— Мы во Франции! — кричала наша дочь. — Франция! Франция! Франция!

— Здорово!

— Это будет моя комната!

— Нет, моя!

— А где бассейн?

— Бассейна пока нет, детка. Папа его потом устроит. Потерпи.

Бен, мой бесподобный зять, похожий на отставного консьержа, стоял, почесывая лысеющий затылок. Уже в тридцатый раз он говорил одно и то же:

— Ну-ну… Тут тебе придется несладко, Эрик. — Бен повернулся ко мне. — И тебе тоже, Симона. Держитесь. Я бы за это не взялся.

Эллен стояла рядом с мужем. Выглядела она измученной. Их путешествие продолжалось почти тринадцать часов вместо десяти, потому что Бен еще в Бельгии повернул не туда, куда надо, а выяснилось это только через сотню километров. Потом они очутились в Париже вместо кольцевой дороги, потому что часть ее была перекрыта из-за ведущихся там работ. В центре города весь транспорт стоял в пробках. Словом, это оказалось не самое удачное путешествие.

— Тут действительно красиво, — заметила Эллен. — Природа и все такое. Но вас очень трудно найти. Все дороги похожи одна на другую, а табличек нигде нет.

— Вы на самом деле не хотите кофе? — спросила я.

— Нет, Симона, спасибо, — отозвался Бен. — Мы лучше оставим вас одних. По дороге сюда недалеко от города я видел гостиничку. Мы поедем туда. Рано утром нам снова в дорогу, и я хочу хорошенько отдохнуть, прежде чем садиться за руль.

Мы пошли вместе с ними во двор. Легкие капли дождя падали вокруг нас на сорняки и желтоватый гравий.

— Какое красивое здание! — вырвалось у Эллен еще раз, когда она для приличия опять посмотрела на наш дом. — Какая роскошь, все эти камни, и лестница, и вообще все. Башни просто великолепны! Обязательно вернемся на будущий год, когда все будет готово, но…

— …вам еще есть чем заняться, — поддержал жену Бен.

Я выдавила из себя улыбку.

Не прошло и часа, как они приехали, а мы уже махали Бену, Эллен и их зеленой «тойоте». Мы махали, пока они не скрылись из виду, выехав по нашей дорожке на шоссе.

Спустились сумерки. Небо окрасилось в оранжево-красный цвет, а стрекотание кузнечиков доносилось со всех сторон. Ошеломляюще.

Из дома были слышны детские голоса, восторженные крики. Бастиан и Изабелла выбежали на улицу, озорные и полные энергии.

— Идите сюда! — позвала я и присела на корточки, обнимая детей, прильнувших ко мне с обеих сторон. — Хорошо вам было у Бена и Эллен?

— Да, очень хорошо! — воскликнул Бастиан. — Они разрешали нам самим выбирать, что мы будем есть.

— И когда идти спать! — тут же гордо добавила Изабелла.

— А что вы ели? — спросила я.

— Блинчики с джемом, жареную картошку… — начал перечислять Бастиан.

— Шоколад! — Изабелла не могла остаться в стороне от столь животрепещущей темы.

— Ты рад, что вернулся? — я внимательно смотрела на сына.

— Ну конечно, — Бастиан вдруг стал серьезным.

Он глянул на дом, и я проследила за его взглядом. Здание, с его высокими башнями с правой стороны, резко выделялось огромным темным силуэтом на фоне багровевшего неба.

Может быть, мне показалось, но кузнечики вдруг умолкли.

— Мама, мы будем тут жить? — робко спросила Изабелла.

— Да, милая. Мы будем тут жить. Это наш новый дом. Разве он тебе не нравится? Настоящий замок, а?

Изабелла думала совсем о другом.

— Нам теперь придется говорить по-французски? Fleur[8] и как там — soleil[9]?

— Французский дурацкий, — тут же прокомментировал Бастиан.

— Да, мое сокровище, мы будем говорить по-французски. Но дома это не обязательно, мы по-прежнему будем говорить на родном языке, как привыкли. Папа уже поставил тарелку, так что вы можете смотреть голландские передачи. И «Зоо», и «Губку Боба»[10].

— А когда нам в школу?

— В четверг, через пять дней.

— Так скоро? — закричал Бастиан.

— А они все там говорят… не как мы? — спросила Изабелла.

— В школе все говорят по-французски. И ученики, и учителя. Но вы скоро научитесь и уже к Рождеству будете говорить по-французски лучше, чем папа и мама. Это действительно получится очень быстро, можешь мне поверить.

Я слышала себя будто со стороны. Мудрость, приобретенная на форумах в Интернете.

Изабелла прижалась ко мне. Бастиан крепко сжимал мою руку.

В горле у меня застрял ком.



— Мадам? — повторяет полицейский, будто сомневаясь, что я его вижу и слышу.

Растерянно смотрю ему в глаза в надежде найти искру тепла, возможно, сочувствие или, во всяком случае, просто человеческое понимание. Он глядит на меня равнодушно. Никакого сочувствия, никакого тепла.

— Я хочу позвонить мужу, — говорю я. — Позвольте мне, пожалуйста, позвонить мужу.

Должно быть, Эрик не на шутку испугался. Сегодня утром он видел, как меня увозили. Видел, как во дворе на меня надели наручники, как двое вооруженных полицейских шли по бокам. Когда полицейская машина тронулась с места и я через заднее стекло бросила отчаянный взгляд на Эрика, одиноко стоявшего на нашей дорожке, его лицо исказило смятение.

Слава Богу, Изабелла и Бастиан еще спали.

— Это невозможно, — отвечает представитель закона. — В течение трех дней вам запрещены все контакты с внешним миром. Таковы правила.

Я зажмуриваюсь. Снова открываю глаза. Пытаюсь оставаться спокойной.

— Но мой муж…

— Ничем не могу помочь.

«Адвокат», — проносится мысль. Человек, с которым я смогу поговорить. Я попрошу его успокоить Эрика, передать, что я люблю его и детей.

Поднимаю глаза.

— Мне нужен адвокат, — это заучит безнадежно, в точности так, как я себя чувствую.

Полицейский отрицательно качает головой.

— Только после допроса, мадам.

4

Я часто смотрю на небо. Днем, когда по нему летят самолеты и лениво двигаются облака. Но еще лучше ночью, когда там, наверху, посверкивают бесчисленные огоньки, непостижимые, недостижимые. Я представляю себе, что я — один из них. Подняться вверх, обнять, вобрать в себя все что можно и расколоться на миллионы осколков. Это несбыточное желание. Тоска.

