С сим остаюсь



твой любящий муж

Эдвин

Глава двадцать первая

Кто же мог знать, что рай находится среди холмов в предгорьях пика Пайлот? После перехода через богом забытую соляную пустыню этот иссохший, растрескавшийся клочок бурой земли казался самым прекрасным местом, какое Рид когда-либо видывал.

Похоже, преисподнюю обоз миновал.

Волы и коровы с жадностью набросились на жесткую траву, тесно сгрудились вокруг крохотного водопоя. Люди, попрыгав из покрывшихся коркой пыли фургонов прямо в ручей, питаемый родником, принялись горстями хлебать мутную, нечистую воду, а напившись, поливать ею головы. Левина Мерфи с семьей пали на колени, молитвенно сложили ладони, смежили веки, благодаря Господа за избавление.

Рид наблюдал за происходящим с удовлетворением, но и не без обиды. Он принял командование на себя, под его началом обоз одолел самую трудную часть пути, но разве ему хоть кто-то спасибо сказал? Нет, конечно! Мало этого, многие нашли, в чем его обвинить. Со временем ему сделалось ясно: симпатии партии не имеют никакого отношения к фактам, все дело в одних только чувствах. И тут Рид вновь вынужден был признать, что симпатии людям не внушал, не внушает и вряд ли с этим когда-нибудь что-то изменится. Похоже, многие просто не любят правды, хотя правда – штука действительно грязная, мерзкая, беспардонная, и при этом изрядно сложна. Им не хватает терпения, чтоб вникнуть во все эти числа, литры, рационы, доли, доводы разума. Большинство предпочитает простую сиюминутную радость – выслушать то, что хочется услышать. Этим их Доннер и брал… пока не замкнулся в себе, напрочь утратив былую веселость.

Однако ценят его или нет, а сюда поселенцы добрались без особых потерь только благодаря ему, Риду, его внимательному присмотру за расходом провизии, его призывам каждое утро выступать в путь раньше, чем накануне. Под началом болтуна Доннера всех их давным-давно постигла бы смерть.

И вот теперь Риду предстояло еще одно неприятное, однако необходимое дело. Настало время расспросить семьи, не умер ли кто из родных, и подсчитать их потери. Вздохнув, Рид подобрал поводья. В голове обоза шли семьи Брина и Грейвса, ненавидевших Рида сильнее всех остальных, против всякого здравого смысла винивших его в выборе нынешнего маршрута – просто потому, что именно он в то время был капитаном, а сами они из тех, кто вечно винит в собственных злоключениях кого-либо другого.

За ними следовали семьи, в симпатиях колеблющиеся, либо решившие не принимать ничьей стороны. К таковым относились Кезеберги, и хитрый, продувной немец Вольфингер со своей разношерстной бандой немецких иммигрантов, и обширный клан под предводительством Левины Мерфи. При них держались также Уилл Эдди с семьей и семейство Маккатченов.

Замыкали обоз семьи, на которые косо поглядывали все – семьи самых богатых, к каковым Рид с неким извращенным удовлетворением до сих пор причислял и себя самого. Оба семейства Доннеров окружала целая армия наемных работников, включая сюда около дюжины возчиков, и рядом с ними Рид чувствовал себя немного спокойнее: слишком уж часто Франклин Грейвс с Патриком Брином о чем-то шептались, приглядываясь к его припасам во время разгрузки.

Но нет, Рида им так же запросто, как Джорджа Доннера, не сломить. Рид у себя в фургоне не прятался, упорно разъезжал вдоль обоза, стойко терпел злобные взгляды и страха на радость недоброжелателям не проявлял. В те дни у них с Тамсен Доннер появилось нечто общее: оба сделались самыми непопулярными, самыми ненавидимыми особами на весь обоз.

В соляной пустыне осталось, общим счетом, около трети фургонов. Никто по пути не погиб, однако вещей бросили и скота потеряли целую уйму.

Но нет, оглядываться назад – дело гиблое, в этом Рид ни минуты не сомневался. Пути назад нет. Нет и не будет.



Едва миновав пик Пайлот, поселенцы наткнулись на трупы индейцев. Деревьев вокруг росло так мало, что пара хлипкого вида помостов бросалась в глаза издалека. Рид с несколькими спутниками подъехали к ним поближе. Высота помостов примерно равнялась росту обычного, среднего человека. Вокруг укутанных в погребальные пелены тел были разложены самые разные вещи – вероятно, дары умершим: старый нож с потускневшим лезвием и рукоятью, оплетенной кожаным ремешком; ожерелья из резной кости и птичьих перьев в черную, синюю, белую полоску; длинная рубаха из шкуры буйвола, изрядно выцветшей на солнце…

Уильям Эдди утер предплечьем лицо.

– Как полагаете… пайюты?

Рид покачал головой.

– Скорее, шошоны, – ответил он. – Мы идем по их землям.

Джон Снайдер нарочно встал к нему поближе. Казалось, Рид чувствует его близость, точно испарину на спине.

– Что-что? Ты у нас, я гляжу, вдруг знатоком индейцев заделался?

– Это я прочел в книге об Индейской территории.

В Спрингфилде, после того что случилось с Эдвардом Макги, чудом избежав позора, Рид одно время подумывал стать представителем федеральных властей среди индейских племен, да только получить должность оказалось невероятно трудно. Теперь это казалось глупостью, вроде упрямого стремления к какой-то детской мечте… а, собственно, если подумать, чем бегство в Калифорнию лучше? Урок Макги Рид затвердил на всю жизнь. Может, этот Снайдер и здоров, и гнусен, не в пример стройному, обаятельному Макги, однако оба они – актеры в неудавшемся представлении.

Вся жизнь Рида – сплошные осколки разбитых фантазий.

Кезеберг потянулся за одним из ожерелий.

– По-моему, жирно будет – столько добра покойникам оставлять.

Рид попытался вообразить себе бледнокожую жену Кезеберга в этаком украшении, но тут фантазия его подвела.

– Это же мертвым для жизни в загробном мире оставлено, – сказал он. – Наверное, лучше не трогать.

Вид мертвых тел настораживал: для взрослых – необычайно тщедушны, для детей – ростом слишком уж высоки…

– Индейцев рядом вроде бы нет, стало быть, и бояться некого, – возразил Кезеберг.

– С индейскими могилами лучше не связываться, – поддержал Рида Франклин Грейвс. – Краснокожие насчет этого очень обидчивы.

