– Понимаю, – сказал лес.

Он кивнул с такой серьезностью, что напряжение Ноэми сменилось печалью.

– Я не жестокий. Мне это не нужно. Я выживаю. Не знаю, как это объяснить. Иногда я чувствую, что твои друзья мешают этому: выживанию.

– Ты об этом хочешь поговорить? О том, почему ты вредишь моим друзьям?

– Отчасти. – Лес потянул шею.

Раздался треск дерева. Лес прикоснулся к грифу скрипки, которая стояла, прислонившись к спинке стула.

– Раньше я был куда больше. Я прожил много времени и наблюдал за многими людьми. Я учился быть как они. Это очень одинокое занятие.

– У тебя есть имя?

– Нет.

– Ладно. Ты говорил что-то про сделку…

– Ты часто навещала меня в детстве. Тогда ты казалась счастливее.

– Разве? – спросила Ноэми. – Когда приходила поиграть? Я думаю, многие дети кажутся счастливыми. А потом вырастают в несчастных взрослых.

– Почему?

Он с любопытством склонил голову набок, словно заводная игрушка.

– Откуда мне знать… Они узнают, что мир несправедлив, или понимают, что разочаровали окружающих.

– Мне неоткуда это узнать.

Ноэми уперла руку в бок и украдкой взглянула на Лайл. Та все еще мирно спала у камина.

– Ты не ответил на мой вопрос.

– Сделка? Ты должна остаться, – сказал лес. – Твоя подруга может уйти. Больше никто из них не найдет дороги сюда. Они не причинят тебе боли, если не будут рядом.

– Где Джонас?

– Мальчик с поцелуями.

– Эм… да, – ответила Ноэми, но сразу поняла, что лес ее не спрашивал.

Он распахнул глаза, точно только что о нем вспомнил, и сразу увидел, где он.

– Я о нем забыл, – признался лес. – Он не замечает мою музыку. Он идет сюда. Хочешь, чтобы он тоже остался?

– Я хочу, чтобы они с Лайл добрались до дома в безопасности. И Гэтан с Эмберлин тоже.

– Они уже в безопасности. Ты останешься, если я отправлю этих двоих домой?

– У меня есть выбор?

– Ты всегда можешь попытаться уйти.

– Ладно. Надолго?

– Дольше, чем если уйдешь сейчас.

– Довольно расплывчатый ответ. Иногда ты немного похож на Линка.

Что-то дотронулось до ее ноги. Лайл просыпалась.

32. Джонас

Джонас толкнул зеленую ободранную дверь без ручки. Он не знал, что увидит и почувствует, когда заглянет внутрь. Сначала его охватило облегчение: Ноэми стояла посередине комнаты и смотрела на него. Она не спала, не была в трансе, она действительно его видела. Потом восторг: Лайл сидела перед камином, устало потирая глаза. Абсолютно живая. Что-то, что было сложнее назвать: Линк Миллер, который должен быть мертвым, стоял (тоже очень живой), такой же высокий, угловатый и рыжеволосый, как на фотографиях. Хотя Джонас ни разу не видел его вживую, он все равно сразу его узнал, и ощущения от этого были такие, будто на его глазах оживал миф.

Джонас шагнул в комнату, и дверь за ним со скрипом захлопнулась. Он услышал шум даже через беруши и оглянулся: дверь, слегка покосившись, закрывала вход, но в вертикальную щель виднелось оттаявшее озеро. Когда он зашел в маяк, то с облегчением понял, что не слышит музыки. Теперь он увидел скрипку рядом с Линком Миллером. Линк что, музыкант?

Довольный тем, что на скрипке никто не играет, он вынул беруши.

– Где мы? – спросила Лайл.

Джонас подбежал к ней, и они с Ноэми, держа подругу под мышки, подняли ее на ноги.

– Линк? – спросила она. – Черт. Мы все умерли?

– Нет, – ответила Ноэми. – С тобой все хорошо. Но это не Линк.

Она повернулась к Джонасу.

– Ты как, в порядке?

– Эм, не особо, – признался Джонас. – А ты?

Он убрал волосы с ее лица, и его пальцы запутались в кудрях. У нее был осмысленный взгляд – не как тогда, когда она спрыгнула с лодки в подземный канал. Джонас поискал на полу люк, но не нашел. То, что они не стояли на льду, вовсе не значило, что земля не может провалиться под их ногами и они снова не окажутся в подземелье.

– Если это не Линк, то кто? – спросил он.

Она повернулась к Линку. С того момента, как Джонас вошел в комнату, тот ни разу не пошевелился и ничего не сказал. Просто наблюдал за ними с тихим отстраненным интересом.

– Ты кто?

Линк посмотрел на Ноэми, словно спрашивая разрешения, но ей, похоже, было все равно.

– Я лес, – как-то неуверенно сказал он.

– Он убил Линка, – серьезно добавила Ноэми.

Она обхватила себя за плечи, словно ей внезапно стало холодно, хотя камин сильно нагревал комнату и внутри было даже душновато.

– Ноэми. – Лайл положила руку подруге на плечо. – Это Линк.

Лайл совершенно не сомневалась в своих словах и даже забеспокоилась, что Ноэми с ней не соглашалась. Но Джонас не был так уверен. Он не знал Линка, и с ними всеми успело случиться столько всего непонятного…

– Где Эмберлин? – спросила Лайл.

