо.

— Не понимаю, какое это имеет отношение к нашему разговору.

1959

— Скажем так: ваш муж — далеко не первый, кто положил глаз на миссис Бейнс.

Василий Субботин

Полицейский смотрит пристально, ожидая моей реакции. Моего возмущения.

Высота[23]

Не поддамся.

Я долго тогда выспрашивал у них, как все это было и что они испытывали… Но так и не смог занести в мою записную книжку ничего, кроме их имен да кратких биографий.

Сглатываю ком в горле и прячу начинающие трястись руки за спину.

— Мы с Уиллом счастливы в браке. Без ума друг от друга.

Разве вот это: что на площади у канала они были впереди пехоты на тридцать метров, а в рейхстаге, когда разыскивали ход наверх, с ними был замкомбата Берест. И еще: что поставили во столько-то часов. Только это… Подробности, по-видимому, казались им вроде бы ненужными, неуместными и как бы несовместимыми с торжественным актом установления Знамени Победы.

Заставляю себя выдержать взгляд Берга. Мы с Уиллом были без ума друг от друга… когда-то. Это полуправда, а не ложь.

Но, может быть, я теперь расскажу все это за них.

Ложь следует потом:

Они были в здании, где еще сражались. И вверху, над ними, и внизу, на первом этаже, все еще шел бой… Ориентироваться было трудно. Окна замурованы. Темень! И нельзя разобрать в темноте, куда какой ход ведет и куда ставить. Никто им этого не сказал… Ведь надо не просто куда-нибудь, а повыше. Чтоб далеко было видно всем.

— Уилл ни разу не посмотрел ни на одну женщину, кроме меня.

Офицер улыбается, но как-то натянуто, давая понять, что его так просто не одурачить.

Но вот она, лестница. Как раз то, что им нужно! А рядом, с площадки, еще одна. Эта выводит прямо на крышу. Как светло еще здесь! Они думали, что давно уже глубокая ночь! Хорошо, что крыша плоская… Куда же привязать? Над карнизом — бронзовое изваяние. Всадник. Нет, над всадником нельзя. Получится, что это он держит знамя… Опять гремят по крыше осколки. Надо поторапливаться! А что, если туда, на купол… Как редки эти железные ребра! И лестница перебита и оторвана, надо карабкаться по каркасу… И непрочные и уж очень ржавые переплеты. Но лучше не смотреть вниз. Там провал зала, висишь, как над ущельем. Только холодок у сердца… И — что это? — вроде цел, не ранен, а из-под ног уходит крыша… С купола — на площадку. Еще лезть! Кружится голова (какие они верхолазы!). Вот и площадка. Да! Только не смотреть вниз… Привязали, притянули. Привязали ремнем, притянули чехлом. Всё молча. Только теперь они посмотрели на него. С каким грохотом оно развертывалось там вверху, над ними. Каким сразу оно стало сильным. Теперь им надо быстрей пробраться к своим.

— Что ж, — он тщательно подбирает каждое слово, — мистеру Фоусту очень повезло. Вам обоим повезло. Счастливые браки в наше время — редкость. — Поднимает левую руку, демонстрируя безымянный палец без кольца. — Два раза был женат — и два раза разводился. Больше никаких свадеб. Как бы то ни было, не исключено, что я их неправильно понял.



У меня нет железной выдержки. Знаю, что так нельзя, но все равно заглатываю наживку.

А они и не знали, что ставят Знамя Победы.

— Кого — их?

1960

— Матерей, которые толпятся у школьных ворот и ждут, когда у детей закончатся уроки. Вы, конечно, знаете, как они любят поболтать, посплетничать. Для большинства это единственный разговор с другим взрослым за весь день, пока их мужья не вернутся с работы.

Эммануил Казакевич

По-моему, это крайне женоненавистническое утверждение. Будто женщины сплетничают, пока мужья работают. Интересно, что подумал Берг о нашем с Уиллом распределении семейных обязанностей?

При свете дня[24]

Я молчу, поэтому он продолжает:

1

— Когда я расспрашивал их, они намекали, что ваш муж и миссис Бейнс были весьма… Как бы это лучше выразиться? — размышляет вслух Берг. — Дружны. Да, именно так. Он и сам говорил, что они дружат.

— Вы же видели Уилла, — немедленно реагирую я. — Он общителен, легко ладит с людьми и всем нравится. Неудивительно, что они дружили.

Наступал час рассвета. Утренняя серость постепенно, но с каждой минутой все напористее и быстрее вползала во все щели, проникала в темные подворотни, слизывала густые тени с порогов и стен. Прямоугольные пространства заполнились еще неопределенным туманом, вовсе не напоминавшим о солнце, но этот туман понемногу светлел, белел, розовел и вдруг, неожиданно задрожав, зажегся желтыми солнечными лучами на оконных стеклах верхних этажей.