Но Кезеберг, будто не слыша его, шагнул вперед, отогнул угол оленьей шкуры, укрывавшей труп, и Рид понял, отчего тела так малы. Трупы сожгли. Под шкурами покоились лишь обугленные останки, кости в ошметках горелого мяса. Иссушенная огнем кожа туго обтягивала черепа, пустые глазницы взирали на чужаков с укоризной. Несколько человек живо подались назад, Эдди отвернулся, закашлялся, прикрыв рот рукавом.

– Дикий народ, – подытожил Кезеберг. – Что я вам говорил? Дикари они все.

Особой любви к индейцам как таковым Рид никогда не питал, но Кезеберга с его невежеством ненавидел гораздо сильнее.

Однако в эту минуту его больше всего на свете – словами не передать как – тревожили тела индейцев. Чушь какая-то! Во время Войны Черного Ястреба он слышал от одного из разведчиков, как краснокожие хоронят умерших, и…

– Тут что-то нечисто, – сказал он. В лучах палящего солнца оскал на закопченных лицах навевал жуть. – Не помню я племени, которое мертвых сжигает.

– Может, с ними какая хворь приключилась? – предположил Франклин Грейвс. – Вот и сожгли, чтоб с заразой покончить.

«Зараза»… Это слово отдалось в ушах долгим, шипящим эхом. Все смолкли, не сводя глаз с помостов. Рид понимал: каждому вспомнился Люк Хэллоран. А вдруг и он подхватил какую-нибудь заразу – ту самую, что погубила этих двух краснокожих?

– Что это?

Пока Мэри Грейвс не подала голос, никто и не замечал ее появления. Рядом с нею, за спинами остальных, остановилась Элита Доннер. Рид слышал, будто она храбра до бесшабашности, однако думал, что с нею что-то не так: порой он видел, как Элита бродит по лагерю в одиночестве и тихонько бормочет себе под нос, как бы споря с кем-то невидимым.

Лицо Франклина Грейвса потемнело от гнева.

– Ступай, – велел он дочери. – Ступай отсюда. Не для женских глаз это зрелище.

Казалось, Грейвс вот-вот схватит ее за плечо, но Мэри спокойно шагнула вбок. Следовало отдать ей должное: твердости духа девушке было не занимать.

– Здесь что-то вырезано, – сказала она, коснувшись ладонью коры ближайшего дерева.

Действительно, кору украшали резные квадраты в квадратах, штрихи вроде молний, примитивные человечки со странно огромными, лобастыми головами.

– Может, это рассказ о случившемся?

– Нет, не рассказ, – встрял в разговор Томас, мальчишка из форта Бриджера.

К этому времени Рид успел о нем позабыть. По вечерам Томас обычно прятался под одним из фургонов Джорджа Доннера, а днем исчезал неизвестно куда. При переходе через пустыню от него не было никакого толку, и Рид полагал, что он вот-вот сбежит, как сбежал от Эдвина Брайанта.

– Это обереги против злых духов, – пояснил Томас, будто расставаясь с каждым словом против собственной воли. – Защита от ненасытных.

Брин, сам того не сознавая, потянулся к ружью.

– Кого тут оберегать-то, черт побери? Мертвецов? Зачем бы?

Тут Риду вспомнилось, что сказал Гастингс, когда они со Стэнтоном отыскали его, укрывшегося в фургоне. «Кто-то пожирает все живое вокруг»…

– Так это, стало быть, духи всю дичь в здешних лесах извели? – с усмешкой спросил Снайдер. – Вот, стало быть, в чем тут дело?

Томас, стиснув зубы, отвел взгляд.

К немалому удивлению Рида, на вопрос Снайдера ответила Элита Доннер.

– Они не только зверей едят, – негромко, чуть нараспев проговорила она. В ее ясных синих глазах мелькнула тревога. – Они едят и людей.

По спине Рида волной пробежала дрожь.

– Это ты чепухи разной ей наговорил, – буркнул он Томасу.

– Он помочь нам старается, – огрызнулась Элита, отвернувшись от Рида. – Который уж день старается, а вы его все не слушаете.

Снайдер, презрительно усмехнувшись, шагнул к Элите, грозно навис над ней.

– Ты, девочка, не понимаешь: он – не один из нас. Он не помочь, он просто под юбку к тебе забраться нацелился.

– Тела сожгли, чтоб ненасытные их не сожрали.

Голос Томаса звучал ровно, но сохранять самообладание ему стоило немалых трудов. Устремив взгляд к горизонту, мальчишка указал на открывавшуюся впереди котловину и гору вдали.

– Мы вошли в земли, где живут злые духи, – сказал он, пристукнув кончиком пальца по символам, вырезанным в древесной коре, и махнув рукой в сторону мертвых тел. – Может, вам и не хочется в это верить, но доказательства – вот, прямо у вас под носом.

– Доказательства? – Патрик Брин поднял взгляд к небу. – Я лично не вижу тут никаких доказательств. Вижу только уйму каких-то языческих бредней. Я верую в Господа – слышь, парень: в Господа. Господь меня и защитит, и путь мне укажет.

Беспомощно подняв руки, юный индеец отступил на шаг от толпы, неторопливо покачал головой и скорбно улыбнулся.

– Похоже, Господь здорово недоволен вами, если завел вас в эту долину смерти. Примиритесь с Господом, пока не поздно: ненасытные скоро придут.

Глава двадцать вторая

Тамсен с каждым днем менялась, становилась грубее, жестче. Миновав простор белой пустыни, обоз двинулся по бесконечной, заросшей полынью равнине Большого Бассейна. Солнце подточило ее красоту, иссушило кожу и волосы, расплавило изящные контуры тела, сделавшегося костлявым и жилистым. Красота всю жизнь служила ей надежной броней. Без нее Тамсен овладел страх.

Отчего только она не велела Джорджу разжиться прядью волос сына Нюстремов, мальчишки, убитого в самом начале пути? Из них могли выйти превосходные талисманы, обереги для дочерей… однако Тамсен очень боялась, как бы об этом кто-нибудь не узнал. Над такими вещами она трудилась втайне от всех, так как ее «языческих штучек» не одобрял даже Джордж. Теперь она ничем не могла помочь девочкам и сама же дивилась собственным опасениям за их благополучие. Образцовой матерью Тамсен в жизни себя не считала, но, может статься, ошиблась.

Может статься, она ошиблась во всем.

* * *

Сентябрь шел к концу. Приближавшиеся горы белым пухом укрывали снега, изрытые колеями теней, но внизу, на равнинах, по-прежнему стояла жара. В тот вечер Тамсен особенно, необычайно обрадовалась остановке на ночлег. Чтоб поберечь волов, она весь день шла пешком и теперь с нетерпением ждала возможности снять башмаки, хотя за первыми минутами облегчения непременно последует невыносимая боль – боль, приводящая в ужас: вдруг ей никогда больше не встать?