– Они с Гэтаном пошли позвать на помощь, когда ты провалилась под лед, – объяснила Ноэми.

Лайл опустила взгляд и похлопала себя по джинсам, словно проверяя, мокрые ли они. Нет, сухие.

Джонас повернулся к Линку:

– Это ты играл на скрипке?

– Да.

– Где ты научился играть на скрипке? Откуда вообще знаешь, что это такое?

Ноэми выпрямила спину и скептически изогнула бровь, словно из всего происходящего именно это казалось ей самым невероятным. Тем не менее ее ироничный тон и прямота успокоили Джонаса: это была та Ноэми, которую он хорошо знал.

– Ты не первый человек, которого я вижу. Я же говорю, что с давних пор наблюдаю за людьми. – Он улыбнулся.

Что-то его забавляло, и если он сказал какую-то шутку, то Джонас ее не понял.

– Он ведет себя как Линк? – шепотом спросил он.

Ноэми ничего не ответила, продолжая стоять к нему спиной. Вместо нее заговорила Лайл.

– Что-то немножко не то, – сказала она. – Но я и не так хорошо знала Линка.

– Я думаю, нам лучше пойти.

– Я хочу понять, что тут происходит.

– Джонас прав. – Ноэми дотронулась до его руки в том месте, где рукав футболки переставал скрывать кожу.

Она легко подтолкнула Джонаса к двери.

– А Линк тоже пойдет? – спросила Лайл и развернулась к нему. – Кто-нибудь знает, что ты здесь?

– Нет, – ответила Ноэми за него. – Мы потом об этом поговорим.

Однако, отвечая Лайл, она не сводила глаз с Линка, и между ними промелькнуло что-то, что Джонас пока не мог понять.

Линк положил руки в карманы куртки. Он сделал шаг им навстречу, и, словно единый организм, Ноэми, Лайл и Джонас побежали от него к двери. Ноэми схватилась за дверную ручку, и Джонас даже удивился тому, что дверь открылась. Он придержал ее перед Лайл, и она сказала что-то себе под нос. Джонас расслышал интонацию, но слов разобрать не смог. Он проследовал за ней. Ноэми склонилась к нему совсем близко – ее дыхание шевелило ему волосы. Она прошептала: «Иди быстро и не оглядывайся».

Джонас послушался и не отрывал взгляда от когда-то зеленых волос Лайл. Она была низенькой, и сквозь пробор на голове он различал бледную кожу – такую светлую, что она казалась серебристой. Дверь за ними с усилием захлопнулась. Наверное, уже можно оглянуться: Линк, или кто бы он ни был, их уже не достанет. Джонас повернул голову. Ноэми нигде не было.

И двери тоже не было.

И маяка. И озера на другой стороне острова. И острова тоже. Там, где раньше был остров, теперь высился лес.

Ему хотелось позвать Лайл, но он забыл, как разговаривать. Издав нечленораздельный звук, он подождал, пока Лайл повернется к нему. В ее бесчисленных вопросах он услышал собственную панику, однако даже не попытался отвечать ей. Лес был там, где раньше стоял маяк. Лес был там, где раньше плескалось озеро. Когда они выходили из комнаты, озеро еще было там, но стоило ему лишь на секунду обернуться к Ноэми – и оно исчезло. Не осталось даже следа влаги на траве. Ни следа от лодки, от каменной пристани. Сумка Эмберлин лежала на земле неподалеку. Лайл закинула ее на плечо, сложила руки рупором и принялась выкрикивать имя Ноэми.

Они искали повсюду. Кукурузные поля по одну сторону, дорога – по другую, вниз по холму – луга да пара домов. Камера Ноэми все еще висела на ветке, где она ее оставила. Джонас снял фотоаппарат и прижал к себе, словно боялся, что тот рассыпется. Словно надеялся, что рассыпется. Он подумал, а вдруг ее синее и неподвижное тело найдут где-то под деревом: полные воды легкие, загадочная кончина…

Когда Ноэми распахнула перед ними дверь, он уже догадался, что она не пойдет с ними. На ее лице не было испуга, и Джонас мог лишь надеяться, что Ноэми знает, что делает – что у нее есть причина не бояться то существо в маяке, которое она сама назвала убийцей. Наверное, она и правда знала, что делает. Обычно же она знала. Однако что-то остановило ее от того, чтобы поделиться своими планами с Джонасом. Наверное, она все-таки не до конца ему доверяла. Но он ей верил; он не сомневался, что с ней все будет в порядке. Правда же?

Ноэми всегда была уверена, что знает, как правильно, – и это была опасная уверенность. Джонас вспомнил, как ребята в школе перешептывались про Линка Миллера. Он вспомнил, как Гэтан зашел в воду и как Ноэми пришлось нырять за ним, чтобы он не утонул в поисках чего-то, чего в озере не было. Как Лайл провалилась сквозь лед и он сомкнулся над ее головой… Как Ноэми впала в транс и перестала его замечать… как то существо в маяке могло играть на ней, точно на скрипке.

Что-то внутри Джонаса разорвалось – то же, что в прошлом году сдетонировало на лицо однокласснику, – и он швырнул эту дорогущую камеру, эту школьную собственность, в которой хранилось бог весть сколько фотографий Ноэми, о дерево. Лайл подскочила.