— Неудивительно? — переспрашивает Берг. — А вот меня немножко удивили некоторые подробности. Женщины сказали, что ваш муж и миссис Бейнс стояли очень близко друг к другу и шептались, чтобы никто не услышал. Одна из них сделала фото.

— Сфотографировала Уилла с Морган? — возмущенно перебиваю я. Эта сплетница не только распускала слухи о моем муже, но и фотографировала его? С какой целью?

Это повлекло за собой целый ряд новых звуков и картин. Ранний храбрец автомобиль зафыркал в ближнем дворе. Донесся протяжный гудок отдаленного завода. Захлопали форточки. Зашаркали шаги. Дворничиха в белом фартуке громким и сладким зевком встречала в воротах встающее солнце. Продрогший за ночь милиционер гляделся в маленькое зеркальце и поправлял русую челку — при свете утра он оказался девушкой. С трамвайных рельсов с тихим шелестом убегали разгоняемые первым трамваем желтые листья.

— Успокойтесь, доктор Фоуст, — тон полицейского становится покровительственным. Внешне я спокойна, хотя сердце колотится как бешеное. — Вообще-то она снимала своего сына, выходящего из школы. Он получил награду от директора.

Человек шел по мостовой, глядя по сторонам с любопытством, выдающим приезжего. Он был одет в солдатскую шинель, и за спиной у него висел вещевой мешок — старый, побуревший от пота и дождей. Весь вид этого человека напоминал о недавно закончившейся войне, и только кепка на голове — обычная рабочая кепка, по-видимому, совсем новая, — была единственной данью наступившему мирному времени. Она и выглядела не к месту, и лицо человека — скуластое, голубоглазое, с добрыми, словно припухшими губами — из-за этой кепки многое теряло в своей солдатской выразительности.

Берг находит в планшете снимок и показывает. Сын той женщины на переднем плане. Ему лет десять. Копна белокурых волос спадает на глаза, зимняя куртка расстегнута, шнурки на ботинке развязались. В руках он держит грамоту с надписью «Награда от директора». Ими очень гордятся в начальной школе, хотя реальная их ценность нулевая: к концу года каждый ученик получит точно такую же. Но для детей это важно. Мальчик широко улыбается. Он явно гордится грамотой.

Человек внимательно и чуть удивленно приглядывался к оживающим московским улицам. Большая машина, поливающая мостовую, прошла мимо, обдав его водяной пылью. Он улыбнулся и приветливо помахал рукой шоферу. В этом движении чувствовалась свобода — однако не развязность городского жителя, а скорее независимость исходившего тысячу дорог солдата.

На заднем плане снимка Уилл и Морган — они стоят именно так, как описывал офицер Берг. Так близко друг к другу, что мои внутренности сводит судорогой. Уилл повернулся к ней лицом, накрыл своей ладонью ее руку. У Морган очень грустный вид. Уилл слегка наклонился к ней — на двадцать-тридцать градусов. Между ними всего несколько дюймов. Его губы приоткрыты, глаза пристально смотрят в глаза.

Даже в том, что он шел не по тротуару, а по мостовой, даже и в этом, пожалуй, сказывалась солдатская закваска, привычка к хождению строем, к ощущению себя не единицей, а частью колонны, для которой тротуар — слишком тесное место.

Они о чем-то беседуют.

Что говорил ей Уилл в тот момент, когда был сделан снимок?

Хотя человек был несомненно нездешний — его мятая шинель свидетельствовала о сне на вагонной полке — и, возможно, даже приехал в Москву впервые, но в нем не чувствовалось никакой растерянности: военная привычка к перемене мест выбила из него, как и из большинства бывших солдат, следы провинциальности, деревенщины, скованности движений. Возле перекрестков он останавливался, читал название улицы и шел дальше уверенным и ровным шагом. Было похоже, что кто-то подробно растолковал ему путь следования, и он — из спортивного, быть может, интереса — не задавал ни милиционерам, ни ранним прохожим никаких вопросов.

Что за секрет рассказывал, почему стоял так близко?

Единственное, что с несомненностью выдавало его принадлежность к деревне, была приветливость: он здоровался с ремонтными рабочими, уже собиравшимися к своим «объектам», вежливым и веселым: «Здравствуйте».

— По-моему, все это как-то подозрительно, — полицейский забирает фотографию.

В этом слове и, главное, в том, как оно произносилось, можно было распознать и просто естественную приветливость русского деревенского человека, и особое уважение к труду рабочих, подновляющих не какие-нибудь дома, а дома столицы, Москвы — предмета гордости и мечтаний миллионов сердец в различных дальних углах обширнейшего из государств.