Чувствуя себя совершенно разбитой, Тамсен опустилась на камень и проглотила толику истолченной ивовой коры, чтоб облегчить боль. Ужинать этим вечером она не собиралась. В последние пару недель она по возможности старалась обходиться без пищи: пусть лучше девочкам больше достанется. Оба семейства изобиловали мужчинами, и возчиков почти столько же, сколько родных, да еще подрастающие сыновья Бетси, рожденные в прошлом браке, и аппетит у всех – просто на зависть, и потому Тамсен опасалась, что девочек оттеснят в сторону, обделят. Впрочем, заботиться в первую очередь о своих девочках было даже проще. Иногда Тамсен казалось, что она слишком истощена голодом и если когда-нибудь снова наестся досыта, это ее погубит. Голод был так силен, что словно бы поглотил, уничтожил ее без остатка – Тамсен позабыла сама себя.

Бывало, даже не отзывалась на оклик по имени.

А тут еще Кезеберг… Кезеберга она всеми силами сторонилась: незадолго до отъезда Стэнтона он выкинул странную штуку. Отыскал Тамсен в одну из редких минут одиночества, улучил момент, когда она, не взяв с собой никого из дочерей, отошла от фургона, где Джордж проводил теперь большую часть времени, и подошел к ней.

– Я знаю: вам хочется избавиться от него, – прошептал он, имея в виду вовсе не Стэнтона, но ее законного мужа. Видимо, как-то да догадался, насколько ей надоела томительная неудовлетворенность браком. – А я могу это устроить, нам обоим на радость.

Охваченная отвращением – к его зловонному дыханию, к зловещей ухмылке, а особенно к пониманию в его взгляде – Тамсен отшатнулась.

– Вы меня совсем не знаете, – как можно спокойнее отвечала она. – И чего мне хочется, не знаете тоже. Иначе поняли бы: вашего общества я совсем не хочу.

Этого оказалось довольно, чтоб он, пошатываясь, двинулся прочь, бросив через плечо напоследок:

– На этом делу еще не конец.

Похоже, Тамсен, сама того не желая, нажила себе нового врага.

Наутро, обнаружив пропажу револьвера, она встревожилась до глубины души, а брошенное Стэнтоном обвинение в сговоре против него совсем сбило ее с толку. Только много позже Тамсен поняла: Кезеберг решил убить Стэнтона, а вину в его смерти возложить на нее – этакая мелкая месть за то, что пренебрегла им.

Временный отъезд Стэнтона ее огорчил, но вместе с тем принес немалое облегчение. Стэнтон, пусть на минуту, однако предположил, что она завела роман с Льюисом Кезебергом, а это возмущало по множеству причин. Прежде всего, Кезеберг внушал ей отвращение и физически, и морально – со всех вообразимых сторон. Ничуть не меньшим ударом для Тамсен оказалась готовность Стэнтона поверить в нечто подобное. Это только доказывало, что Стэнтон не понимает ее и никогда не поймет.

Те, прежние, тоже понять ее не могли – в этом Тамсен с каждым днем убеждалась все крепче и крепче, как будто голод, терзавший ее изнутри, попутно освобождал голову от хлама, помогая яснее, отчетливее видеть происходящее.

Проглотив еще щепоть ивовой коры, Тамсен прикрыла глаза, перевела дух, прислушалась к шуму лагеря. Вот Сэмюэл Шумейкер с Уолтом Эрроном распрягают волов и ведут их к реке, а Джордж с Джейкобом ставят шатры, а Бетси готовится стряпать ужин. Сквозь все это пробивались звонкие голоса дочерей. «Фрэнсис, Джорджия, Элиза, Лиэнн», – мысленно считала Тамсен говорящих… и вдруг открыла глаза.

Где же Элита?

Вскочив, едва не вскрикнув от боли в ногах, она поспешила к костру, туда, где играли дочери, а Бетси устанавливала над огнем треногу с крюком для котла. Доннеры, как обычно, расположились на ночь в стороне от остального обоза – достаточно далеко, чтоб делать вид, будто соседей поблизости нет, но не настолько, чтобы, случись беда, остаться без помощи. Четыре девочки увлеченно играли в «веревочку», а вот Элиты нигде поблизости не оказалось.

– Где ваша сестра? Почему не с вами? – спросила Тамсен, с трудом сдерживая ненависть к тревоге, червем вгрызшейся в сердце.

На крохотных, невинных личиках дочерей отразился испуг.

– Искать что-то пошла, – ответила Лиэнн, съежившись в предвкушении материнского гнева.

– Идемте со мной. Все вместе идем искать Элиту, слышите? Скорей.

Девочкам придется пойти с ней, другого выхода нет. Присмотр за дочерьми Тамсен не доверит никому, даже Бетси. Никто другой не понимает, что зло – будь то зверь, или дух, или же человек – совсем рядом, в каком-то шаге, только и дожидается удобного случая для нападения.

Так, впятером, они обыскали весь лагерь. Кого бы Тамсен ни спрашивала об Элите, все лишь пожимали плечами или смотрели на нее отсутствующими взглядами. Иметь с нею дело никто не хотел, а кроме того, всем не терпелось поскорей завершить этот жаркий, пыльный, утомительный день.

Кезеберг… Кезеберга Тамсен увидела издалека. Держался он, как всегда, важно, зловеще ухмыльнулся, неприязненно сощурился на нее. От внезапной догадки все внутри сжалось в комок: Кезеберг знает, где искать Элиту! Разве Тамсен раньше не видела, как он поглядывает на ее дочь? Вдобавок, самой ей он ничего хорошего не желал и не скрывал этого…

– Ступайте назад, к фургонам, – велела Тамсен дочерям. – Живее.

– Ты же велела не отходить от тебя ни на шаг, – напомнила Лиэнн.

– Не пререкайся. Делай, что сказано.

К фургонам Лиэнн пришлось подтолкнуть, но и после этого она попросту нырнула под днище повозки Бринов и спряталась там вместе с сестрами.

Кезеберг, как ни в чем не бывало, подошел к Тамсен, поддернул штаны, обнажил в улыбке длинные серые зубы. На шее его красовался цветастый платок. Платка этого Тамсен прежде никогда не видела, однако что-то в нем казалось смутно знакомым.

– Миссис Доннер! – заговорил Кезеберг, приподняв шляпу. В его устах его фамилия прозвучала, словно ругательство. – Какой сюрприз!