Маленький пластиковый кусочек отскочил от фотоаппарата и приземлился где-то вдали. Джонас не увидел, где именно. Лайл подобрала камеру и прижала к красному, заплаканному лицу. Джонас уставился на траву под кроссовками.

Они вышли из леса там же, где вошли: у поля с люпинами, что пролегало между деревьями и территорией за конюшней «Лэмплайта». Безупречное одеяло из диких цветов разрезали следы шин: на траве, мигая красным и синим, красным и синим, стояли, припарковавшись, две полицейские машины и «Скорая помощь». Двое полицейских шагали от дерева к дереву, и еще два беседовали с Гэтаном и Эмберлин у кареты «Скорой помощи». Лайл пошла им навстречу. Сначала их заметили копы у деревьев. Джонас не хотел с ними разговаривать. Как они смогут им помочь? Однако офицеры позвали его, и он замер на месте.

Эмберлин подбежала к Лайл и так ее обняла, что обе повалились на спину в цветы. Бабочка взлетела с люпина, словно ставя точку в волшебной сказке с хорошим концом. И все бы прекрасно, но Джонаса тошнило от собственной беспомощности. Лайл говорила что-то Гэтану, и коп положил руку Джонасу на плечо, и Джонас сказал, да, нет, я не знаю, Ноэми Мирей Амато, потом жестом показал на лес за их спинами, и трое полицейских куда-то ушли.

Гэтан молнией метнулся к Джонасу, и на короткую секунду он испугался, что Гэтан сейчас его обнимет. Джонас застыл, размышляя. Что вообще сейчас происходит? Гэтан очутился у самого лица Джонаса. Где она? Джонас оттолкнул его. Исчезла. Так же, как толкнул его пацан в старой школе. Джонас вспомнил, что за этим последовало. Он захотел, чтобы Гэтан его ударил – сам он себя так избить бы не смог. И ему нужен был предлог ударить Гэтана в ответ. Не потому, что Гэтан смотрел на Ноэми взглядом, словно она ему принадлежала. Просто Гэтан воплощал в себе каждого хулигана, который издевался над Джонасом безо всякой причины. Джонаса всегда дразнили, и для этого не было какой-то конкретной причины. Его дразнили, потому что он был странным, не вписывался, словно все вокруг понимали, как общаться с людьми и радоваться общению, а он был единственным, кто пропустил тот урок и поэтому ничего не понимал и не умел. Дело не было в его отце, или в том, как он сам выглядел, или в чем-то еще, от чего он чувствовал себя неуверенно. Просто он в принципе был замкнутый – и не важно, насколько это являлось неотъемлемой частью его личности. И люди вроде Гэтана каким-то шестым чувством замечали чудаков. Даже если не было никаких явных признаков. Даже хотя Джонас видел, что другим достается сильнее – никто не кидал его в мусорку и не заставлял его есть собачье дерьмо, – ему все равно хватило, чтобы каждое утро просыпаться в школу в ужасе. Ему хотелось, чтобы Гэтан его ударил, потому что он сам злился на себя за то, что покинул Ноэми. Но еще ему хотелось ударить в ответ – по всем остальным причинам.

Джонас увидел, что Гэтан собирается ему врезать, и у него было время уйти от удара, но он не стал. Он позволил ему ударить себя сильнее, чем били его раньше, и, лишь когда кулак Гэтана прогрохотал у него под черепом и звезды в глазах потухли, он ударил в ответ. Джонас думал, что сможет дать Гэтану отпор, но сильно просчитался: откуда ему было знать, что Гэтан был готов убить следующего, кто хоть пальцем его тронет. Джонас успевал только защищаться от его ударов. Его колотили и колотили, пока он не почувствовал кровь на языке и вся его голова не превратилась в сгусток боли, однако каждое прикосновение кулака спасало его от необходимости искать себе оправдания.

Откуда-то издалека, словно из-под воды, раздался голос. Лайл – или Эмберлин – сказала: «Он не виноват!» Единственный оставшийся коп вместе с фельдшером оттащили Гэтана и прижали его к земле где-то за деревом. «Все в порядке», – прохрипел Джонас и тут же вырубился, не узнав, произвели ли его слова какой-то эффект.

33. Ноэми

Когда дверь за Джонасом и Лайл закрылась, Ноэми осталась с лесом наедине. Ее друзья не вернутся. Она столько раз бродила по лесу в одиночестве, но можно было по пальцам пересчитать случаи, когда у леса при этом было Линково лицо. То, что казалось ей местом, обладало разумом – и этому существу было что-то нужно от Ноэми. Неужели так было всегда, даже когда она ребенком пряталась от «принца Лайл» под деревом? Внутри нее жило две истины. Она разговаривала с кем-то, кого знала целую вечность. Она разговаривала с тем, кто убил ее друга.

– Люди очень непонятные, – сказал он.

– Ну… – Ноэми кивнула. – Да.

Распахнутые глаза Линка наблюдали за ней, чего-то ожидая, – словно у Ноэми были ответы на все вопросы мироздания. Но на самом деле она не знала даже, как решать стоявшую сейчас перед ней проблему.