— Я не спрашивала вашего мнения, — думаю я вслух. Начинаю злиться и уже не могу остановиться. — Я видела, как вы кладете что-то в почтовый ящик Нильссонов, офицер. Даже два раза. Там были деньги. — Мой голос звучит обвиняюще.

Офицер Берг сохраняет спокойствие.

Так он прошел всю Кировскую улицу и вышел на площадь Дзержинского. Тут, на этой площади, к которой сходилось множество широких и узких улиц, можно было бы и спросить, как идти дальше, но, постояв с минуту в задумчивости, человек перешел на противоположный тротуар, перерезал наискосок еще улицу, поплутал в каких-то переулках и очутился на другой площади. Здесь он остановился, соображая, как идти дальше, но внезапно заметил в очертаниях площади и в простиравшейся вдоль нее высокой красной стене что-то торжественное и необыкновенно знакомое. Затем он увидел Мавзолей Ленина и тогда понял, где находится. Он весь похолодел, ибо, зная, что Красная площадь существует, и в подробностях зная все, что на ней расположено, он тем не менее был огорошен тем, что все здесь на самом деле именно такое, каким оно представлено в кинофильмах и на тысячах виденных им рисунков, фотографий, картин и газетных заставок. Больше всего удивило его, быть может, то обстоятельство, что он просто вошел на эту площадь, точно так же как и на любую другую. В своей гордости за Москву и в особенности за ее святая святых — Красную площадь — он, пожалуй, предпочел бы, чтобы сюда входили по-особому, как-то совсем не так. Чтобы сюда билеты продавали, что ли.

— Откуда вы знаете, что там деньги?

— Мне стало любопытно. Я проследила за вами и заглянула в почтовый ящик после вашего ухода.

— Так вот куда ты залетел, Андрей Слепцов, — сказал он себе вполголоса и вынул правую руку из кармана, словно для отдания чести. Левая же рука осталась в кармане, и это было бы странно для солдата, если бы рука существовала. Но руки левой не было, а был только рукав.

— Взлом почты — это преступление. За него полагается суровое наказание, миссис Фоуст. До пяти лет тюрьмы или крупный штраф.

Андрей Слепцов постоял на Красной площади добрых минут двадцать, наконец повернул направо. У Охотного ряда он впервые обратился к постовому милиционеру, и тот растолковал ему, куда идти дальше. А идти ему следовало до площади Пушкина, чтобы затем, повернув по бульвару, дойти до нужного переулка.

— Но это ведь не почта, так? Почту пересылают через почтовое отделение. А вы положили конверт прямо в ящик. По-моему, это тоже преступление.

Однако было слишком рано стучаться в дом. Поэтому Слепцов, не заворачивая в переулок, сел на бульваре на скамейку. Здесь он вскоре незаметно задремал.

Полицейский молчит.

— Что вы передавали, офицер? Откат? Деньги за молчание?

Когда он проснулся, было уже часов девять. Все кругом изменилось до неузнаваемости. Пустынные гулкие улицы, широко и свободно лежавшие под нежаркими утренними лучами солнца, превратились в шумливый и пестрый человеческий улей. Гул и топот, жужжание и цоканье, человеческие голоса и короткие сигналы автомобильных сирен заполнили все на этой огромной ярмарке, стремительной, пританцовывающей, то и дело вскрикивающей, всхрапывающей от удовольствия, от любования собственной огромностью, собственным многоголосием и разнообразием. Это все было настолько неожиданно, что у Слепцова зарябило в глазах. В состоянии радостной растерянности прошел он сквозь строй нянек с детьми с бульвара в переулок, а там — к тому двору, который был ему нужен.

Потому что нет других логических объяснений, зачем офицеру Бергу нужно тайком класть конверт с деньгами в ящик Нильссонов. И тут элементы головоломки встают на места.

То был обычный московский двор среди многоэтажных стен большого кирпичного дома. Но и здесь люди любили цветы и траву. Посредине двора был устроен маленький садик с клумбами, на которых уже не было цветов, однако оставалась зеленая травка. Этой травке Слепцов подмигнул, как доброму знакомому и союзнику среди кирпича, стекла и асфальта.

— Вы заплатили мистеру Нильссону за его ложь? — продолжаю я с отвращением. — Что он якобы видел, как я ссорилась с Морган?

Окинув взглядом бесконечное множество окон и балконов, Слепцов вдруг заволновался. Он застегнул шинель на все крючки и направился к дому, к одному из подъездов, возле которого на низкой скамеечке сидела старушка в белом платочке, в очках и вязала чулок. Нехитрое и древнее ее занятие живо напомнило Слепцову деревню, и он поэтому обратился к ней запросто:

Если найти убийцу не получается, Бергу нужен козел отпущения. На кого можно повесить убийство Морган Бейнс.

— Скажи-ка, бабушка, где тут Нечаева проживает?

Он выбрал меня.