Все разочаровывает, если очень-очень ждешь.

Хорошо еще, что прощание в первый день учебы не утонуло в детских слезах. Оба мужественно помахали мне, входя в школу, где и дети, и взрослые говорили на языке, который они знали еще так плохо.

Самым ужасным в тот день оказались мои собственные слезы в машине на обратном пути домой. Я не знала, почему расплакалась. Я так гордилась детьми, или так им сопереживала, или и то и другое?

Всю первую школьную неделю я не знала покоя. Целыми днями, едва ли не каждую минуту, я думала о дочери и сыне. Изабелла и Бастиан, в чужом классе, с незнакомой учительницей и детьми, которые разглядывают их как диковину. Они не могли понять многое из того, что там говорилось, и, должно быть, испытывали неуверенность и робость. Эта мысль не оставляла меня ни на минуту. Я все время была около телефона на случай, если позвонит директор школы, но аппарат молчал.

Бастиан и Изабелла постепенно втягивались. Хотя вчера, когда я укрывала сына на ночь, он сказал, что ужасно скучает по своим друзьям и думает, что ему никогда не научиться говорить так, как другие дети в школе. Правда, на перемене они играли в футбол на школьной площадке (в старой школе, в Голландии, это было запрещено), и ему очень понравилось. А еще он вместе с другими мальчиками ловил ящериц, которых на стенах школы было множество.

Изабелла приспособилась к новой обстановке подозрительно легко. По ее словам, в школе, уж точно, были хорошие цветные карандаши и шаблоны, по которым надо обводить всякие фигурки. Там имелся компьютер. И она примерно понимала, чего хочет от нее учительница. Она просто делала то же, что другие дети.

А вот еда в школе была противная, в этом мои дети оказались единодушны. Овощное пюре показалось им очень странным блюдом — какое-то детское питание, а спагетти слиплись, и подали их без кетчупа. Дома еда лучше, чем в школе.

Труднее всего было привыкнуть к долгим французским школьным дням, с девяти до половины пятого. Только в среду дети могли идти домой после обеда.

Теперь Эрик был постоянно занят в доме. Я видела, что провода и деревянные панели ему в диковинку. Он понятия не имел, что с ними делать. Я изо всех сил старалась обдумывать все вместе с мужем, даже помогать, но, как и Эрик, понятия не имела, как измерять оконные косяки или как можно заменить балки, которые проходили от одной стены дома до другой, высоко, под самым коньком крыши. И ведь кто-то должен был укладывать черепицу…

Мы не могли это делать. Нам очень бы хотелось, но мы просто не знали, как ее укладывают.

Я постаралась повеселее устроить все в караване, навести в нем уют. Мы перетащили морозильный шкаф и холодильник из контейнера на сухую половину кухни на первом этаже. Эрик купил четырехконфорочную газовую плитку с металлической откидной крышкой и укрепил ее на старом столе, найденном в подвале. Рядом на полу стоял тяжелый зеленый газовый баллон, соединенный шлангом с плиткой. Наискосок от этой конструкции мы поставили стиральную машину, а за ней — сушильный барабан. Воду, которая здесь сильно пахла хлоркой и была такой жесткой, что на кофеварке целый день мигала лампочка, я наливала из-под крана на другом краю помещения. Там была глубокая раковина размером с небольшую сидячую ванну, в которой я мыла посуду.

В ванную, расположенную на втором этаже, мы почти не заходили. Горячей воды там не было. В подвале стоял бойлер, но Эрик не отважился его запустить. Один человек, с которым он сегодня утром разговорился у булочника, знал мастера, умевшего обращаться с отопительными котлами. Он обещал прислать его к нам, чтобы посмотреть, что представляет собой наш бойлер: бомбу с часовым механизмом, как подозревали мы, или устройство, пригодное для нагревания воды.

Я мечтала о ванне или по крайней мере о душе. Первая неделя сентября выдалась теплой, и я все время чувствовала себя потной и липкой.

Кроме того, я все чаще задавалась вопросами, что я здесь, собственно, делаю и не начинают ли у меня развиваться признаки мазохизма.

5

И вот все в доме перевернулось. Вчера в городском супермаркете Эрик неожиданно столкнулся с одним человеком. Это был бельгиец по имени Петер, который семь лет назад простился с родиной и поселился здесь, по соседству с нами. Точно так же, как и нас, его очаровали природа, простор, недорогой загородный дом и здешний климат, и так же, как мы, он наткнулся на стену незаинтересованности или чрезмерной занятости рабочих.

Петер нашел для себя нишу на рынке услуг и заполнял ее уже лет пять. По мнению Эрика, не без успеха. На Петера работали сорок человек, занятых только тем, чтобы приводить в порядок фермы, загородные дома и замки для иностранцев вроде нас. Речь шла о бельгийцах, нескольких немцах и множестве англичан и голландцев — с мечтами, но без рук.

Ездил он теперь на почти новом «лендровере» и жил, как рассказал Эрик, в прекрасном месте. От нас это было двадцать километров.

На следующий день Петер обещал заехать к нам. Он сказал, что в ближайшее время сможет освободить несколько человек для работы у нас, чтобы мы в любом случае смогли поскорее поселиться в своем доме.

Было приятно узнать, что что-то сдвинулось с мертвой точки: наш дом скоро станет не только нашей проблемой, но и еще чьей-то. Я ждала этого Петера с нетерпением.

Поскольку бойлер все еще не работал, вчера вечером мы ходили принять душ на заправочной станции на шоссе. За несколько евро там можно постоять минутку под теплыми струями.

Там мы привели себя в порядок, а вернувшись, застали у себя человека, о котором говорил покупатель в пекарне. Синий «Пежо-407» стоял припаркованным перед аркой. Провозившись час, его хозяин смог запустить наш бойлер. Взрыва не последовало, но котел производил много шума. Он урчал, а рядом с ним приходилось ставить пустую жестянку, чтобы собирать вытекающую воду. Впрочем, в любом случае нам больше не надо было мыться на заправке. Мы могли принимать душ в старой ванной на втором этаже.

На фоне этой удачи и все остальное стало выглядеть не так уж плохо.