– Я часто думал о том, что скажу тебе, когда мы наконец сможем поговорить, как два человека. Я тренировался, принимал вид знакомого тебе мальчика и вслух произносил слова в зале под моим озером. Но теперь ты стоишь передо мной, и я все позабыл.

Она огляделась. Может, когда лес создавал копию Линка, он тогда же и построил маяк? Чтобы у него был дом? Может, они с Линком подали ему идею, когда строили свои маленькие пирамидки в форме маяка?

Люди бы сказали про свое жилье: «Тут я сплю» или «Тут я ем». Однако хозяин маяка проследил за ее взглядом и объяснил существование маяка так: «Это как сон».

– Ты спишь?

– Я… хм… я не помню, чтобы мне что-то снилось. – Он опустил взгляд.

Ответ казался не таким взвешенным, не таким продуманным, как речь за минуту до того. Было в этой неуверенности что-то робкое – какая-то застенчивость.

– Это похоже на то, как ты говоришь о снах.

– Расскажи мне, – сказала она.

Лес раскрыл рот Линка и начал.




Однажды мое тело было каждым деревом, что меня населяло, «лесом». Мне было одиноко.



Двое детей приходили ко мне играть, и ты… я думал, твои волосы вились, как вьюнки вокруг дерева. Поэтому я подарил тебе вьюнки. Ты прижала нос к цветам, и я сосредоточил все, что во мне было, в его стебельке, чтобы впервые на моей долгой памяти ощутить вкус человеческого дыхания. Когда ты срывала чашечки цветов, меня кололо маленькими, острыми иголками боли, но я был не против. Где-то глубоко в пещере своего сердца ты услышала меня, когда я сказал, что вырастил эти цветы для тебя, и ты вплела их в свои вьюнковые волосы.



Лайл называла тебя ведьмой. Она сказала, что ее задача – уничтожить ведьм и других чудищ. Я не понимал, чем может быть опасна одинокая девочка, играющая в лесу с костями животных. Мои корни чувствовали раскаты далекого грома: это где-то валили деревья. Я всего лишь маленький лес за маленьким городом, но я понимал жестокость природы. Когда молния лизала языком клен, поджигая меня, и кролики, крича, умирали в огне, молния не была убийцей. Она была так же непроизвольна, как связи нейронов у кролика в голове. Молния не решила причинить мне вред, и я не винил ее, так же как не винил детей за то, что они сминают ногами траву. Разве может неизбежное быть злым? В моей природе стремиться к самосохранению. Когда люди причиняли мне боль, я рыдал, и мои слезы стали озером, где они тонули. Разве я зол? Неужели принцы в коронах должны пытаться меня истребить? Лайл пулялась в тебя ягодами из рогатки. Я склонял ветви, чтобы тебя защитить. Когда ты выросла, ты сказала: «Я хочу фотографировать здесь то, что вижу во сне». Здесь. Во сне. Я был в твоих снах. Дрожь моего восторга пробудила всех животных. В своих снах ты была во мне. Спал ли я? Я постарался припомнить. Почти все мои животные видят сны, но если я тоже спал, то не замечал разницы между сном и бодрствованием. Я хотел попытаться заснуть. Я не мог вырвать свои корни и пойти за тобой, но во сне я мог оказаться рядом с тобой. Животные, которые бегали – летали – ползали сквозь меня, умирали и гнили, и их сгнившие тела становились частью меня. Они научили меня значению таких вещей, как кровь и кости. Я собрал мои разрозненные части в форму единого существа. Мой скелет был из ветвей. Моя кровь была мутной водой. Земля – моей плотью. Длинная трава проросла сквозь почву моего черепа. Тени слились в углубления глазниц. Для ногтей я выбрал цветочные лепестки. Голосом стало журчание воды.



Я построил для себя тайный зал в озере: это было сердце, где мое новое маленькое тело могло спать. Если я не мог играть мелодию ветра в деревьях, мне нужно было найти другой способ. Я учился двигаться как человек, говорить как человек. У всех есть свои ограничения, и мне пришлось долго привыкать к ограничениям нового маленького тела.



Я лепил из своей плоти формы самых разных животных. Все они были обречены на одиночество, пока я не научился подражать живым существам и они не приняли меня за своего. Когда во мне находился дух Линка, он изучил меня, а я – его. Его призрак обитал в моем лесном теле, и, хотя его воспоминания были для меня не такими связными, как для него, их было достаточно, чтобы я создал копию. Часто я не знал, тут он или там, словно его существование замерло. Так мне было легче смотреть сквозь него, чем когда он был жив. Он был моим первым и единственным призраком. У него не было формы, только развернутый свиток воспоминаний, история, раскрывшееся от боли сердце, новое и обнаженное. Он заполнил мое тело, растекся среди моих корней. Я не мог скрывать озеро, когда он был здесь.



Я не мог стать Линком, но стал его эхом. Мое тело приняло его форму. Я тряс головой, пока его волосы не поплыли у меня перед глазами, огненные, как у лисы. Я натянул капюшон, совсем как он. Его высокая, худощавая фигура, длинные пальцы – все это стало моим. Когда ты увидела меня, твои чувства прочли во мне Линка.



Я не собирался забирать у тебя то, о чем ты станешь горевать. Может, теперь я могу вернуть его тебе… в каком-то виде. Если ты не чувствуешь разницы, есть ли она, эта разница? Если я могу дать тебе счастье, может, я не заслуживаю одиночества.