Старушка подняла на него строгие глаза, но медлила с ответом, разглядывая пришельца довольно бесцеремонно. Слепцов слегка улыбнулся и осведомился:

Берг прислоняется к краю стола и сжимает руки. Я делаю глубокий вдох и собираюсь с силами, чтобы перевести разговор в другое русло.

— Не оглохла, бабушка?

— И сколько сейчас стоит помешать правосудию?

Бабушка была готова рассердиться на него за непочтительный вопрос, но тут заметила пустой рукав и, сразу же погрустнев и подобрев, сказала:

— Прошу прощения?..

— Иди, голубчик, вон туда, напротив, в шестой подъезд, и подымись на третий этаж.

— Сколько вы заплатили мистеру Нильссону за его ложь? — Вопрос сформулирован предельно ясно.

Слепцов медленно пошел туда, куда ему указали, и поднялся по лестнице. На третьем этаже он перевел дух, проверил крючки на шинели и позвонил. Дверь отворилась.

Ненадолго повисает тишина. Берг смотрит на меня; удивление на его лице сменяется грустью.

2

— Мне почти жаль, что это не так, доктор, — он опускает голову. — Увы, дело в другом. У Нильссонов трудные времена. Они на грани банкротства. У их сына неприятности, и Джордж с Поппи потратили половину всех сбережений, чтобы его выручить. Теперь ходят слухи, что городские власти заберут у них дом, если Джордж не сможет заплатить муниципальные налоги. Бедный Джордж… — Полицейский вздыхает. — Но он очень гордый. Скорее разорится, чем попросит о помощи. Я помогаю ему анонимно, чтобы это не выглядело подачкой. Был бы очень признателен, если б вы не распространялись об этом.

На пороге стоял бледный мальчик лет двенадцати. Он молча ждал, что скажет пришедший. Пришедший же стоял тоже молча и только смотрел на мальчика; лицо солдата приобрело беспомощно нежное выражение.

Он делает шаг в мою сторону:

— Стало быть, я Андрей Слепцов, — сказал он наконец. Его голос заметно дрожал. — Вот какое дело.

Он подождал, пристально вглядываясь в мальчика и, видимо, ожидая, что имя и фамилия о чем-то ему напомнят. Но мальчик молчал все так же выжидательно и отчужденно. Тогда Слепцов, слегка обидевшись, отрывисто спросил:

— Послушайте, доктор. Между нами, я не считаю вас способной на убийство. Но, будем откровенны, супруги не обеспечивают надежное алиби. Они предвзяты, у них есть мотив солгать. То, что и вы, и ваш муж утверждаете, будто находились у себя дома в момент убийства, не является неопровержимым алиби. И прокурор это поймет. А с учетом свидетельских показаний мистера Нильссона у вас намечаются кое-какие неприятности.

— Тебя Юрой зовут?

Я молчу.

— Если вы поможете мне, я сделаю все, чтобы помочь вам.

— Да, — сказал мальчик, удивившись.

— И что же вы хотите от меня?

— Правду.

— Да, Юрой, — уже веселее заговорил Слепцов. — Я тебя узнал. Еще бы не узнать… А ты вот меня не узнал. А не узнал ты меня потому, что сроду не видел. — Он засмеялся коротким взволнованным смешком и продолжал: — Что же ты так плохо гостей принимаешь, даже в дом не позовешь? А я, можно сказать, почти неделю все еду да еду. Издалека, значит. Из Сибири. Слышал про город Красноярск? Ну вот, я из-под самого Красноярска к тебе в гости и пожаловал, Юрий Витальевич…

Но я уже рассказала правду.

Мальчик неуверенно сказал:

— Я была с вами предельно честна.

— Пройдите, пожалуйста.

— Вы уверены?

Я отвечаю «да». Какое-то время Берг время пристально смотрит на меня. Потом приподнимает шляпу и уходит.

Он отступил в глубь коридора и отворил другую дверь. Слепцов пошел вслед за ним, и они очутились в небольшой квадратной комнате, служившей, видимо, столовой и в то же время детской. Тут помещались буфет с посудой, стол, небольшая кровать и этажерка с книжками, школьными тетрадками и глобусом. На покрытом клеенкой столе стыл стакан чаю, лежал кусок хлеба, желтел на блюдце кусочек масла. Очевидно, звонок Слепцова оторвал мальчика от завтрака. Слепцов окинул взглядом стол и сказал:

— Да ты, оказывается, завтракал. Садись, продолжай, не стесняйся. А где мама?

Сэйди

— Мама ушла на службу.

Ночью мне трудно заснуть. Я провожу бо́льшую часть времени без сна, настороже, ожидая, когда Имоджен прокрадется в спальню. Вздрагиваю от каждого звука, думая, что открывается дверь, что по полу тихо шуршат шаги. На самом деле дом просто демонстрирует свою дряхлость: трубы протекают, котел агонизирует. Пытаюсь успокоить себя напоминанием, что Имоджен заходила только один раз и только из-за моего поступка. Не просто так. Твержу себе, что она больше не придет, но страхи не рассеиваются.