Я вышла на улицу и потянулась. Сентябрьское солнце пробивалось сквозь дымку и нагревало влажную землю. Сорняки во дворе Эрик скосил, и теперь кое-где показалась молодая травка, использующая свой шанс. Я слышала только птиц и кузнечиков. Было тихо. Спокойно.

Я пошла к арке — дугообразному сооружению из больших желтоватых известняковых блоков при въезде во двор. На них, прицепившись к шершавой поверхности, грелись ящерицы с поднятыми головками. Когда я проходила под аркой, они скользнули в расщелины стен.

Самым красивым в нашем новом местожительстве оказался даже не дом. Это было то, что в маклерском листке называлось «une vue panoramique»[11]. Холмов вокруг было не счесть. Они простирались перед нами сразу, как только мы выходили со двора в сторону озера. Подобные застывшим волнам, холмы подарили мне чувство, будто я стою на вершине мира. Кое-где вдали выныривали из зелени белые колокольни. Еще дальше я смутно различала контуры замка. Высоко в небе парили большие птицы.

Я обернулась к дому. В солнечных лучах он выглядел очень приветливо. Попыталась представить себе, каким он станет, если на окнах будут нарядные голубые наличники. Под ними можно поставить вазоны с геранью, розовой и красной. Потом я мысленно представила двор — не ухабистый и заросший травой, как сейчас, а приглаженный газон с террасами на разных уровнях, с широкими лестницами, желтоватым гравием, синими лакированными цветочными горшками и фонтаном либо декоративным прудиком. Я видела каменную скамью, на которую могли бы сесть наши гости, чтобы смотреть на окружающую всех нас красоту и избавляться от стрессов — каждый от своих.

Впервые с мая я снова смогла создать себе этот образ. И дом для меня ожил.

6

О жителях Корсики говорят, что когда они хотят проложить тропу, то первым пускают осла. Хозяин, руки в брюки, не спеша шагает следом за этим парнокопытным. Путь, выбранный ослом, и станет тропой. Нет, более того: он ею уже стал. Это не очень лестный рассказ о корсиканцах, создающий представление об их мнимой лености и пассивности в житейских вопросах.



Его звали Петер Вандам. На первый взгляд я дала бы ему лет сорок, но при ближайшем рассмотрении бельгиец оказался гораздо старше. У него были карие глаза, как у Эрика, и волнистые коротко остриженные седеющие волосы. Овальное лицо с энергичными чертами. Петер был речист, он пересыпал свои монологи французскими выражениями, часто подмигивал и жестикулировал. Этот человек производил впечатление везде чувствовавшего себя непринужденно и хорошо прижившегося в стране.

Петер стал моим ангелом-хранителем, волшебником, которого я дожидалась. Причем сей сказочный персонаж знал толк в дереве, камне и цементе.

Выяснилось, что наш дом по всем статьям совсем неплох.

— Домик с шармом, — то и дело повторял Петер. — С большим шармом. Вы сделали хорошее приобретение. Такие дома — редкость и становятся все большей диковиной.

Он прошел вместе с нами по дому, быстро занося в видавший виды блокнот записи обо всем подряд. Это был список покупок для местного строительного рынка и для поставщика песка. Петер поручил Эрику заказать много чего. Леса и другие материалы для работы он привезет сам. И рабочих — по его мнению, человек шесть-семь.

— Начнем в понедельник, — сказал мсье Вандам. — Мы работаем до восьми часов. С двенадцати до двух у нас перерыв. — Он повернулся ко мне: — Вы сможете готовить?

Я пробормотала нечто утвердительное.

— Мои парни привыкли хорошо есть. Это дело принципа. Пища должна быть разнообразной и здоровой. Ребятам нужны белки, а главное — углеводы. У них тяжелая работа. Им необходимо качественное питание, и они должны его получать.

Я не знала, как реагировать. Этого я не могла предвидеть. Симона — королева кухни? Я еще только предполагала развиваться в данном направлении, да и то если бы имела неограниченное время. И всю необходимую бытовую технику.

Я впала в панику. Начала подсчитывать. Восемь голодных мужчин плюс мы с Эриком — это десять человек взрослых. Одна четырехконфорочная плитка, один небольшой холодильник и морозильная камера.

Мне надо сделать покупки. Составить меню. Подобрать рецепты.

И все это к понедельнику.

— До зимы вам придется пожить в тесноте, — сказал Петер, снова повернувшись к Эрику. — Месяца два, от силы три. Потом сможете вселиться в дом.

— А часть дома под гостиницу? — услышала я вопрос своего мужа.

— Там еще придется поработать. Сначала надо привести в порядок крышу. Поменять балки, перестелить полы. Потом — электричество и водопровод. Затем все остальное. Окна и внутренние стены — в последнюю очередь.

Пока Петер прикидывал, все казалось очень просто. Он говорит то, что люди хотят от него услышать, поняла я вдруг. В этом, наверное, и был его успех. А может быть, Вандам прав, и все это действительно не так уж трудно.

Мы помахали ему, когда он уезжал в своем темно-зеленом «Лендровере». Эрик стоял рядом, держа руку на моем плече.

— Вот видишь, — сказал он. — Я же говорил, что все будет хорошо! А чудно все-таки, вот так встретиться с кем-то просто возле кассы в супермаркете.

Муж пошел к дому, а я осталась стоять во дворе. Посмотрела наверх. Небо — голубое и безоблачное. В вышине вычерчивал след самолет. Слышно мне его не было, только видно. Блестящая серебристая точка, а позади нее — прямая белая полоса, которая постепенно расходилась, по мере того как самолет продолжал свой полет, и потом совсем растворялась. Мне захотелось лечь. Просто улечься на спину на земле, в траве. Только смотреть и смотреть на этот белый шлейф в воздухе, раскинуть руки, изображая бабочку.

Вместо этого я пошла за Эриком.

Собственно говоря, я сделала в точности то же самое, что делала в течение последних тринадцати лет. Следовала по безопасной тропе, проложенной для меня Эриком.

Эрик был моим ослом.

7

Утро понедельника, половина десятого. Я отвезла детей в школу и вернулась домой. Вышла из машины и остолбенела. Во дворе стояли три маленьких автобуса, припаркованных прямо перед аркой. Они были покрыты царапинами и вмятинами. Открытые раздвижные двери позволяли видеть содержимое: инструменты и ящики со строительными материалами.