Когда лес закончил, Ноэми сказала ему, что хочет побыть одна.

– Мне нужно немного подумать, – сказала она. – Ты позволишь мне покинуть маяк, если я останусь в лесу?

– Ты бы не смогла уйти из леса, если бы захотела. Так что это не имеет значения.

Ее тело напряглось. Конечно, он может позволить ей уйти из леса, хотя сейчас он говорил, словно это было не в его власти.

– Это я в тебе виновата? – спросила она.

Если бы она не ходила в лес, может, не было бы и озера, чтобы утопить Линка?

– Нет. Не ты меня создала и не ты принимаешь мои решения.

Она обняла себя за плечи. Если бы у нее был с собой телефон, может, Неизвестный писал бы ей сейчас, соглашаясь. Но она, наверное, забыла мобильный в лодке.

– Я пытался тебя слушать, – объяснял он. – Наблюдал, что ты фотографируешь… какие сны воссоздаешь. Я хотел создать все это и дать тебе потрогать предметы, которые до этого жили только в твоем внутреннем пейзаже.

Он положил плашмя ладонь на каминную полку.

– Но все не так. Что бы я ни делал, ты все меньше хочешь остаться.

Он пододвинулся ближе с умоляющим жестом.

– Как люди удерживают хоть что-то при себе?

Она тоже могла задать такой вопрос. Наверное, ей стоило ненавидеть это существо, изображающее Линка, и бояться его. Он и правда немного ее пугал. Но чем больше он говорил, тем больше напоминал ребенка. Может, эгоцентричного, но такого наивного.

– Хочешь пойти в башню? – спросил он.

Она не ответила.

– Я могу отвести это тело в подземный зал и ждать там, пока ты будешь в одиночестве. Я не выйду из него. Из тела. И из зала. Я останусь в своем маленьком теле.

– Ладно, – сказала она громче, чем собиралась. – А как попасть в башню?

– Сейчас сделаю. На самом деле двери туда пока нет, мне просто незачем было туда ходить.

Он дотронулся до стены. Деревянная панель распахнулась, словно там всегда была дверь.

– Я сделал маяк, потому что ты сказала Линку, что видела его. Во сне.

– Откуда ты знаешь, как выглядят маяки? Мой был похож на груду камней.

– Раньше я был повсюду. Я не очень много помню с тех времен.

– Ты хуже Линка.

Прозвучало довольно грубо, но она не хотела сказать ничего плохого. Линк всегда был очень странным и очень заботливым – и она его не до конца понимала. Если лес и мог с кем-то найти общий язык, то, разумеется, только с ним.

– Я провожу тебя.

Лес повел ее вверх по ступеням. Если он и волновался, что она убежит, пока он за ней не смотрит, то совсем этого не показывал. Он не оглядывался на Ноэми; ему хватало ее шагов за спиной. Она не могла убежать. Он был повсюду. Они дошли до комнаты с фонарем. Судя по ее виду, лес не видел маяков вблизи. Крыша была из чего-то прозрачного – льда? Хрусталя? Стекла? Ее обвивали вьюнки – может, он надеялся, что она вспомнит о всех цветах, что он дарил ей в детстве. По центру располагался пруд прозрачной воды, а в нем на платформе кровать, белая и круглая, как половинка яичной скорлупы.

– Тут нет света, – заметила она, ничуть не расстроившись.

Однако его лицо сразу осунулось, словно она ругала его за оплошность.

Одной ногой она переступила через крошечный ров, но другую оставила на месте. Ноэми слегка надавила на кровать, и та прогнулась под ее прикосновением.

– Как думаешь, ты сможешь быть тут счастлива? – спросил он.

– Нет, – не раздумывая, уверенно ответила она. – Мне уже есть где жить. Я не буду счастлива, если не смогу видеться с семьей.

Больше она ничего не стала объяснять. Чтобы выбраться отсюда, ей нужно было четко говорить о том, чего она хочет. Он может построить вокруг нее стены, но ее желания были ему неподвластны.

– Что убедит тебя остаться?

– Ничего.

Яснее она высказаться не могла.

– Ничто меня не убедит.

– Но у тебя нет выбора.

Он положил руку на перила. Он был башней, в которой она стояла. Ее окружали его деревья. И океан у нее под ногами.

– От чего тебе станет легче?

– Ни от чего. Я не хочу тратить время на то, чего мне не хочется.

Если он не знал этой ее черты, то он вообще ничего о ней не знал.

Он смотрел ей на грудь. Не так, как иногда смотрел Джонас – лес наблюдал за ней, словно она была сложным механизмом. На ее рубашке был яркий узор из розовых и зеленых кристаллов. Он заканчивался как раз под ребрами, поэтому было легко увидеть, как колышется грудная клетка, как старательно работают легкие за тонкой стенкой мышц. Она пыхтела, как кролик в лапах хищника, и до «Линка», кажется, дошло, что ему бы тоже надо втягивать воздух – все это время он забывал «дышать». Он выдохнул, потом еще и еще, чтобы выглядеть таким же живым, как она. Однако все в нем говорило, что жизнь для него была утомительной чередой однообразных, раздражающих заданий.

