Чарльз Вильямс

Клеймо подозрения

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Совсем небольшой городок.

Шоссе вливалось в него с запада, через мост, перекинутый через медленную и мутную реку с непроизносимым индейским названием, а потом проходило по деловому району города, превращаясь в широкую улицу с площадкой для стоянки автомашин и четырьмя фонарями.

Я как раз миновал последний фонарь и стал сворачивать направо, в переулок, как вдруг какой-то водитель грузовика, не оглянувшись, дал задний ход.

Слева шла еще одна машина; я сделал все, что мог, — нажал на тормоза, прежде чем врезаться в грузовик. Послышался скрежет металла и вслед за ним звон битого стекла, усеявшего мостовую. На залитой солнцем улице все головы повернулись в нашу сторону.

Я поставил машину на ручной тормоз, вылез и, оценив ущерб, сокрушенно покачал головой. Передний бампер висел неизвестно на чем, а измятое правое крыло и разбитая вдребезги фара почти вдавились в колесо. Но еще неприятнее было смотреть на струю горячей воды, которая вытекала сквозь дыру в радиаторе.

Водитель грузовика с воинственным видом выскочил из кабины. Он был около шести футов ростом, худощавый, с крепким носом, и от его костлявой физиономии пахнуло дешевым мускателем.

— Слушай, ты, болван! — заревел он. — Ты что, на треке гоняешь?

Плохое настроение накапливалось во мне еще до инцидента и не хватало только этого налитого вином малого, чтобы сорваться.

Левой рукой я сгреб его за воротник, а правой уже собирался смазать по физиономии, но в тот же момент понял всю ребячливость такого поведения и просто оттолкнул его. Он угрожающе залопотал, и в ту же минуту на мое плечо тяжело легла большая рука. Я обернулся. Рядом со мной стоял толстяк и смотрел на меня твердым и авторитетным взглядом. На нем была полицейская форма.

— Превосходно! — сказал он мне. — Хотите затеять ссору, так затевайте со мной. Это по моей части!

— О’кей, о’кей! — буркнул я. — Мы ведь не на войне.

Он не сводил с меня жесткого взгляда:

— А вы мастак швыряться людьми!

Вокруг начала собираться обычная в таких случаях толпа — и едва ли для того, чтобы провозгласить меня «Мисс Северная Флорида». Все выглядело так, будто я не только врезался в грузовик, но и затеял скандал, и мои калифорнийские права вряд ли могли помочь делу.

Полицейский повернулся к водителю грузовика:

— Все в порядке, Фрэнки?

«Еще этого не хватало, — подумал я угрюмо. — Они, наверное, родственники».

Фрэнки излил свои жалобы — во всем виноват только я, проклятые туристы носятся по городу со скоростью 60 миль. Когда он иссяк, я осмелился предложить на грош истины, но что можно купить за гроши? Я посмотрел на вытянутые шеи любопытных, выискивая свидетелей, но никто ничего не видел или не хотел признаваться в этом.

— Ну ладно, приятель! — сказал толстяк-полицейский с мрачной холодностью в голосе. — Предъявите свои права!

Я достал из бумажника права и мысленно обещал себе, что, если мне когда-нибудь доведется попасть в этот город еще раз, я перед этим сдам машину в багаж, а сам пойду пешком. Но в этот момент с тротуара сошла высокая, с темными волосами девушка и подошла к нам.

— Я все видела, — сказала она полицейскому и сразу выложила все, что произошло в действительности.

По какой-то непонятной причине — я не смог определить, в чем тут дело, — реакция полицейского показалась мне странной. Он явно знал девушку, но не произнес ни слова приветствия; выслушав ее рассказ, он кивнул, но этот кивок был короткий и какой-то неохотный, даже в известной степени враждебный. А девушка написала что-то на карточке и подала мне.

— Если ваша страховая компания захочет меня видеть, то найдет по этому адресу, — сказала она.

— Спасибо вам миллион раз, — ответил я, вкладывая карточку в бумажник, — очень мило с вашей стороны.

Она вернулась на тротуар. Кое-кто из толпы проводил ее взглядом, и в этих взглядах я почувствовал ту же враждебность, которая удивила меня у полицейского.

У меня создалось впечатление, что ее все знают, хотя никто не сказал ни слова. А она прекрасно владела собой.