Повсюду сновали люди, одетые по-рабочему — в футболки с рекламными лозунгами, застиранные джинсы или спортивные штаны. На бедрах у них висели кожаные ремни с молотками, отвертками и рулетками. Внутри и снаружи нашего дома возводились леса, доходившие уже почти до самой крыши. И все это под звуки радио, перекрывавшего шум и гам.

Петер отдавал распоряжения. Это вселило в меня уверенность, что теперь здесь действительно что-то предпринимается, а энергия, с которой он направлял своих людей, и то, как они быстро реагировали на его указания, внушили доверие. Эрик показывал рукой на крышу, обсуждая что-то с Петером.

Я решила, что здесь мне делать нечего, а нужно купить свежий хлеб и салат. Села в машину, проверила, при мне ли кошелек, и пристегнула ремень.

Только я хотела включить зажигание, как раздался напугавший меня громкий стук. Эрик. Он стоял рядом с машиной и колотил рукой по крыше.

Я приоткрыла окошко.

— Симона, так поступать нельзя.

— Как поступать нельзя?

— Смыться, не поговорив с людьми.

Смыться?

— Я не смываюсь, а еду за покупками.

— Эти парни уже спрашивали, где моя жена. Я сказал, что познакомлю тебя с ними, когда ты вернешься из деревни. И вдруг краем глаза вижу, что ты приехала и сразу уезжаешь. Веди себя как следует. Вылезай!

Я посмотрела на двор через плечо мужа. Там стояли несколько человек, с любопытством глядя на нас.

— Ой, виновата!

Я вышла из машины и пошла с Эриком. Со всех сторон к нам подходили мужчины. Они были совершенно разного возраста. Одни уже начали седеть, другие были совсем молоды, лет двадцати-двадцати пяти. Все приветливо улыбались.

Я пожимала протянутые руки и называла свое имя. Мне было смешно, потому что приходилось повторять одно и то же, и неловко, потому что я оказалась единственной женщиной среди стольких мужчин.

Обошла всех. Рабочего с тремя пальцами на одной руке и морщинистым лицом звали Луи. Белокурого парня лет двадцати с пирсингом брови и татуировкой на правом плече — Брюно. Антуану лет тридцать пять, у него лучистые темные глаза и женственные черты лица. Очень грациозный. Самым старшим из них выглядел Арно — лысоватый, с седеющими волосами, усатый, руки в мозолях. Я никогда не отличалась хорошей памятью на имена, а знакомство происходило слишком быстро, но надеялась, что со временем смогу выучить, как кого зовут, и не ошибаться. Пятым номером был Пьер-Антуан. Он показался мне очень темным, похожим на испанца. У этого человека были смуглая кожа и черные как смоль волосы.

Последний был немного выше меня ростом. Одет в поношенные спортивные штаны, которые спускались так низко, что над ними виднелся край трусов. Плоский живот, упругая молодая кожа, широкие плечи. Когда я протянула ему руку и посмотрела в глаза, меня озадачил его чувственный взгляд, который, казалось, пронзал насквозь. Я внезапно осознала, что его тело находится совсем рядом с моим, бесстыдное в своей мужественности, не прикрытое рубашкой. Он назвал свое имя — Мишель.

Наступила тишина. Вакуум.

Кто-то из мужчин разрядил обстановку, громко рассмеявшись и по-дружески дав Мишелю подзатыльник. Тот выпустил мою руку, быстро сказал что-то, чего я не поняла, а у его друзей это вызвало одобрение. Были и такие, кто ухмыльнулся.

Подошел Петер. Прежде чем я угадала его намерение, он наклонился ко мне и поцеловал в щеку. Похлопал меня по плечу, а затем одним жестом вернул своих товарищей к работе. Мне пришло в голову интересное сравнение — он похож на дирижера симфонического оркестра. Люди у него играли по нотам. Они явно хорошо сработались, Петер и его бригада. Крепкая команда.

— Вот! Это они будут у вас столоваться, — сказал Петер, широко улыбаясь, но каким-то поучающим тоном, который от меня не ускользнул. — Симона, не забывайте, что здесь всем нужна рабочая сила, а мы склонны отдать предпочтение тем, у кого самая лучшая еда и приятная обстановка.

Я попыталась улыбнуться и пробормотала:

— Вы можете… Впрочем, простите… Еда действительно так важна?

Петер осклабился.

— Вы во Франции, а не в Нидерландах. Здесь не только усердно работают, но и наслаждаются жизнью. Хорошо поесть, найти время для приятной беседы — это не просто подходит одно к другому, это даже необходимо. — Вандам кивнул в сторону своих людей. — Они не забывают каждый день пожать друг другу руки не только утром, но и вечером, когда прощаются до завтра. В наших краях очень ценится обходительность. Проявите интерес, дайте им вкусно поесть. Они не оставят это без внимания. Я, впрочем, тоже. Как все здесь. Ваше голландское происхождение работает против вас. Голландцы невоспитанные, невежливые, слишком прямые, шумные, культурно и кулинарно неразвитые. Но если вы сможете проявить себя, то приживетесь здесь. Не пройдет и недели, как мои парни станут носить вас на руках.

Я уставилась на него и вдруг поняла, что должна что-то сказать. Что-нибудь умное. Но в голове не было ничего подходящего.

Петер улыбнулся мне еще раз и пошел в дом.

Я огляделась, но Эрика нигде не увидела. Сейчас мне хотелось только одного — укрыться в машине.

Проходя мимо дома, я увидела, что на лесах стоит Мишель. Его мускулистое тело было слегка загоревшим на солнце. Рекламная картинка мужской привлекательности.

Хорош необыкновенно.

Он смотрел прямо на меня. Я коротко кивнула, заставила себя растянуть губы в улыбке и быстро пошла к автомобилю, надеясь, что мое внутреннее состояние было не слишком заметно со стороны.

8

Люди учатся точно так же, как животные. Основной принцип несложен, даже очень прост. Все действия, вызывающие поощрение, они повторяют, продолжают и даже усиливают. В противном случае это действует по тому же самому принципу: всего, что тебе неприятно, ты будешь избегать, ослабишь это, прекратишь.

Мои теоретические познания вполне пригодны для жизни.



— Нравится тебе там?

У Миранды пузатенький муж, двое детей и хронический беспорядок в доме.

Я слышала ее голос так хорошо, как будто она стояла рядом со мной.