— Ольга Петровна, значит, на службу ушла? — переспросил Слепцов, с видимым удовольствием называя мать мальчика по имени-отчеству и как бы лишний раз доказывая этим свою полную осведомленность в отношении людей, к которым приехал. — Так, так… Ну что ж, придется подождать. — Он говорил все это многозначительно, напуская на себя некоторую таинственность, что никак не шло к его открытому и ласковому лицу. Поставив свой вещевой мешок возле двери, а поверх мешка бросив шинель и кепку, он уселся на стул. Затем он окинул взглядом этажерку с книгами, глобус, глаза его посуровели, и он спросил: — Как учимся?

Еще я вспоминаю фотографию, которую показал Берг. Интересно, Уилл утешал Морган, потому что она выглядела печальной? Или сказал что-то такое, из-за чего она расстроилась?

Мальчик ответил несколько уклончиво:

Чем мой муж мог расстроить малознакомую женщину?

— Ничего. — Его тонкое лицо на мгновение затуманилось, и он, пересилив себя, добавил: — Две тройки. А все остальные пятерки.

Наконец наступает утро. Уилл идет готовить завтрак. Я жду наверху, пока Имоджен — совсем рядом, чуть дальше по коридору — собирается в школу. Слышу, как она выходит из комнаты и топочет по лестнице. Ее тяжелые шаги полны злобы.

— Понятно, — сказал Слепцов. Он внимательно посмотрел на мальчика и решил после короткого размышления не упрекать его за тройки. Он только повторил: — Понятно. — И добавил: — Твой отец был человек ученый, и ты должен быть тоже ученым человеком, культурным, одним словом сказать — советским.

Слышу, как она разговаривает внизу с Уиллом. Выхожу в коридор, но как ни стараюсь, не могу разобрать ни слова. Затем входная дверь открывается и с грохотом захлопывается. Имоджен ушла.

Мальчик слабо улыбнулся поучению солдата — в этой улыбке сказалась некая доля столичного высокомерия по отношению к простоватому ходу мыслей провинциала. Слепцову, во всяком случае, эта улыбка не понравилась, и, выказав несомненную тонкость в понимании затаенных мыслей, он недовольно и сурово посмотрел мальчику прямо в глаза, отчего Юра смутился и принялся за завтрак.

Когда я спускаюсь, Уилл стоит на кухне. Мальчишки сидят за столом, завтракая приготовленными им французскими тостами.

— Есть минутка? — спрашивает муж. Выхожу за ним в гостиную, чтобы поговорить наедине. Его лицо бесстрастно, длинные волосы собраны в аккуратный пучок. Он прислоняется к стене и выдерживает мой взгляд.

Пока он, сидя в неловкой позе, медленно пододвигал к себе чай и хлеб, Слепцов, расположившись в углу в мягком кресле — здесь было уютно и полутемно, — глядел на него так внимательно, словно изучал каждое его движение, и искал в повороте головы, в пинии губ и подбородка и вообще во всей повадке мальчика знакомые черты. И, находя их во всем, а главное, во взгляде, несколько рассеянном и печальном, удовлетворенно покачивал головой. Его только удивляла напряженность в позе и во всем поведении мальчика. Он, разумеется, не мог знать, о чем думает Юра в это время. А Юра думал о том, что вот нужно пригласить приехавшего издалека человека к столу, а на столе всего в обрез, и сахару нет, есть только маленькая конфетка, которой и на стакан чаю не хватит, — все в той скудной норме, какую получали по карточкам. И мальчик, сидя в неловкой позе — ему было стыдно, что он не зовет человека к столу, и в то же время жалко поделить с ним свой убогий завтрак, ибо он сам был очень голоден, — размышлял о том, как быть. Наконец он, вздохнув потихоньку и посмотрев на хлеб и масло долгим прощальным взглядом, поднял на Слепцова серьезные глаза и сказал:

— Я побеседовал этим утром с Имоджен насчет твоих тревог.

— Садитесь, пожалуйста. Мы позавтракаем вместе.

Моих тревог. Не наших. Надеюсь, он не употребил эту формулировку в разговоре с Имоджен. Иначе она возненавидит меня еще сильнее.

— Я спросил о фотографии, которую, по твоим словам, ты видела в ее телефоне. Сказал, что хочу взглянуть на нее.

Приняв не без внутренней борьбы такое решение, Юра явственно повеселел, у него будто камень с души свалился. И, заметив в нем эту перемену, Слепцов тоже оживился, встал с места и воскликнул:

От меня не укрылось, как тщательно Уилл подбирает выражения. «По твоим словам», «ты видела».