– Я могу выглядеть как кто угодно из твоих друзей. Если ты хочешь их увидеть. Наверное, Гэтан будет проще других. Или Лайл. Их я видел чаще. Но Джонаса с Эмберлин я тоже могу попробовать.

– Нет уж, спасибо. Без обид, но даже Линк у тебя получается не очень.

Он сжался, схлопнулся, как морская анемона. Дерево затрещало, кора растрескалась, и она увидела проблески других версий его тела: вот похожа на лошадь, вот морская, вот что-то подтекает, вот плоть, заросшая водорослями и грибами, вот жилистая, вот косая, рогатая, с копытами… Наверное, он не раз превращался во все эти образы. Она шагнула назад, встав обеими ногами в пруд, и когда кровать ударила ее под колени, Ноэми откинулась назад и села. Она не расплакалась, не убежала. Когда лес закончил превращения, то оказался гораздо меньше. Он посмотрел в воду: ему надо было убедиться, что получилось правдоподобно. Однако еще до того, как он поднял голову, Наоми узнала лунно-белую макушку.

– Пожалуйста, только не Лайл. Не надо, – сказала она. – По крайней мере, Линк умер, и ему все равно, что ты носишь его лицо.

На сей раз она отвернулась, пока он превращался обратно.

– Этот мальчик… он больше всех похож на меня, – сказал голос Линка.

Когда он закончил, она спросила:

– Почему ты хочешь жить с человеком, который хочет тебя оставить? Невозможно дружить с тем, кого приходится заставлять. Правда, так нельзя.

– Но если ты будешь приходить и уходить, – признался лес, – то однажды можешь решить уйти – и больше не вернешься. Если отпустить тебя, откуда мне знать, что ты вернешься?

– Никогда нельзя быть уверенным, что сделает кто-то другой.

– Да, именно.

– Нет, я не соглашалась с тобой. Я говорю, что приходится доверять людям в том, как они распоряжаются своей жизнью. И если они захотят проводить с тобой время, только тогда их присутствие что-то значит. Если забрать у них возможность выбора и принудить остаться силой, тогда их время с тобой не значит совершенно ничего.

Она прижала ладонь ко лбу и нервно рассмеялась. Она только что дала ему совет, которому сама следовала с трудом. Он так боялся, что она уйдет, что пытался заставить ее остаться. Когда она оттолкнула Джонаса, то сделала это, чтобы он не смог уйти сам.

– Так что, если добиваться любой ценой, результат тебя не обрадует. – Она пожала плечами. – Особенно если поступать, как ты сейчас.

– Понимаю. – Он нависал над ней всем ростом Линка. – Но я не понимаю, почему я должен заставлять тебя остаться. Я же могу создать все, что пожелаешь. Быть всем, чем ты пожелаешь.

– Но это будет не по-настоящему. Ты ведь не настоящий Линк. И никогда не был. Это будет как во сне.

– Но ты любишь сны! – громче, с большим чувством воскликнул он голосом Линка.

– Но не жить же в них.

– А в чем разница?

Сквозь ткань простыней проглянул побег сон-травы. Ноэми потянула за края дыры, вытянула наружу длинный розовый пух цветка.

– Не знаю, как объяснить это кому-то, кто никогда не спит. Я не нейролог. Наверное, видеть сны – это не столько смотреть на людей и предметы, сколько заглядывать внутрь себя.

Она жестом показала на озеро под маяком.

– Весь этот мир – это ты сам, и ты создал все, что в нем есть. Все в нем – это тоже часть тебя.

– Значит, я все время сплю.

Он схватился за волосы обеими руками и прижал к голове. Стиснув голову ладонями, он забормотал и с каждым словом все больше сживался с телом. Он перестал сдерживаться, и слова лавиной хлынули наружу.

– Все, что я говорю и делаю, – все плохо, плохо, плохо. Я трава, и я деревья, и я наперстянка, и вьюнок, и мышиные кости на ветвях, а посередине я озеро, темное и холодное, и я думал, что топлю в нем других, но, может, оно затапливает меня самого.

В его чистых глазах отражалась вода – только вода. Его душа, или сердце, или стремление выжить, что бы ни значило для него озеро, простиралось без конца и края.

– Чем больше я просыпаюсь и оживаю, тем меньше надежды, что я останусь доволен. Я могу поменять день и ночь, но за небом всегда будет вакуум, который тянется в бесконечность, и его нельзя заполнить. Даже тысячами напуганных, злых, спящих девочек, не важно, сколько раз я ее проглочу, но я могу попытаться.

Он шагнул к ней, но сразу же отступил обратно.

– Ты бы жила здесь, пока я не перестал понимать, где заканчиваются твои сны, где заканчиваешься ты сама и начинаюсь я, как дождь, падающий в озеро, и все это вода, вода, вода. Не было бы отдельных частей, просто одно и то же тянется бесконечно, и я бы не был один. Не совсем. Но на самом деле… – Он вздохнул и вздрогнул всем телом, словно, попробовав воздух, он больше не хотел с ним расставаться. – На самом деле… я не хочу.

Он моргнул, удивляясь, что она еще здесь. Его напугало выражение, с которым она слушала его слова. Ноэми переступила через пруд и дотронулась до него, обхватила руками. Его тело осело, словно он вот-вот растворится в воде.