— Еще нужно привыкнуть, — сказала я, помешивая ложкой в кастрюле с макаронами и зажав трубку между плечом и ухом. — Жить в доме пока нельзя. А вообще тут очень красиво.

— У меня есть для тебя кое-какие новости, — перебила меня Миранда. — Ханна решила уйти от мужа. Она променяла его на парня из чулочного магазина. Элс рассказала это сегодня утром, возле школы. Детей Ханна оставляет у Фреда, и теперь у него проблема, потому что ему же, как-никак, надо работать. В самом деле, все сейчас только об этом и говорят.

Я попыталась вытащить макаронину из кипящей воды. Она все время соскальзывала.

— …и он пришел домой в три часа ночи. Ну, ты же понимаешь, что она тогда сделала…

В трубке послышался крик. Звучал он настойчиво. Дети Миранды — пятилетний сын и семилетняя дочка — вели маленькую войну. Я отчетливо увидела перед собой гостиную своей голландской подруги. Дом с окнами на две стороны в новостройке с еще не подросшими деревьями вдоль широкой улицы и въездами слева и справа. Мебель из каталога «Вехкампа»[12], потому что они продают в рассрочку. Детские рисунки, прикрепленные магнитами к холодильнику. На журнальном столике — свежий букет цветов, еженедельное предложение супермаркета «Эдах»[13] и женские журналы.

Не так уж давно и мой мирок выглядел примерно так же.

Я посмотрела на улицу. Там ярко сияло солнце и ходили туда-сюда рабочие. Именно сейчас я остро осознала, насколько иным стали мой быт и повседневная жизнь. И все это потому, что мы переселились в другую страну. В левом крыле дома оглушительно стучали и еще громче сверлили. Орало радио, причем сразу два приемника. Популярные французские песни, баллады в стиле соул, рок. Кто-то подпевал во весь голос.

— …значит, тогда я сказала ей, что было бы лучше позвонить Яну. Она так и сделала. И угадай, что он? Обрати внимание, Ян сказал…

Получилось! Я накрутила макаронину на ложку. Подула на кончик и попробовала. Готово. Как раз немножко мягче, чем al dente[14].

— Все! У меня больше нет времени! — вклинилась я в монолог Миранды. — Я тебе еще позвоню.

Готовить для стольких людей оказалось еще труднее, чем я думала.

Я слила макароны в дуршлаг над огромной раковиной, насыпала немного крупной морской соли и разочек встряхнула, чтобы она равномерно распределилась. Блюдо с салатом — латук, зелень, черри и нарезанные луковки шалота, заправленные оливковым маслом, уксусом и базиликом, уже стояло в холодильнике. Я стряхнула скользкие макароны в две большие фаянсовые миски и сбрызнула оливковым маслом. Затем распределила по блюдам полкило шкварок, немного нарезанных листьев базилика и обжаренных семечек.

На столе возле газовой плитки лежали длинные батоны, купленные у местного пекаря. Я вынула из холодильника порт салют[15], камамбер и пачку масла с морской солью. Положила все это на отдельный поднос.

Горячие макароны, полезный салат, сыр и хлеб. Выглядело, на мой взгляд, просто празднично. Оставалось надеяться, что мнение бригады Петера совпадет с моим.

Парни, как стал называть их Эрик, работали у нас всего четыре дня. За это время они сдвинули горы. Мишеля не было ни вчера, ни сегодня. Странно, но у меня это вызывало двойственное чувство. Разочарование и облегчение одновременно. Его отсутствие позволяло мне перевести дух, поскольку в последние дни стало до боли ясно, что вести себя естественно поблизости от него мне стоит большого труда.

Казалось, что Мишель всегда смотрит прямо на меня. Чувственность его взгляда, его красивая голова и словно высеченное из мрамора тело, которое так гордо и без малейшего напряжения несло эту голову, действовали мне на нервы. Тринадцать лет назад, до того, как я вышла замуж за Эрика, это было бы мне безусловно приятно и я могла бы только приветствовать такую напряженность, ведущую в перспективу, к открытиям. Но теперь, в нынешней ситуации, это раздражало. Слишком вызывающе. Вот и прекрасно, что сегодня его нет. И было бы лучше, если бы он больше совсем не появлялся.

Я поставила тарелки на поднос, положила рядом ножи и вилки и вышла на улицу.

Солнце стояло высоко в небе. Жара окутала меня, как одеяло. Сразу за дверью, в отдалении от поля битвы, в которое превратился наш дом — там просто так могли падать камни и столбом стояла пыль, Эрик и Петер установили стол. Парни сделали его из досок, которые нашли на первом этаже. Получилось два с половиной метра в длину и полтора в ширину. Вокруг стояли наши садовые стулья: шесть складных кресел из тика и простые стульчики из темно-зеленого пластика, которые так удобно хранить, просто поставив друг на друга.

Я быстро расставила тарелки, положила рядом с ними приборы и вернулась на кухню, чтобы взять хлеб, сыр и стаканы.

Мне было трудно справляться с рутинной работой, потому что для меня она еще не стала рутиной. Когда в понедельник Петер сказал, что его бригаде нужна вкусная и обильная еда, все во мне восстало, но, поскольку дела в доме сейчас продвигались быстро и все были очень милы, я мало-помалу стала находить удовольствие в том, чтобы немножко их побаловать. Не для Петера, а просто для хорошего настроения, которое все чаще бывало у меня самой; в последние дни парни осыпали меня комплиментами. Кроме всего прочего, это можно было считать отличной тренировкой перед будущим годом, когда у нас появятся постояльцы.

Я несла к столу сыр, хлеб и стаканы, а сама вдруг вспомнила телефонный разговор с Мирандой, прерванный мною на полуслове. Это получилось само собой, но тем не менее сейчас я испугалась, что Миранда мне больше не станет звонить.

А может, именно этого я вовсе и не боялась. Что она больше не позвонит.



— Вы хотели бы поесть? — спрашивает полицейский.

Поесть. Я чувствую, как подступает желчь. Она поднимается по израненному пищеводу и жжет мне горло. Я задираю подбородок и делаю страдальческое лицо. И вдруг зеваю. Прижимаю руки ко рту и чувствую отвратительный запах, вырывающийся из него. Желчь, изжога.

— Я не голодна, — говорю наконец и пытаюсь сглотнуть слюну. — Мне ничего не нужно. Я хочу только поговорить с мужем.