— Хотя я и не очень голодный, но не откажусь, раз ты меня приглашаешь! Только уж не обижайся, я и свои харчи к твоим прибавлю.

— И?.. — тороплю его я, чувствуя, как он колеблется. Уилл опускает взгляд. Видимо, Имоджен что-то натворила. — Она показала тебе фотографию Элис? — спрашиваю я с надеждой, что он увидел то же, что и я. Что табурет стоял вертикально, далеко от агонизирующих ног Элис. Полночи я не спала из-за мыслей об Уилле и Морган, и еще полночи — из-за мыслей об этом. Как женщина могла спрыгнуть со стоящего в пяти футах от нее табурета и повиснуть в петле?

— Я проверил ее телефон. Просмотрел все фотографии. Все три тысячи. Сэйди, там нет того, что ты описывала.

Он подошел к вещмешку, ловко развязал его единственной рукой и стал молча выкладывать из него на стол свертки, один другого аппетитнее и жирнее. На столе понемногу образовалась горка вкуснейшей еды, среди которой были связки копченой и вяленой рыбы и полосы жареного мяса.

У меня подскакивает давление. Чувствую внезапный жар и прилив злости.

— Она удалила снимок. — Я просто констатирую факт. Конечно, Имоджен так и сделала. — Уилл, он точно был. Ты проверил папку недавно удаленных файлов?

Мальчик смотрел на все это и не верил своим глазам. Потребовалось трехкратное приглашение Слепцова, чтобы Юра принялся за обильную пищу, ненормированную, жирную, острую и притом еще пахнущую дальними дикими пространствами, где рыбу не покупают в магазине, а ловят в больших реках, а мясо достают с помощью ружья и ножа. Юра опьянел от еды и, как все пьяные, стал болтлив. За время завтрака он успел поведать Слепцову немало своих горестей и радостей, в том числе обиду на учительницу географии, несправедливо ставившую отметки, подробности своей ссоры с приятелем, неким Федей, историю разных находок и пропаж и многочасовых прогулок в одиночестве или стаей, с ленивым глазением на уличную жизнь большого города, с сованием носа во все уличные перепалки и во все раскрытые окна нижних этажей.

Он отвечает, что да. И там тоже ничего нет.

— Значит, она стерла его безвозвратно. Ты ее саму спрашивал?

Слепцов слушал внимательно, иногда покачивая головой, как бы в подтверждение своего внимания или в знак согласия. Потом он спросил:

— Да, Сэйди. Спросил, куда делась фотография. Имоджен ответила, что ее никогда не было. Сказала, что ушам своим не верит, что ты могла выдумать такое. И расстроилась. Говорила, что ты испытываешь к ней неприязнь.

У меня нет слов. Могу только ошеломленно таращиться. Заглядываю Уиллу в глаза. Он тоже считает, что я это выдумала?

— Кем ты желаешь быть? — И тоном всесильного человека, от которого зависит все, добавил: — Ты не тушуйся, скажи.

Уилла зовет Тейт: хочет еще французских тостов. Муж возвращается на кухню, я — за ним.

— Ты же понимаешь, что она врет?

После этих слов Отто поворачивается ко мне. Уилл кладет на тарелку Тейта еще один ломтик французского тоста и ничего не отвечает. Его молчание задевает меня за живое. Если он не верит, что Имоджен лжет, то, значит, солгала я.

Может быть, человек, выложивший на стол такую гору вкусной еды, и впрямь показался Юре всесильным. Так или иначе, он откровенно признался в том, что хочет быть летчиком-истребителем. Слепцов вошел к нему в такое доверие, что Юра чуть было не высказал ему свою самую главную и самую постоянную мечту — обычную, хотя и тщательно скрываемую, лелеемую в дальних тайниках души сладкую мечту всех мальчиков, много болевших и физически слабых, но в то же время (может быть, именно поэтому) очень самолюбивых: быть силачом, притом самым сильным силачом на свете. И вовсе не ради почестей и славы. Он был бы готов согласиться на то, чтобы никто на свете не знал о его силе — до поры до времени, до первой увиденной им несправедливости: большие обижают маленького, сильные — слабого, злые — доброго, богатые — бедного, многие — одного.

— Послушай, дай мне немного времени подумать. Понять, что делать. Я выясню, можно ли как-то восстановить удаленные фотографии.

Глядя исподлобья на Слепцова и отмечая про себя нежность слепцовского взгляда, Юра тем не менее не решился рассказать сибиряку о своей мечте, понимая, в сущности, что это детская мечта, слишком прекрасная, чтобы быть осуществимой. При этом он с практичной и печальной мудростью ребенка, редко в своей жизни евшего досыта, подумал, что, если бы у него каждый день был такой завтрак, как сегодня, он и в самом деле мог бы стать силачом. В связи с этой мыслью ему пришло в голову, что он слишком увлекся чужой едой; и, вместо того чтобы потянуться за очередным куском рыбы, он, помедлив минуту, откинулся на спинку стула.