– Я ищу дочь, Элиту, – сказала Тамсен.

Кесеберг сплюнул наземь, едва повернув голову вбок.

– Выходит, сбежала девчонка? Боюсь, ничем не могу вам помочь. Я ее не видал. А ведь, поверьте… – Тут он опять ухмыльнулся от уха до уха. – А ведь, поверьте, поглядываю за ней в оба глаза.

Беспросветное отвращение захлестнуло Тамсен изнутри, расползлось по всем жилам упругими черными змеями, и ей вспомнилось, где она видела этот платок.

– А платок-то украден, – заметила она. – Из индейской могилы.

Но Кезеберг только пожал плечами.

– И что с того? Я беру, что хочу – точно так же, как ты. Тебя, Тамсен, послушать, ты будто из какого-то другого теста, а ведь на деле мы с тобой одно и то же. Два сапога пара.

Тут он внезапно схватил Тамсен за запястья и притянул к себе. Лиэнн с воплем бросилась к ним, но Тамсен заорала на дочь, веля ей держаться подальше.

Как ни старалась она забыть, насколько он мерзок, вблизи об этом, хочешь не хочешь, пришлось вспомнить вмиг. Разило от него, словно он в жизни не мылся и одежды с бельем не стирал. Шея под клочковатой бородой воспалилась, покрылась струпьями, нечищеные зубы посерели. Довольно тощий, он тем не менее был изрядно силен, да еще выше ростом – тоже, как ни крути, преимущество.

– Поразмысли, Тамсен, поразмысли. Человек вроде меня в жизни лишним не будет. У кого есть враги, тем без друзей никуда. Тебе нужен друг.

– Потому вы и ополчились на Чарльза Стэнтона? И в наказание мне решили устроить все так, будто он убит мной? – огрызнулась она, безуспешно пытаясь вырваться. – Пустите сейчас же!

– Не стоит, не стоит отказывать мне. Меня куда лучше числить среди друзей. А кроме того, я знаю, чем ты занималась со Стэнтоном, – процедил Кезеберг ей в лицо. – И про все твои спрингфилдские шашни тоже слыхал, так что не строй из себя оскорбленную невинность.

Должно быть, он говорил о докторе Уильямсе. О Джеффри. А Тамсен-то думала, что эта история наружу не выплывет, что Джорджу удалось замять ее. Ей было одиноко, а Джеффри Уильямс, пусть более чем в два раза старше ее годами, оказался человеком большого ума, гораздо культурнее Джорджа… Однако, подобно Чарльзу Стэнтону, с Джеффри Уильямсом она тоже ошиблась. Искала утешения, а находила во всех этих мужчинах лишь временную отдушину. Впрочем, людям вроде Кезеберга подобных вещей не понять.

Тамсен снова рванулась прочь, но Кезеберг ухватил ее за платье, дернул, разрывая ткань, и тогда она без раздумий, что было сил, ударила его коленом промеж ног. Кезеберг, сдавленно ахнув, согнулся вдвое. Дочери, разом выскочив из-под фургонов, вихрем завертелись вокруг ее разорванных юбок, принялись спрашивать, все ли с нею в порядке. Младшая, Элиза, расхныкалась.

– Идемте.

Большего Тамсен выговорить не удалось. Грудь сдавливало так, что дух не перевести, словно Кезеберг навалился на нее всей тяжестью.

Стоило им отвернуться, Кезеберг оправился от удара.

– Ладно. Ты для меня все равно старовата. Поизношена слишком, – просипел он. – А вот падчерицы твои в дело очень даже сгодятся. К примеру, Элита: не зря же она тут, что ни день, хвостом крутит.

Тамсен замерла. Казалось, кровь в жилах превратилась в ледяную кашу.

– Держитесь от нее подальше.

Кезеберг вымученно улыбнулся. Щербатая, словно вырезанная ножом его улыбка откровенно пугала.

– А я так думаю, ей нужен тот, кто женщиной ее сделает.

Страх набрал силу, обернулся паническим ужасом. Элита, Элита, Элита… куда же она подевалась?

Увлекая за собой дочерей, не обращая внимания на удивленные взгляды, Тамсен со всех ног помчалась через лагерь. В надежде отыскать Элиту у подруги, Вирджинии, она завернула к Ридам, но лишь наткнулась на неприветливый взгляд Маргарет и поспешила дальше, по утоптанной тропе, делившей лагерь напополам (вновь воркотня, мрачные взгляды, невнятная ругань вслед). Вот и последняя кучка фургонов: заходящее солнце просвечивает сквозь поредевшую парусину навесов… Сообразив, как далеко остались прочие члены семьи, перепуганные дочери захныкали, и Тамсен захотелось повернуть назад, но тут перед ее глазами снова возник зловещий оскал Кезеберга. Нет, возвращаться рано. Еще немного, совсем немного – вон туда, в заросли полыни, цепляющейся за юбку, будто детская ручка…

Издали, со стороны реки, донеслось мычание коров и волов, и тут Тамсен краем глаза заметила кого-то чуть в стороне. Едва ли не волоком таща за собой малышек, она выбежала на небольшую прогалинку и обнаружила там Элиту с палкой в руках, опустившуюся на колени рядом с поставленным на землю фонарем. Что она там откапывает, Тамсен разглядеть не смогла: солнце почти скрылось за горизонтом, и все вокруг окутали серые вечерние сумерки.

– Элита! – сердито, но и с облегчением окликнула она.

Элита вздрогнула, обернулась.

– Что ты здесь делаешь? Сколько раз я говорила…

Отпустив Фрэнсис с Элизой, Тамсен склонилась к падчерице, рывком подняла ее на ноги.

– Сколько раз я говорила: не отходи от меня, держись на виду!

Руки Элиты были черны от земли, платье тоже изрядно испачкано.

– Но я здесь овечьи ушки нашла. Тебе ведь овечьи ушки нужны, я помню.

«Овечьи ушки»… Действительно, чистец Тамсен добавляла в одно из снадобий, однако страх все еще сотрясал ее изнутри так, что ребра ходили ходуном.

Рука сама собой взвилась в воздух, звонко хлестнула Элиту по лицу. Прежде чем Тамсен осознала, что происходит, ладонь покраснела, заныла, а Элита, схватившись за щеку, во все глаза уставилась на нее… однако не в страхе – в ярости. Такой Тамсен не видела ее еще никогда: лицо сморщено, глаза сверкают… Захотелось и попросить прощения, и в то же время встряхнуть девчонку как следует в отместку за собственный страх – неуемный, цепкий, кружащий голову.