Полицейский продолжает невозмутимо смотреть на меня. Все это он видел и раньше, читается в его взгляде, у сотен арестантов, попадавших сюда до меня. И он знает, что после меня их будет еще больше. Ей не будет конца — непрерывной череде людей, которых разгул преступности приведет в это узилище правосудия. В эту камеру, на эту койку, на которой сейчас сижу я. Мужчины, женщины, старые и молодые, виновные и невиновные, бурно раскаивающиеся и хранящие молчание. Некоторые нацарапают свои жалобы и размышления на стенах этой камеры. Неглубокие зарубки свидетельствуют о том, что я здесь не первая. Что я вообще не единственная в своем роде. Хотя я-то всегда думала иначе.

— Вы должны это знать, — настойчиво продолжает блюститель закона. — Вы имеете право на питание.

Я смотрю на него снизу вверх. Он не проявляет никакого сочувствия. Никакой заботы о моем здоровье или диете. Просто такой порядок. Это его работа. Я его работа. Ни больше, ни меньше. Нет, я не единственная. Да я вовсе и не человек, а колесико в сбившейся системе, результат маленькой ошибки.

— Вам предлагают еду. Вы можете выбрать пиццу, спагетти, что-нибудь из системы быстрого питания… Или что-то другое, что можно доставить. Что вы хотите?

Делаю протестующий жест.

— Нет. спасибо… Я… я действительно ничего не хочу. Только позвонить мужу.

— Сожалею, мадам.

Он выходит из камеры и запирает за собой дверь. Я вздрагиваю от звука поворачивающегося в замке ключа. Забираюсь на койку, ложусь лицом к стене, подтягиваю колени. Замыкаюсь в себе.

9

Девять часов вечера. Я уложила детей в постель в караване, но перед этим мне пришлось полчаса заниматься поисками дочкиного Кролика (он валялся в траве) и вести разговоры с сыном, до которого вдруг дошло, что наше приключение — это надолго. Бастиан скучал по своей прежней комнате, по своей игровой приставке, для которой сейчас не было места, и по своей старой школе, где ему не приходилось напрягать мозги по поводу каждой фразы, которую он хотел сказать. Но больше всего скучал он по своим друзьям, особенно по нашим бывшим соседям, мальчикам его возраста, с которыми общался почти каждый день.

Здесь совсем не было детей, чтобы играть вместе.

Только много-много простора, который, впрочем, тоже постепенно ограничивался. Эрик объявил дом запретной зоной, потому что там стояло слишком много лесов, лежало слишком много проводов, а вокруг были в беспорядке разбросаны инструменты. Короче говоря, детей восьми и пяти лет стало опасно оставлять там без присмотра.

Я решила завтра после школы взять сына и дочку с собой к озеру, куда их одних не пускали. Я-то бывала там каждый день, обычно рано утром, отвезя детей в школу, а иногда к вечеру, когда они уже были уложены, а Эрик еще занимался подготовкой к завтрашнему дню и не мог оторваться от блокнота и калькулятора.

Муж был далеко от меня. Недоступен.

И это задевало. Как раз сейчас. Потому что я так сомневалась во всем. Меня глубоко растрогали рыдания Бастиана. А женщина за стойкой в городской префектуре, которая обругала меня сегодня за то, что я заполнила не те бланки, чтобы поменять номера нашей машины на французские, повлияла на мое настроение больше, чем я могла бы позволить.

И, что довольно странно, я все время вспоминала Мишеля. Он не был у нас уже неделю.

Сегодня за обедом Петер в разговоре упомянул о том, почему Мишеля нет. Он нужен ему на другом объекте — у голландцев, которые живут в городе. Там Петеру не хватало двух человек. Они сидели дома, потому что оба маялись болью в спине. Мишель силен, молод, он может делать больше, чем те, кому за тридцать. Вот и работает сейчас у моих соотечественников, с которыми я не была знакома.

В глубине души я ревновала его к этим людям. А еще мне хотелось узнать о нем как можно больше. Но я делала вид, что это меня не интересует. Слишком боялась, что моя заинтересованность бросится в глаза.

Эрик ничего не замечал. Он был так занят домом, ходом строительства, планами, разговорами с Петером, к которому очень хорошо притерся, что иногда мне казалось, будто муж заметил бы мое отсутствие, только если бы в один прекрасный день уселся пообедать и не обнаружил еды, придвинутой к самому его носу.

А может быть, это совершенно нормально, если то, что занимало меня, полностью ускользало от Эрика? В Голландии я тоже проводила с ним не все время, когда он возвращался с работы. Не обо всем стоило говорить, и определенные вещи я ему никогда не рассказывала. Эрик знал мой внутренний мир только частично. То есть не по частям, а лишь малую часть. Исключительно то, что ему было приятно знать, а мне — приятно демонстрировать. Не все. Иначе ему стало бы труднее чувствовать связь со мной, а именно это чувство важно в браке.

Вот я и оставляла все как есть.

Но сейчас я была готова к серьезному разговору с мужем и к полной откровенности во всем, если это приведет к тому, что он меня обнимет. Успокоит. Поцелует. Или больше. Проявит внимание. Понимание. Любовь.

Я пошла вокруг дома, наискосок через двор к ступенькам перед дверью. Изнутри наш дом изменился. Кроме того, что там повсюду стояли и лежали разные вещи — инструменты, сплющенные банки из-под пива и пустые бутылки из-под воды, расколотые камни, пахло тоже иначе, чем тогда, когда мы сюда приехали. Свежее. Может быть, потому, что там уже висела дверь из новых досок.

Я нашла Эрика в левом крыле. Он стоял на стремянке и толстым карандашом проводил по стене вертикальные линии.

— Эрик?

— Мм?

— Что ты делаешь?

— Отмечаю, куда должны упираться потолочные балки, чтобы завтра Арно с Пьером-Антуаном сразу смогли этим заняться.

— А тебе не кажется, что пора закругляться? Уже десятый час.

Глядя прямо перед собой, Эрик спустился, переставил стремянку на метр вправо и снова забрался на ступеньки. Он отмерял расстояние с помощью рулетки и снова чертил что-то на стене.

— Я хочу закончить, — сказал он коротко.

— Еще долго?

— Минут пятнадцать… А потом мне надо будет съездить на строительный рынок.