– Пойдем вниз, – сказал он, и она его отпустила. – Я не остановлюсь и буду спускаться дальше. Я открою люк в полу и сползу по лестнице, которая ведет к самому глубокому месту, ниже, ниже, ниже. Там я побреду по воде в дальний конец туннеля, где я не увижу, как ты уйдешь.

Она кивнула.

– В зале есть кровать, которую я для себя сделал. Не знаю, что станет с моим маленьким телом, когда я пойду спать. Я буду спящим лесом? Или трупом мальчика под озером? Не знаю, важно ли, кто я такой, когда я сплю.

– Я думаю, важно, – сказала она.

Они вышли на лестницу.

Гребля

Я пришла сюда первой.

Мне приснилось, что я стояла в башне и она развалилась. Башня находилась посередине озера, и я подумала, что теперь и оно тоже исчезнет и я смогу уйти отсюда домой. Этого не случилось. Я сидела на руинах маленького домика и смотрела на лодку, что качалась на волнах вдали от берега. Я подумала, что могу подплыть к ней, а потом залезть внутрь, догрести до другого конца и выйти из леса, который держал меня в заложницах. Но мне больше не было видно другого берега. Я подумала: может, так будет лучше для всех, если остаток дней я проведу у разрушенного маяка на острове, который никто никогда не найдет.



А потом кто-то позвал меня по имени. Поскольку этот кто-то был частью моего сна, может, он знал, что я подумала, и ему это не понравилось. Я сразу поняла, что это Линк – или кто-то вроде Линка. Его талия находилась на уровне моих глаз, и я увидела интересный ремень. На нем была надпись, шрифт которой постепенно уменьшался, как на таблицах для проверки зрения. Надпись гласила: Если ты можешь это прочитать, то стоишь слишком близко.



– Прости, – сказала я, показывая на ремень, и поднялась со своего места среди камней. – Я подумала, что первая сюда пришла.



Он не сразу понял, про что я говорю. Потом он рассмеялся.



– Это для всех, кроме тебя.



Он отвернулся, обдумал свои слова и, заикаясь, пробормотал извинения.



Так я поняла, что он настоящий.



Я проследовала за Линком в лодку. Я не стала спрашивать его, как он попал на остров: это же был сон. А если не сон, то он был призраком. В обоих случаях лодка была далеко не самым странным во всем происходящем. Он помог мне забраться внутрь. На самом деле я бы и сама залезла, но я не была уверена, что когда-либо касалась его руки, и так как он был мертвым, я подумала: а почему бы и нет? Кожа у него была гладкой и прохладной на ощупь, и, несмотря на всю его худобу, ладонь по сравнению с моей казалась огромной.



Линк греб всю дорогу и не остановился, когда лодка выехала из воды. Он греб через траву, и она зелеными волнами плескалась вокруг весел. Стоило мне протянуть руку – и я дотронулась до проплывающих мимо деревьев. Я гладила их по коре и желала хороших снов.



– Лесу жаль, что он тебя убил, – сказала я.



– Я знаю.



Мне нравится думать, что он меня простил. В его голосе не было злобы.



– Я по тебе скучаю, – сказала я.



– Не переживай, – сказал он.



Еще он сказал, что мы по-прежнему друзья.


34. Неизвестный

Ноэми спала в лодке, пришвартованной в поле люпинов. Я никогда не видел ее такой безмятежной. Это забавно, потому что она только что прошла испытание, от которых многие люди бы двинулись умом. Но для нее было естественнее вести переговоры с разумным лесом, чем общаться со знакомыми людьми, – думаю, поэтому она мне всегда и нравилась.

Полицейские обмотали деревья желтой лентой, обозначая территорию, на которую никому нельзя заходить, пока Ноэми не нашли. Когда я умер, они тоже так делали. Я тогда боялся, что они привезут бульдозеры – что, конечно, смешно, потому что именно лес меня и прикончил, и с моей стороны было странно желать собственному убийце долгих безмятежных лет жизни. Но что было, то было. Неподалеку кто-то поставил круглую желто-синюю палатку из полиэстера и припарковал грузовик. Владельцу было наплевать, что они затоптали столько цветов. Некоторые бы сказали, что это все потому, что тут уже побывали «Скорая помощь» и грузовик и они первые оставили следы колес, но на самом деле он бы все равно там припарковался. Я так думаю.

Он свернулся калачиком в спальнике на дне палатки. Я включил вибрацию на его телефоне, чтобы он проснулся. Казалось, его сбило с толку, когда он проверил телефон и не нашел ни сообщений, ни пропущенных вызовов, ни сработавшего будильника. Наверное, решил, что звук ему приснился. Тем не менее он сел и протянул руку к фляге. Прополоскав рот содержимым, он расстегнул палатку и выплюнул жидкость на траву. Он увидел лодку. Мне повезло, что больше ничего не пришлось делать, чтобы привлечь его внимание. Он лениво подошел к лодке, но, увидев Ноэми, рухнул на колени и сгреб ее в охапку, повторяя ее имя и умоляя небеса, чтобы она была живой. Так странно… Я жалел, что не смог устроить этой сцены раньше, хотя подгадать такое стечение обстоятельств мне было не под силу. Она открыла глаза, эти свои зелено-карие леса, и подняла руку, чтобы заслонить их от солнца, светившего из-за его плеча.