– Ты… ты… не смей обращаться со мной как с ребенком! – выпалила Элита. – Я – почти взрослая женщина!

«Взрослая женщина»… В голове эхом отдались слова Кезеберга. Элита даже не представляла себе, чем рискует женщина, отошедшая от обоза без провожатых.

– Элита, дело очень серьезное. Послушай меня, а, главное, сделай, как я…

Тут Тамсен осеклась. Сквозь беспокойную возню дочерей, сквозь шелест ветра в стеблях полыни откуда-то неподалеку донесся хруст. Звук шагов. Тамсен замерла, будто где-то в груди натянулась до отказа какая-то внутренняя пружина. Может, послышалось?

Первым делом на ум пришли мысли о Кезеберге. Возможно, это он идет следом, рассчитывая как следует напугать ее? А может, просто звуки непривычно разносятся над равниной, отчего ей и кажется, будто нечто далекое здесь, совсем рядом?

Нет, ничего подобного. Еще немного, и шаги послышались со всех сторон, будто их брали в кольцо.

– За спину. За спину, все до одной, – велела Тамсен, подняв фонарь Элиты и подкрутив фитилек так, чтоб огонь вспыхнул ярче. – Кто здесь? Кто бы вы ни были, возвращайтесь к фургонам. Сегодня я никакого вздора не потерплю.

Однако человек, нетвердым шагом выступивший из зарослей полыни, оказался ей незнаком. Стоило поднять фонарь выше, незнакомец сощурился, чуть отступил назад, в сумрак, присел. Тамсен заморгала, вглядываясь в темноту. Незваный гость был худощав, длинноног и сплошь покрыт чем-то бурым, словно скелет, облепленный грязью, или… или как будто все тело его обросло снаружи корой. Как будто он порожден окрестными зарослями.

Почувствовав возобновившееся головокружение, Тамсен снова на миг смежила веки. Возможно, ее опять одолевает мигрень? А может, в попытках избавиться от головной боли она приняла слишком много толченой ивовой коры? Так ли, иначе, она не могла с уверенностью сказать, что, собственно, видит. Мысли о дочерях за спиной усилили страх, в сердце огнем на ветру вспыхнуло, разгорелось инстинктивное стремление защитить девочек.

– Кто вы? – резко спросила она. – Что вам от нас нужно?

Но незнакомец молчал. Лица его было толком не разглядеть, однако смотрел он на Тамсен пристально, будто пума, поблескивая глазами в луче фонаря. Определенно, не из индейцев. Скорее уж, следопыт, привлеченный появлением обоза. Белый человек, долгое время проживший в глуши, возможно, заблудившийся и скитавшийся по лесам в одиночестве. Во взгляде его чувствовалось нечто чужое, звериное – ни единого проблеска разума.

Одна из дочерей тихонько захныкала.

– Спокойствие, – вполголоса сказала Тамсен. – Все в порядке.

Заметили ли девочки то же, что и она?

И тут – в этом Тамсен могла бы поклясться – в зарослях появился второй незнакомец, а за ним – третий. Неяркий свет фонаря выхватывал из темноты только тени, силуэты, движение… Движение. Спина и затылок покрылись гусиной кожей: двигались все они вовсе не по-людски. Точно так же судорожно, порывисто полз к ней, а после бросился на нее Люк Хэллоран. Больше всего эти люди напоминали волков: по-волчьи окружали добычу, по-волчьи и разговаривали, ни слова не говоря вслух.

Охотятся волки, разобщая добычу, отделяя жертв друг от друга, приканчивая по одной.

Оглянувшись, Тамсен увидела Элиту, дрожащую от страха чуть в стороне от остальных. В одиночку.

Прежде чем она успела закричать, одна из теней метнулась к Элите.

Сердце Тамсен затрепетало, отстукивая паническую дробь – в груди, в голове, в горле. Едва она бросилась к Элите, еще одна из теней прыгнула ей наперерез, целя когтями в шею. Раскрыв пасть, враг обнажил два ряда нечеловечески острых клыков, и Тамсен что было сил отмахнулась от жуткого человека (если, конечно, он человек) фонарем. Стеклянный колпак фонаря со звоном разбился о его подбородок, масло из треснувшего резервуара выплеснулось в лицо.

Дочери сорвались с места, метнулись прочь.

– Держитесь вместе! – завизжала Тамсен.

Нет, безнадежно. В ужасе вытаращив глаза, девчонки бросились сквозь полынь врассыпную.

Не прошло и секунды, как голова нападавшего окуталась пламенем. Его крик… Подобного Тамсен не слышала еще никогда. Казалось, сама земля под ногами на миг расступилась, выпуская наружу вопли узников пекла. Нападавший прикрыл лицо ладонями, однако пламя охватило и пальцы, и запястья, и локти, принялось пожирать его, точно куклу из сухого трута. Двое других с визгом бросились прочь от горящего, как неразумные звери.

Тамсен схватила Элиту за руку.

– Беги за девочками, уводи их к фургонам, живее!

Сердце будто застряло в горле, не позволяя вдохнуть.

– Мертвые, – ошеломленно, непонимающе глядя на Тамсен, пробормотала Элита.

Тамсен с силой толкнула ее в спину.

– Беги! Не оглядывайся, беги!

Вонь от горящего ошеломляла, валила с ног. Бросившись на каменистую, поросшую полынью землю, он принялся кататься с боку на бок в надежде спастись, но преуспел лишь в том, что поджег все вокруг: полынь, тростники, молодые деревца занялись в один миг.

Тем временем прочие нападавшие скрылись из виду. От дыма, густыми клубами взвившегося к небу, защипало в глазах.

Тамсен закашлялась, прикрыла передником рот, попятилась прочь. Хотелось бежать, да сил совсем не осталось. Вдобавок, огонь следовало залить водой из реки, пока не поздно. Пока еще не все потеряно.

Однако пожар разрастался, огонь бежал по земле, прыгал от куста к кусту. Вскоре пламя, точно бросая Тамсен вызов, встало перед нею сплошной стеной. Из лагеря к ней со всех ног, дюжинами бежали спутники, но огонь набирал силу быстрее, чем его успевали гасить.

Одни, явившиеся с лопатами, начали забрасывать пламя песком. Другие, с ведрами, образовали цепочку и принялись заливать огонь бурой от ила водой.

И все же пожар опережал их.

Сэмюэл Шумейкер, утирая ладонью лоб, огляделся вокруг.

– Не выстоим. Надо запрячь волов и отодвинуть вон те фургоны.