Строительный рынок располагался на краю города, в двадцати минутах езды от нашего дома. Я регулярно наведывалась туда за всякой всячиной, и там всегда была толпа, как будто товары давали даром. Это действительно был самый дешевый строительный рынок в округе, и притом с удобным графиком работы: с семи утра до десяти вечера. Каждый день, кроме воскресенья.

— Сейчас? Ты собираешься ехать в город? В девять часов?

Муж сердито посмотрел вниз.

— Симона, чего ты хочешь? Жить в своем доме или еще год сидеть в караване? Я должен обеспечить парней работой, иначе завтра с утра им придется ковырять в носу, потому что не будет материалов.

— А ты не можешь просто взять и провести вечер со мной?

— Я же здесь.

— Я имею в виду — побыть вместе… У меня есть желание выпить бокал вина.

— Так зачем же дело стало? Открой бутылочку. Я вернусь около половины одиннадцатого, и мы вместе допьем остатки. Хорошо?

— Уже темно, — сказала я.

— Мне действительно надо съездить на рынок, Симона. Работа ждать не будет.

Когда солнце опускалось за горизонт, очень быстро холодало. Вдруг становилось сыро, одежда прилипала к телу. К тому же я боялась темноты. Меня определенно не тянуло сидеть возле каравана при свете нескольких свечек на дачном столике в абсолютной, всепоглощающей тьме. Стоило солнцу сесть, как мне уже хотелось оказаться внутри, в караване. А там нельзя было зажигать свет, чтобы не будить детей.

— Я просто хочу поговорить с тобой, — попыталась я еще раз. — Бастиан сегодня плакал. Он скучает по Нильсу.

— Как и следовало ожидать. — Эрик еще немножко переставил стремянку. — Это пройдет, когда у него появятся здесь друзья.

— Правильно, но он никого не может понять, а дети в школе не понимают его. Как же он сможет с ними подружиться?

Эрик провел еще одну черту. Грифель сломался, и он вытащил из-за ремня нож, чтобы очинить карандаш. Мой муж все больше походил на рабочего. Удивительная метаморфоза, потому что до того, как мы сюда попали, он едва ли когда-нибудь притрагивался к инструментам. Руки у него стали шершавыми и во многих местах были покрыты мелкими порезами.

— Все встанет на свои места, как только он начнет говорить по-французски, — пробормотал Эрик. — Еще несколько месяцев, и он все будет воспринимать иначе… Сейчас нам всем тяжело. Тебе, мне и им тоже. Может быть, тебе надо еще раз пройти с ними эти французские уроки? Тогда Бастиан выучится скорее.

Стены осталось немного. Еще две черточки.

— Сегодня я была в префектуре, — продолжала я рассказывать Эрику в спину. — Они там не очень идут навстречу. Я принесла те бумаги, которые запрашивала в нидерландской дорожной службе, но это не помогло. Мне пришлось затребовать документы у французского импортера «вольво».

— Это просто необходимо. Чем быстрее на машине появятся французские номера, тем скорее мы перестанем платить дорожный налог. Позвони им завтра сама.

Эрик слез со стремянки. Обнял меня одной рукой и слегка коснулся губами щеки.

— Дорогая, я побежал. Открой пока винцо и возьми в холодильнике камамбер. У меня тоже скоро возникнет такое желание… Я вернусь через часик.

— Хорошо, — я слышала свой голос будто со стороны.

Под шум отъезжающей машины я пошла на кухню, чтобы взять бутылку вина и сыр. Рука застыла над упаковкой камамбера. Я засомневалась. Я вовсе не собиралась целый час сидеть на улице в ожидании Эрика. Мне пришло в голову, что к возвращению домой он, наверное, уже забудет о своем обещании. Сразу завалится спать.

Я закрыла холодильник, выключила на кухне свет и вернулась в караван. Может быть, лучше просто постараться заснуть.

10

Кажется, в жизни колоний диких кроликов бывают периоды, когда у самцов сморщивается мошонка. И иногда в то же самое время поблизости случайно оказывается чужой самец. Молодой кролик, полный сил, но еще не имеющий собственного места. Поскольку самцы в колонии больше не участвуют в размножении, они не сразу замечают новичка. Таким образом, как раз в нужный момент чужой самец незаметно внедряется в колонию.

И приступает к размножению.



Раннее утро. Я отвезла детей в школу, а потом обменялась любезностями с бургомистром и другими людьми из муниципалитета, которых встретила по пути к машине. Затем побывала у булочника и сделала постоянный ежедневный заказ — четыре длинных батона. Приехала домой, собрала в караване грязную одежду Изабеллы и Бастиана, вытрясла мелкие камешки из карманов рубашек и брюк Эрика и загрузила стиральную машину. Вот и все. Такова моя новая, напряженная, очень неспокойная жизнь на самом юге Франции.

До одиннадцати часов делать было вообще нечего. При двадцати четырех градусах в октябре, под сияющим солнцем и белыми кучевыми облаками в небе мне хотелось только одного: улечься где-нибудь на траве, почитать книгу, немножко отдохнуть и запастись энергией.

Бригада работала. Громко играло радио, парни во весь голос подпевали рэперам, но все это заглушалось стуком молотков и визгом пилы.

Я взяла из шкафчика в караване книгу и не спеша спустилась с холма по высокой траве. В ней уже вырисовывалась чуть приметная тропинка, протоптанная мною во время ежедневных прогулок к озеру.

Оно лежало за руинами, «украшавшими» опушку леса, наверное, больше двухсот лет. Прежде они были двухэтажным домиком, узким и высоким. Это еще можно было рассмотреть, если хорошо приглядеться. От домика остались только стены, которые с двух сторон частично обвалились. Окна и двери совсем исчезли, крыша тоже. Полностью растворились, стертые временем. Сгнившие или, что более вероятно, поглощенные природой, бесчисленными насекомыми, съевшими дерево. Изабелла и Бастиан назвали его «ведьмин домик», и мне пришлось признать, что если бы ведьмы, а также феи и эльфы существовали, то, по всей вероятности, они захотели бы жить именно в этом месте.

Пройдя чуть дальше, я оказалась у развалин голубятни. Когда-то это была круглая башня с острой крышей и специальными окнами для птиц, но сейчас от нее остался только круглый каменный остов из больших валунов, частично оплетенный растениями: плющом, извивающимся вокруг камней, и всевозможными светло-зелеными вьюнками, на которых распустились лиловые цветы, похожие на колокольчики.