– Гэтан, – сказала она. – Расслабься.

– Все думали, что тебя найдут так же, как Линка.

– Мертвой?

Она огляделась по сторонам. Когда он потер прядь ее волос между пальцами, проверяя, что это не сон, Ноэми не высказала никакого недовольства.

– Где мы? Я не в лесу?

– Ага. Прошло уже два дня. Где ты была?

Она ощупала себя, словно за эти пару дней могла раствориться, – но, конечно, все ее части были на месте.

– На маяке. Но теперь его больше нет, и озера тоже. Ничего нет. Кто-нибудь был со мной, когда ты меня нашел?

– Нет. Кто еще мог с тобой быть?

– Мне просто интересно, как я сюда попала. С Лайл и Джонасом все хорошо? А с Эмберлин?

– Да. Все в порядке. – Он потер шею. – Я, правда, избил Джонаса до кровавых соплей, но с ним все хорошо. Да еще и на виду у полиции. Гений! Провел ночь в камере – и, будем честны, она давно меня поджидала. Но Лейк прямо настаивал, чтобы против меня не заводили дело.

– Тебе повезло. Но с ним точно все хорошо?

– Ну, пара фингалов и сломанный нос, а так полный порядок.

– Еще раз сломанный нос?! – Она покачала головой. – Ну ладно, хоть у тебя вид божеский.

Гэт, сидя на корточках, смущенно ковырял кроссовок.

– Да, он тот еще боксер, честно говоря. Я надеялся, он меня отметелит. Я-то ему морду начистил на отлично. Знаю, что это ужасно. И что я ужасный.

– Я рада, что вы оба не пострадали.

Он удивленно посмотрел на нее, и я не мог с ним не согласиться. Никогда в жизни я не видел, чтобы Гэт так покраснел, но вот же, сидит, зардевшись как красна девица.

– Надо отвезти тебя домой, – сказал он. – А то ты тут бродишь по лесам… Все с ума сходят. У твоей мамы точно будет сердечный приступ.

До дома было всего ничего, но Ноэми не стала спорить. Я бы дотащил ее до дома в лодке, если бы Гэт не оказался поблизости. Наверное, лучше все-таки очнуться от забытья, когда над тобой нависает один человек, а не дюжина.

Только-только пробило шесть утра, и небо начинало светлеть. Никто не проснулся, когда они припарковались у дома. Джонас Лейк не собирался сегодня в школу: всего час назад он заснул на кровати Ноэми. Положив руку под подушку, он сжимал в пальцах книгу, которую нашел на тумбочке. Однажды он увидел, как она читает ее и потом укладывает на кровать рядом с собой. Она сказала ему: «Это моя личная книга. Мне от нее хочется плакать». Она сказала ему: «Оставь меня в покое», хотя и не в таких словах. Не важно, что это была за книга. Он мог бы прочесть ее от корки до корки и не понять, отчего же она так печалит Ноэми. Так же как я сам мог наблюдать все, что происходит с кем-то другим; знать все, что можно узнать о них снаружи, и все равно не понять, что это за человек. Может, нам под силу лишь стараться понять друг друга и делать так, чтобы и другие нас понимали. Может, Джонас думал то же самое, что думаю я сейчас: уже слишком поздно. Граница перейдена, и шансов у меня больше не осталось.

Ческа с Мэттом спали на диване в гостиной. Она улиткой свернулась на одном конце, он вжался в щель между подушками и набивной спинкой. Эмберлин хотела остаться на ночь у Лайл и пойти в школу вместе с ней, но наши родители настояли, чтобы она осталась дома. Девочки не спали и переписывались. Как только одна начинала клевать носом, другая присылала ей что-нибудь про лес, про озеро, про Ноэми, про меня. Скоро у отца зазвонит будильник, и он проковыляет в ванную. Избегая смотреть в зеркало, он вернется в спальню и уставится на коллекцию галстуков. Мама уже была на работе; она заправила хвостик в сетку для волос, и теперь по ней так сразу и не догадаешься, что волосы у нее рыжее, чем были у меня. Моя семья еще не сжилась с вечностью потери – мало того, они еще не до конца ощутили всю тяжесть этой бесконечности.

– Почему ты спал в палатке среди люпинов? – спросила Ноэми Гэтана, когда он заглушил двигатель.

– Погода была хорошая. Не знаю. Хотелось быть там, если ты выберешься из леса.

– С тобой все хорошо, Гэтан?

Он улыбнулся своей обычной улыбкой и отмахнулся.

– А то. С чего ты вообще спрашиваешь?

– Я не считаю тебя плохим человеком.

– Вау, надо же. Спасибо огромное.

– Я о тебе переживаю.

Он подергал ремень безопасности.

– Ты переживаешь обо всех, кого не считаешь ужасными людьми?

– Большинство людей ужасные. – Она пожала плечами. – Наверное, даже мы все ужасные. Но ты мне хотя бы нравишься.

Ноэми ковыряла заусенец на пальце.

Пульс затрепетал у Гэтана на шее. Он громко сглотнул.

– Прости, что не очень хорошо с тобой обращалась.

– Это потому, что я не очень хороший.

– Тебе есть где жить, помимо палатки?

– Ага.