Вокруг ожесточенно заспорили. Удастся ли согнать волов вовремя? Испугавшиеся огня, волы и коровы уже начали разбегаться. Не лучше ли самим, волоком оттащить? Хотя… похоже, напрасный труд.

Кто-то на все корки честил семьи, оставшиеся у костров, думая, что пожар до них не доберется.

– И пусть горят, – буркнул Бейлис Уильямс. На щеках его чернели мазки копоти. – Если уж дальше своего носа ничего не видят…

Тамсен в изумлении подняла брови. Где же его обычное добродушие?

Однако ей еще предстояло предупредить остальных о подстерегающей их опасности – опасности куда страшнее разбушевавшегося пожара.

– На меня напали! – откашлявшись, прокричала она. – С этого и начался пожар. Какие-то люди, появившись неизвестно откуда, бросились на дочерей!

Спор разом стих.

– Что за люди? – сощурившись, спросил Грейвс. – Белые или индейцы?

– Похоже, белые.

Только не люди. Не совсем люди. Как же все объяснить, не сыграв на руку тем, кто желал бы ее опорочить?

Гулкий, утробный хохот Кезеберга загремел, будто железо о кость.

– Кроме нас, белых людей поблизости нет, – сказал он.

Сбежавшиеся на пожар зароптали. В горле Тамсен саднило от едкого дыма и крика, мысли путались, сколько ни растирай лоб ладонью. Как ни противно было сомневаться в самой себе, ее одолел новый внезапный приступ головокружения. Может, все это ей только почудилось под действием ивовой коры? Да, голова Тамсен почти все время оставалась ясной, однако порой она задавалась вопросом, не взяла ли верх, затмив все остальное, та самая, странная, измученная, извращенная часть ее «я»?

Между тем все вокруг таращились на нее, и ни в одном из взглядов Тамсен не видела ни капли сочувствия.

– Странно, однако: когда бы дела ни обернулись бедой, вы всякий раз в самой гуще событий, – громко сказал Кезеберг. – Похоже, вам, миссис Доннер, по нраву быть на виду.

Переменившийся ветер понес дым прочь, и как только пелена дыма рассеялась, весь лагерь словно бы на глазах исчез, растворился во тьме.

Лоб Тамсен покрылся холодной испариной.

Однако видение столь же внезапно померкло.

Окинув взглядом собравшихся вокруг, Тамсен поняла: пусть даже все, что она видела, – вовсе не игра воображения, остальных в этом не убедить. Ей попросту не поверят.

Вдобавок, какая разница? Если увиденное ей не почудилось, они уже все равно что мертвы. Сомнений в этом крепко засевшие в памяти взгляды звероподобных людей не оставляли.

– Пожара нам не остановить, – сказал Эдди, повернувшись спиной к огню. – Нужно фургоны откатывать. Больше рассчитывать не на что.

Толпа вмиг обернулась сущим пандемониумом. Жены заспорили с мужьями, кое-кто, побросав лопаты да ведра, рванулся к фургонам, другие же принялись хватать соседей за рукава, уговаривая их остаться.

– Похоже, нынче каждый сам за себя, – буркнул Франклин Грейвс, пробежавший мимо Тамсен, едва не сбив ее с ног.

Вновь содрогнувшись от ужаса, Тамсен поняла: он прав.

Глава двадцать третья

В пещере Эдвин Брайант наткнулся на труп.

Мертвых тел, человеческих или звериных, ему во время долгих блужданий в глуши еще не встречалось, если не считать костей, пролежавших в старательском лагере невесть сколько лет.

Как это ни смешно, находка казалась признаком жизни – нормальной, обыденной жизни. Когда долго идешь через лес, хоть одна полуразложившаяся туша зверя попадется на глаза обязательно. Тучи мух, тошнотворно-сладкая вонь падали – без этого в диких дебрях никак. Однако, миновав форт Бриджера, Брайант ничего подобного не наблюдал. Абсолютно. Ни разу.

Пещеру ту он нашел случайно, во время внезапной грозы – гроза и подвигла его к поискам укрытия. Пещера оказалась совсем небольшой; примерно таких же поблизости, в крутом каменистом склоне холма, имелось около полудюжины, вот только влезть туда… Ослабший, Брайант готов был сдаться, оставить затею с подъемом наверх и укрыться, где получится. Однако, если мифы о полулюдях-полуволках, о хворях, превращающих заболевших в вампиров, и о ходячих мертвецах всех мастей его не пугали, то гроз Брайант терпеть не мог с детства. Потому и сумел, цепляясь за скальные выступы, едва-едва, хотя подъем был не так уж тяжел, переводя дух, взобраться к ближайшей пещере и шмыгнуть внутрь.

С собой он прихватил охапку полыни, чтоб развести огонь, и в поисках подходящего места для костра обнаружил тело. Мужчина, лет тридцати пяти, хотя о возрасте (истлело тело порядком) судить было трудно. По всем приметам, индеец, скорее всего – уашо, учитывая, где обнаружен… если, конечно, Брайант не ошибался в предположениях на сей счет.

Причина смерти оказалась вполне очевидна. Жутковатого вида дыра, зиявшая в черепе индейца, вероятнее всего, являла собой вовсе не результат несчастного случая: слишком уж аккуратно проломлена кость. Скорее, покойный вовсе не разбил голову, упав со скалы, а получил по голове чем-то тяжелым, но с полной уверенностью Брайант судить об этом не мог: в ранах и переломах он разбирался посредственно. Кроме этого на теле имелись иные повреждения – глубокие царапины, какие мог бы оставить волк, медведь или, к примеру, пума. Но вот что странно: никаких следов хищных зверей – ни помета, ни логовищ, ни меток, оставленных когтями на стволах деревьев – Брайанту нигде поблизости не встречалось.

Не нашел он рядом с индейцем и никакого имущества – ни лука со стрелами, ни копья, ни ружья, ни даже одеяла. Стало быть, перед смертью индеец пробыл здесь недолго. Возможно, неведомый убийца напал на него прямо в пещере… но нет, эти предположения Брайант тут же отверг: крови на каменном полу обнаружилось ничтожно мало. Вдобавок, самому Брайанту пришлось согнуться под сводом пещеры едва ли не вдвое, а что же за схватка в такой тесноте?

Таким образом, раны индеец получил где-то еще, после чего вскарабкался (или был поднят) сюда, на высоту десяти футов, только затем, чтоб здесь и умереть. Зачем? Возможно, бежал, спасался от кого-то.