Уилл протягивает мне мои таблетки, я запиваю их кофе. На муже сегодня рубашка хенли[41] и брюки с широкими карманами, потому что у него лекции. Собранная рабочая сумка ждет его у двери. В последние дни Уилл начал читать новую книгу, она тоже торчит из сумки. Твердый переплет, суперобложка, оранжевый корешок.

— В школу, что ли, пора? — спросил Слепцов.

Интересно, есть ли внутри фотография Эрин?

— Нет, я во второй смене, — ответил мальчик. — Мне нужно уроки доделать.

Тейт искоса смотрит из-за стола. Хоть я и пыталась извиниться, он все еще злится за недавний случай с куклой и попыткой заставить меня поиграть. Собираюсь купить ему сегодня новый набор лего. Это всегда поднимает детям настроение.

— Правильно, — согласился Слепцов. — Я тебе мешать не буду. Ты делай, а я здесь в уголке посижу.

Мы с Отто выходим из дома и садимся в машину. Сегодня он молчаливее обычного. Вижу по его глазам: что-то не так. Отто знает про напряженность в наших с Уиллом отношениях и про Имоджен больше, чем показывает. И это естественно. Ему уже четырнадцать, и он совсем не глуп.

— Всё в порядке? — спрашиваю я. — Ни о чем не хочешь поговорить?

Однако сел он не сразу. Он медленно обошел всю комнату, изучая предметы обстановки внимательными глазами. Увидев на стене два женских портрета, он спросил, кто эти женщины, а узнав, что одна — знаменитая ученая Мария Кюри, а другая — знаменитая артистка Комиссаржевская, поглядел на них с уважением. Затем он полистал настенный календарь, повертел глобус и наконец уселся в то же мягкое кресло в уголке. Здесь он искусно закрутил одной рукой с помощью колена цигарку махорки, но подумал, что в комнате курить, вероятно, не полагается и следовало бы выйти покурить на улицу или хотя бы в коридор. Но было лень вставать. Юра медленно и старательно писал. Стенные часы с резьбой приятно и долго прозвенели. Слепцова опять стало клонить в сон. Он боролся со сном, так как хотел проводить Юру в школу, но с каждой минутой все больше сказывалась усталость пяти дней путешествия в бесплацкартном, напиханном людьми вагоне, и Слепцов наконец уснул — второй раз за утро.

— Нет, — коротко отвечает Отто, отводя взгляд.

Подбрасываю его до пристани, высаживаю и осматриваю набережную в поисках Имоджен. Ее здесь нет. Паром приходит и уходит. После отплытия Отто я выхожу из машины и покупаю в кассе билет на следующий рейс на материк. Возвращаюсь в машину и жду. Через полчаса заезжаю на транспортную палубу, паркуюсь, сажусь на скамейку и разглядываю океан. Сейчас только восемь утра. В моем распоряжении почти весь день. Уилл на работе и не узнает, чем я занимаюсь.

3

Когда паром пересекает залив, мне становится легче. Наш остров уменьшается в размерах и становится всего лишь одним из множества островков у побережья штата Мэн. Берег приближается; передо мной вырастает город, наполненный домами, людьми и шумом. Я временно выбрасываю из головы мысли об Имоджен.

Полиция просто ищет козла отпущения. Офицер Берг пытается повесить убийство на меня. Чтобы очистить свое имя, нужно самой выяснить, кто убил Морган.

Не тратя время попусту, ищу в телефоне информацию о бывшей жене Джеффри, Кортни, которая живет где-то здесь, на материке. Потому что на острове я ее никогда не видела. К тому же после отпевания она у меня на глазах заехала в красном «Джипе» на паром и скрылась за горизонтом.