Вода прозрачная, как стекло. Над гладкой поверхностью плотными стайками висят мелкие мошки. Они похожи на серые рассеянные облачка, постоянно меняющие форму. Мимо с жужжанием пролетел шмель. Беспрестанно стрекотали кузнечики.

Я глубоко вздохнула. Сегодня утром воздух казался плотным и сладким от бесчисленных чудесных запахов. Можно было подумать, что сейчас все еще лето или даже весна, а не середина осени.

Со стороны нашего дома сюда доносились звуки стройки, очень приглушенные. Как ни странно, они вызвали у меня чувство умиротворения.

Я невольно вспомнила вчерашний разговор с Эриком. Спрашивала себя, что же случилось, почему он так увлекся домом и не мог или не хотел понять, что именно сейчас, в этой сложной новой ситуации, мне особенно нужен кто-то, кто поддержал бы меня. Я сама во всем помогала Изабелле и Бастиану, ходила в префектуру, устанавливала социальные контакты, готовила еду для бригады Петера. Я взяла на себя административные функции. Я читала написанные на запутанном французском совершенно непонятные письма, которые нам приходили, и отвечала на них, поминутно заглядывая в словарь. Пособие на детей, медицинская страховка, счета за телефон, электричество, банковские операции, абонемент на мобильную связь… На мои плечи легло многое плюс каждый день прибавлялось что-то новое, и никто не стоял рядом, чтобы проверить, не наделала ли я ошибок, и помочь мне их избежать.

У меня не было ни минуты отдыха. Его не было ни в семь часов утра, когда я вставала, чтобы помочь детям одеться, отвести их в дом, умыть и причесать, ни тогда, когда я отвозила их в школу, в шести километрах отсюда, встречая там десятки людей, которые годами были связаны друг с другом, и постоянно задаваясь вопросом, с кем я должна поздороваться, чтобы меня не сочли невоспитанной или неприветливой. И уж конечно, никакого отдыха не было днем, в мой час пик, когда я становилась всеми любимой кухаркой, приготовившей для бригады обед, накрывала на стол, сервировала еду и по два часа участвовала в разговорах, которые велись на таком своеобразном французском — да еще частично и на диалекте, по моим подозрениям, что до меня доходил разве что самый общий смысл. После обеда меня ждали уборка и мытье посуды, административные вопросы, телефонные звонки, а иногда — поездки на строительный рынок за чем-нибудь, совершенно необходимым Эрику или Петеру. Дальнейшие мои действия зависели от детей — нужно было привезти их из школы, помочь Бастиану сделать уроки, выучить с обоими новые слова или погулять с ними. Не могли же они все время сидеть дома!

Около восьми часов, как только уезжала бригада, я могла заняться ужином, который мы съедали всей семьей за большим столом на улице. Затем я должна была проследить за туалетом детей, уложить их в постель и приготовить одежду на следующий день. После такого переполненного делами дня я элементарно уставала. Еще часок или около того могла оставаться с открытыми глазами, но потом просто падала от усталости и моментально засыпала.

И все это — не имея возможности поговорить с Эриком о чем-либо таком, что меня волновало. В плотном расписании не было предусмотрено ни минуты покоя: едва открыв утром глаза, я уже оказывалась в поезде, бешено мчащемся вперед.

Покой я находила только здесь, у озера. Единственный час утром и иногда полчасика вечером, которые были мне совершенно необходимы, чтобы прийти в себя. Я принадлежала себе самой и пользовалась этими моментами без малейшего чувства вины, потому что знала: без них я просто развалюсь, причем очень быстро.



Я не смогла заставить себя читать. Положила книгу рядом и улеглась на спину. Глубоко дыша, раскинув руки. Волны сладкого запаха трав и цветов вокруг. Я смотрела на белые шлейфы самолетов в небе высоко над собой. На птиц, беззвучно паривших ниже, на облака самых разных очертаний, в которых я постоянно угадывала новые фигуры.

Иногда люди говорят, что ко всему быстро привыкаешь и в какой-то момент перестаешь замечать красоту вокруг себя.

Это точно не про меня.

Я не переставала каждый день удивляться тому, что живу здесь, за тысячу километров от «дома», и что эта непостижимо, головокружительно прекрасная природа вокруг — наш сад. Может статься, когда-нибудь и я начну ко всему привыкать. Но еще нескоро.

Я широко взмахнула руками, как бабочка крыльями. Так я делала раньше, на пляже, когда была еще ребенком и считала такие движения позволительными. Улыбнулась, и улыбка осталась у меня на лице. Какое блаженство — медленно провести руками рядом с собой и почувствовать, как мягкие травинки щекочут кожу! Я закрыла глаза.

Некоторые думают, что присутствие постороннего человека можно почувствовать. Его уловит орган, не имеющий ничего общего со зрением, слухом или обонянием. Этот совершенно иррациональный и пока неизвестный умникам от анатомии орган сигнализирует о приближении другого человека и предупреждает, если кто-то за тобой наблюдает. В трамвае, или если ты одна дома, или на улице. Повсюду.

Ученые исследовали этот феномен и в своей бесконечной мудрости сделали вывод, что такого не может быть.



Я открыла глаза. Приподнялась немного, еще не веря, сомневаясь в себе самой.

Рядом стоял Мишель. Руки в карманах заношенных тренировочных штанов, над которыми снова виднелся край серых боксерских трусов. А над всем этим — ни футболки, ни майки. Только кожа. Казалось, что он уже успел постоять так некоторое время и даже не давал себе труда это скрыть. Довольная улыбка постепенно сходила с моего лица. Мишель пожирал меня глазами.

— Красиво здесь, — сказал он.

— А… да, — других звуков у меня не нашлось.

Потом он сказал еще что-то, так тихо, что я не разобрала. Мне показалось: «И ты тоже. Ты тоже красивая», но я не была уверена и не хотела переспрашивать, потому что и так уже смутилась. Мне было неловко, что чужой человек увидел меня в очень интимный момент расслабленности, в один из тех моментов, о которых даже Эрик не знал, что я их себе позволяю.

В ту же секунду Мишель повернулся и пошел обратно, вверх по холму, по направлению к нашему дому. Гибкий, легкий. Он не попрощался и вообще больше не сказал ни слова. Я смотрела на него до тех пор, пока он не скрылся за холмом.

Мишель вернулся.