Мало-помалу в голове Брайанта сложилась история о человеке, подвергшемся нападению, смертельно раненном, однако сумевшем ускользнуть от врага. Так, в полубреду, бежал он, пока не увидел вот эту пещерку, и, может быть, понадеялся, отсидевшись в пещерке, спастись.

А может быть, просто хотел умереть в тишине и покое.

Охапку сухой полыни Брайант пристроил как можно дальше от трупа и всякий раз, чиркая огнивом по кремню, представлял себе, будто мертвый вот-вот встрепенется, сядет, моргнет, рассерженный тем, что его разбудили. Наверное, он слегка повредился умом: одиночество его продолжалось достаточно долго. Вот уже сколько недель он провел наедине с самим собой… и вдобавок без пищи, кроме той, что удавалось собрать по крохам, вроде мелкой рыбешки или пары яиц, найденных в птичьем гнезде. Чаще всего приходилось довольствоваться насекомыми да желудями. Однажды Брайант рискнул сжевать пригоршню каких-то корней, но затем его скрутил такой приступ рвоты, что он не один час блевал желчью – больше-то было нечем.

Воды он пил до отвала, но вода, наполняя желудок, не утоляла голода. Однако спустя первые дня три-четыре чувство голода притупилось (и слава богу, а то голод словно жевал его изнутри), а туман в голове развеялся, отчего Брайант исполнился оптимизма: выходит, голод вроде болезни со временем проходит сам! Но еще день спустя он обнаружил, что идет по кругу, возвращаясь туда, где уже побывал. Порой он, внезапно очнувшись лицом в грязи, понимал, что, сам того не заметив, потерял сознание. Отдыхать приходилось все чаще и чаще. Дышалось с трудом. Стоило пройти ярдов сто, сердце начинало биться так, будто вот-вот разорвется.

Он умирал. Поначалу медленно, теперь же быстрей и быстрей.

Умирал… и все – из-за голода. Из-за отсутствия дичи, мяса, еды в виде плоти других животных.

Потемневший труп приобрел цвет копченой в дыму ветчины. Как давно наступила смерть? Давно ли живой человек обернулся трупом? Поди разбери… Наверное, не слишком: запах тления едва уловим. Однако с человеком у этого тела нет почти ничего общего. Душа его давно покинула. Теперь оно – всего-навсего бренная оболочка.

Брайант знал: дабы остаться в живых, потерпевшие кораблекрушение питаются трупами погибших товарищей. Таков закон моря. Нечто подобное он как-то раз даже слышал – в самом начале пути, от Левины Мерфи, рассказывавшей у костра о попавшем в беду немецком судне и печальной судьбе уцелевших…

Полынь затрещала, охваченная огнем. Дым костра напомнил о Рождестве, а Рождество – о рождественском гусе, о шипении жира на углях, о том, как после ужина под материнский смех, сытый, довольный, отправляешься спать… В глазах защипало, но Брайант, задумавшись, не сразу понял, что плачет.

Никто не узнает.

Никто ни в чем его не обвинит.

Рука потянулась к ножу на поясе.

В дыму, заволокшем пещеру, Брайанту ненадолго, на время почудилось, будто человек этот – вовсе не человек, а издохший зверь. В поедании зверей греха нет.

Отчего же он никак не перестанет плакать?

Нет, не из-за того, что задумал. Из-за того, что в последний миг не смог переступить через себя. Оттого, что перед ним не зверь, а человек, и в глубине души Брайант понимал: этого рубежа ему не преодолеть. Понимал и плакал, так как теперь его ожидала верная смерть. Скоро в этой самой пещере появится еще один гниющий труп, согревающий воздух миазмами тления…

Вдруг снизу, от подножия холма, донесся шум – цокот копыт о камень, негромкие человеческие голоса, хотя слов Брайант не разобрал. Выглянув из пещеры, он увидел невдалеке четырех верховых, скользящих над зарослями полыни. Индейцы – судя по местности, вероятно, уашо – выглядели тощими, словно огородные пугала в штанах и рубахах из оленьей замши. Чем может грозить их появление? На вид – охотники, но насколько удачна была их охота? Не вздумается ли им прикончить на мясо его?

Брайанту живо представилось индейское стойбище, изнуренные голодом женщины, дети, дожидающиеся возвращения охотников.

Если не предпринимать ничего, он погибнет. Позвав на помощь, он, вполне возможно, тоже погибнет, но гораздо быстрее – под ударом копья, с выпущенными кишками, либо утыканный стрелами.

Встав во весь рост, Брайант закричал, замахал рукой, чтобы привлечь их внимание.

Обычай требовал обмена подарками, и потому Брайант отдал индейцам все, без чего мог обойтись. Темно-синий головной платок, выбранный для него суженой в универсальном магазине Индепенденса перед самым отъездом с обозом. Плетеный из кожи шнурок со шляпы, украшенный крохотными серебристыми бусинками. И, наконец, жилет, купленный у одного из луисвилльских галантерейщиков на первый гонорар за статью для газеты. Каждую вещь охотники разглядывали по очереди, с улыбками, решая, кому из них достанется дар. Подарки обеспечили Брайанту место у их костра и долю в их ужине – желудевый хлеб, завяленные на манер мяса коренья и пригоршню грибов.

Есть Брайант старался помедленнее, чтоб не стошнило, а, покончив с едой, склонил голову перед каждым из четверых в знак благодарности.

Похоже, охотники понимали слова, перенятые им от шошонов, а скудный словарный запас Брайант дополнил жестами, пантомимой и рисованием на земле. Индейцы дали понять, что впереди, высоко в горах, имеется озеро, однако его следует обойти стороной. По их словам, у озера обитал дух, якобы пожирающий человеческую плоть и превращающий людей в волков.

– На’ит, – без умолку твердил один из охотников, указывая на фигуру, вычерченную под ногами.

Что все это значит, Брайант понять не сумел.

После этого он отвел охотников к пещере и показал им труп. Возможно, они знали убитого при жизни? Возможно, он из их племени? С особым старанием Брайант расспрашивал, не знают ли они, что за зверь или дух погубил покоящегося в пещере. К немалому его удивлению, увидев мертвого, индейцы отпрянули прочь и настояли на том, чтоб немедля, без церемоний, предать тело огню.

Возможно, из-за темноты, скрывавшей кое-какие нюансы, а может, из-за съеденных на ужин грибов, наверняка малость галлюциногенных, понять, что изображают рисунки охотников Брайант не смог. Казалось, индейцы твердо уверены, будто покойный убит не человеком, не зверем, а… разом тем и другим. Человеком в облике волка или зверем в человеческой коже? По рисункам этого было не понять, а говорили охотники так быстро и тихо, что Брайант понимал их, в лучшем случае, с пятого на десятое.