Слепцову приснилось, что он сидит в устланном соломой окопе и курит махорку, а рядом с ним дремлет капитан Нечаев, командир батальона. Слепцов внимательно смотрит на бледное, усталое лицо Нечаева, на его мокрую, набухшую шинель. Длинные ресницы Нечаева опущены, они влажны от дождя, нежно перепутаны и приклеены к подглазьям. Слепцов должен разбудить капитана, потому что обязан сообщить нечто очень важное. Он мучительно вспоминает, что именно он обязан сообщить, и не может. Но вдруг он слышит рядом с собой детский плач, и тогда он почему-то вспоминает, что должен был сказать капитану Нечаеву. Он должен был ему сказать, что исполнил его предсмертное завещание — приехал в Москву, к его семье, и передаст ей все, что обещал передать. И тут Слепцов во сне вдруг спохватывается, что Нечаев-то сидит рядом живой и, следовательно, не мог еще сказать ему предсмертных слов. И Слепцову становится страшно, и он хочет разбудить Нечаева, но боится, что если он его разбудит, то Нечаев сразу умрет, раз он уж и так умер. Во сне Слепцов понимает, что все это какая-то «мура», несусветица, и ему приходит в голову, что, может быть, Нечаев не умер, а Слепцову только снилось, что комбат умер и, умирая, просил побывать в Москве у его семьи; и даже то, что война кончилась, Слепцову тоже только приснилось здесь, в окопе. И Слепцов опять чувствует всю запутанность ситуации, но никак не может из нее выпутаться. Но что действительно кажется совсем реальным, то это плач ребенка рядом. Слепцов по этому поводу удивляется — как здесь очутился ребенок, может быть, где-то поблизости скрываются беженцы, бездомные. Слепцов глядит поверх бруствера и видит невдалеке маленький городишко, пестрый, с желтыми и розовыми домиками, явно нерусский — вероятно, один из тех венгерских городков с труднопроизносимыми названиями, которых Слепцов немало навидался, перед тем как вражеская разрывная пуля раздробила ему руку.

Вбиваю в поисковик «Кортни Бейнс». Найти ее оказалось очень просто: она суперинтендант местного школьного округа[42], так что ее имя повсюду. Все новости профессионального характера, ничего личного. «Суперинтендант Бейнс одобряет повышение зарплат учителям и обслуживающему персоналу». «Суперинтендант Бейнс выражает беспокойство по поводу недавнего всплеска насилия в школе».

В этот миг ресницы Нечаева вздрагивают и с трудом отлепляются от лица, Нечаев открывает свои большие глаза и взглядывает на Слепцова взглядом неторопливым, всевидящим и как бы очень успокоенным и довольным.

Нахожу адрес администрации и ввожу в приложение с картой. Всего восемь минут езды от паромного терминала. Буду на месте к восьми тридцати шести утра.

Паром причаливает. Я возвращаюсь в машину, завожу мотор и, получив разрешение, съезжаю на берег.

Слепцов, похолодев, проснулся. Детский плач наяву оказался еще громче, чем во сне. Но Слепцов еще некоторое время находился в обаянии сна, и, когда наконец очнулся окончательно и понял, где находится, его сердце жарко сжалось от никогда с такой силой не испытанного чувства счастья.

Направляюсь к школьной администрации, следуя указаниям приложения. Этот городишко — ничто по сравнению с Чикаго. Население меньше ста тысяч, ни одного дома выше пятнадцати этажей. И все-таки это полноценный город.

Административное здание, расположенное в самом центре, явно старое. Въезжаю на стоянку, ищу место для парковки. Честно говоря, понятия не имею, что мне здесь делать. Не представляю, что скажу суперинтенданту Бейнс, когда мы встретимся.

Юры уже не было. Не было на столе и его тетрадей. Сибирская снедь, аккуратно сложенная на газете и укрытая другой газетой, была придвинута к тому углу стола, который был ближе других к Слепцову. Плач младенца доносился из соседней комнаты, а вскоре появился и сам виновник этого шума. То была маленькая девочка, лежавшая на больших красных руках молодой грудастой женщины с растрепанными соломенными волосами. Женщина держала девочку перед собой на ладонях полувытянутых рук — одна ладонь под головкой, другая под попкой — и слегка покачивала, голенькую, полненькую, кричащую и с остервенением совавшую себе в рот маленькие кулачки с похожими на лепестки крохотными пальцами.

На ходу, пробираясь через парковку, придумываю план. Я заботливая родительница. Над моим ребенком издеваются. В это не так уж трудно поверить.

Продолжая покачивать младенца на полувытянутых руках, женщина певуче спросила:

Миную первый ряд машин и замечаю «Джип» Кортни Бейнс — тот самый красный внедорожник, что отъезжал от церкви. Подхожу, оглядываюсь, дабы убедиться, что рядом никого, и дергаю дверцу. Разумеется, заблокирована. Никто в своем уме не оставит машину незапертой. Заглядываю в салон, но не вижу ничего подозрительного.

— Издалека, что ли?

Иду в здание администрации. Меня приветствует секретарша:

— Издалека, — ответил Слепцов и спросил, в свою очередь: — Чего она у вас надрывается?

— Доброе утро. Чем мы можем вам помочь?

Она выражается во множественном числе, хотя в помещении больше никого нет.

— Не пойму. Уж и так и этак…

Я отвечаю, что хотела бы поговорить с суперинтендантом.

— Вам назначено, мэм?

— Может, есть хочет?

Конечно, мне не назначено.

— Не-е… Недавно ела. Срыгнула даже. Може, животик болит, кто ее знает. Бессловесная ведь.

— Я совсем ненадолго, — отвечаю ей.

Секретарша смотрит на меня.