Проснувшись, он ожидал обнаружить, что охотничья партия давным-давно ушла, однако индейцы, навьючив лошадей и загасив костер, терпеливо ждали его пробуждения. При виде собственного жилета поверх замшевой рубахи старшего из охотников Брайант невольно заулыбался. Охотник, что помоложе, подал Брайанту руку, приглашая взобраться на круп его лошади, и Брайант с радостью принял предложенную помощь. Проворчав что-то, краснокожий в жилете Брайанта развернул пегую кобылку к западу и направил ее вдоль узкого ручейка к увенчанным снежными шапками горам, возвышавшимся вдалеке.

Похоже, еще хоть пару дней, да поживем…

С прогалиной, над которой все еще слегка веяло сладковатой вонью горелого мяса, Брайант расстался без сожалений.

Глава двадцать четвертая

Со всем этим следовало покончить.

– Жди меня, – прошептал Джеймс Рид, проходя мимо Джона Снайдера, – в восемь часов, у тополиной рощи возле водопоя.

Больше всего на свете Риду хотелось бы побыть после ужина с родными, читая детям что-нибудь занимательное при свете костра, пока Маргарет штопает одежду, а Элиза Уильямс отмывает тарелки. Смешно… если вспомнить, сколько раз в Спрингфилде он по вечерам, ужиная с семьей, жалел о невозможности улизнуть из дому ради встречи с Эдвардом Макги.

Однако расплаты со Снайдером откладывать далее было нельзя.

Совета, данного Снайдером во время последней встречи наедине, он отнюдь не забыл. «Гляди, не забудь, из каких я»… Действительно, под хрупким внешним лоском цивилизованности Джон Снайдер был диким зверем, и этому-то человеку Рид имел глупость вверить власть над собственной жизнью. С тех пор он едва выносил присутствие Снайдера, охваченный страхом перед тем, что тот может выкинуть. Путь в Калифорнию и без того словно бы вел через ад, а эпизоды со Снайдером только усиливали это чувство, ужесточали кару, неосознанно изобретенную Ридом для себя самого.

Без четверти восемь Рид поцеловал каждого из детишек в лоб и пожелал им спокойной ночи. Жене он сказал, что идет к Бринам, поговорить кое о каких мелочах: Бринов она не любила больше всех прочих, а значит, вряд ли станет по возвращении расспрашивать о визите. Отойдя от своих фургонов, Рид вынул из кармана носовой платок и промокнул испарину со лба – раз, другой, третий… пришлось одернуть себя, чтоб не перестараться: от этой привычки в последнее время начали редеть волосы.

Однако губы он на всякий случай тоже утер трижды.

Не стоило целовать детишек грязными губами. Слишком уж он нечист, а дети – они же невинны. Кроме них, в его жизни ничего чистого и невинного нет. Недостоин он их. Недостоин.

К назначенному месту он подошел задолго до появления Снайдера и заметил его издалека, обычной неспешной, тяжеловесной походкой спускающегося вниз, к водопою. Яркая оранжево-желтая линия над горизонтом растворялась в густой ночной темноте.

Подойдя, Снайдер остановился напротив, потянулся к Риду, но Рид отступил назад. Встречу со Снайдером он представлял себе сотню раз, однако дальше этого момента дело не заходило. Придется импровизировать.

– Нет. Послушай, я вот что хотел сказать: между нами все кончено. Хватит.

Снайдер вновь потянулся к нему – напористей, агрессивнее.

– С чего это ты взял, будто тон тут задаешь? «Хватит»… Все кончится, когда я скажу «хватит».

Рид вновь увернулся от него. На лице Снайдера появилась отвратительная ухмылка. Похоже, он разозлился всерьез.

– Послушай меня. Я не шучу. Мне было плохо, я искал возможность забыться, но больше этакой роскоши позволить себе не могу. Я должен играть свою роль. Люди по-прежнему рассчитывают на меня – если не все, то многие. Если я подведу их, что станет с обозом? Им без меня никак.

– Ишь, как ты о себе возомнил, – сказал Снайдер, тяжело, угрожающе шагнув к Риду. – А если я расскажу им, что делал с тобой? Что ты сам этого хотел, сам напрашивался?

Рид сглотнул, однако тугой комок закупорил горло намертво.

– Тогда и себя самого обличишь, – наконец ответил он.

Однако как знать: быть может, Снайдера это ничуть не тревожит? Риду едва не сделалось дурно. Как мог он пасть жертвой субъекта наподобие Снайдера? Как мог он настолько его вожделеть?

И как может тосковать о нем до сих пор? Могучие, крепкие плечи… минуты жесткого, грубого, лихорадочного забвения…

– Мало ли, что я там сделал, – усмехнулся Снайдер. – Извращенец-то выходишь ты.

– Кое-кто из остальных с тобой не согласится, будь уверен. Эти всю жизнь на тебя будут косо поглядывать.

Глаза Снайдера лучились неприкрытым, гнусным злорадством.

– А что скажет твоя жена? Как она будет поглядывать на тебя, когда услышит, что ты, на коленях стоя, выделывал, да еще добавки просил?

Рид страдальчески сморщился, и Снайдер захохотал.

Страх кружил голову. Все это – невероятный, бредовый ночной кошмар.

– Не посмеешь, – сказал Рид. – Духу не хватит.

Кулак Снайдера ударил его в лицо с такой силой, что Рид едва не потерял сознание и сам не заметил, как оказался на земле, а Снайдер навалился на него сверху, уселся на грудь. Боль принесла облегчение, отвлекла от липкого, лихорадочного жара раздумий, вернула к сиюминутному, к настоящему. Судорожный вдох – и новый удар вмял Ридов затылок в песок. Казалось, под тяжестью Снайдера вот-вот затрещат кости. «Да он же задумал убить меня», – понял Рид, с трудом уместив в голове эту вполне очевидную мысль.

– Педрилы хреновы, – сказал Снайдер, однако голос его звучал совершенно спокойно. – Терпеть вас, педрил, не могу…

«Ему хотелось прикончить меня с самого начала».

Но прежде чем Снайдер успел ударить его в третий раз, издали донеслись голоса. Слов было не разобрать, однако в лагере явно спорили, и на высоких тонах. Затем ночную тьму расколол гулкий грохот выстрела, раскатившийся эхом над пустошью. Снайдер, вздрогнув, будто вспугнутый зверь, поспешил вскочить с Рида.

– Что за дьявольщина? – прорычал он.