Не знаю, то ли благодаря ее рассказу, то ли потому, что полицейский, приблизившись к Фрэнки, почуял наконец дух мускателя, но картина несколько изменилась в мою пользу. Он поставил Фрэнки на свое место, пролаяв ему в лицо, как на строевых учениях, пару фраз,и написал рапорт. Однако никаких квитанций не выдал. Повреждения, причиненные грузовику, были незначительными. Мы обменялись сведениями относительно страховых компаний, а подоспевшая машина техпомощи взяла на буксир мой автомобиль. Я поехал в гараж вместе с водителем. Гараж находился как раз при въезде в город, у реки, на западной окраине.

Было около двух часов жаркого и безветренного летнего дня. В ярком сиянии солнца тени напоминали пролитые чернила. Моя рубашка промокла от пота.

Я выехал из Нью-Орлеана рано утром и до обеда рассчитывал проехать через Сент-Питерсберг и окунуться в заливе.

«Да, теперь уж об этом мечтать не стоит!» — подумал я угрюмо. Потом я вспомнил о девушке и постарался представить себе, как она выглядела. Единственное, что я помнил, это то, что она была высокой и очень стройной. Привлекательна? Пожалуй... Но пальчиков не оближешь. Вероятно, что-то около 30 лет. И тем не менее в ее лице было что-то такое... что-то особенное, но что именно, я сказать не мог... Впрочем, какое это имеет значение!

Гараж занимал большое помещение с демонстрационным залом и несколькими бензоколонками, стоявшими вдоль подъездной дорожки. Машину поставили в ремонтный цех, и мастер осмотрел ее. Это был тощий, как доска, человек с холодным лицом.

— Хотите, наверно, в кредит? — спросил он.

— Нет, — ответил я. — Я расплачусь сам, а потом страховые компании разберутся.

— Готова будет не раньше, чем послезавтра. У нас на складе нет такого радиатора, но нам его могут доставить из Таллахасса.

— О’кей! — сказал я.

Мне отнюдь не улыбалось провести в этом городе тридцать шесть часов, но роптать было бесполезно. Я вынул из багажника два чемодана.

— Где здесь лучше остановиться?

— Лучше всего в каком-нибудь мотеле, — ответил он.

— Отлично! Какой из них ближе всех?

Он вытер руки тряпкой и задумался:

— На этой окраине всего один мотель, милях в трех отсюда. На той окраине есть парочка очень приличных мотелей, совсем близко друг от друга. «Эль Ранчо» и «Испанская грива».

— Спасибо. Могу я взять машину напрокат?

Он мотнул головой в сторону канцелярии:

— Поговорите с девушкой.

Большой светловолосый юнец в белом халате, зашедший за инструментом, повернулся и поглядел на нас:

— Если нужен мотель, то здесь миссис Лэнгстон. Приехала за бензином.

Мастер отрицательно покачал головой.

— Кто такая эта миссис Лэнгстон? — поинтересовался я.

— Содержит мотель «Магнолия Лодж», в восточной части города.

— Тем лучше...

Он пожал плечами.

— Дело ваше...

Ответ меня удивил.

— Что-нибудь не то?

— Да нет, просто мотель захудалый, бассейна нет, но где вы хотите остановиться, дело ваше. С моей точки зрения.

И тут я словно прозрел. Теперь я почти был уверен, что это то самое имя. Однако я не стал сверяться с карточкой, лежавшей в моем бумажнике, а просто подхватил свои вещи, сказал «благодарю» и вышел из гаража.

Я оказался прав. Она стояла возле старого фургона, вынимая из кошелька деньги.

Я подошел к ней и поставил на землю чемоданы.

— Миссис Лэнгстон?

Она повернулась и радостно улыбнулась.

— О, хэлло! — сказала она, и я тут же понял, что именно поразило в ее лице. Выражение усталости. Это было тонкое, хорошо очерченное и весьма привлекательное лицо, но в глубине красивых серых глаз таилась почти безграничная усталость.

— Как я понял, вы содержите мотель? — сказал я.

Она кивнула.

— Верно.

— Если у вас есть место, я бы поехал с вами.

— Да, конечно. Положите ваши вещи... Вот сюда!

Мальчик принес сдачу, и мы двинулись по главной улице. Я надеялся, что если Фрэнки еще в городе, то мы вовремя успеем спрятать нашу машину куда-нибудь подальше, чтобы избежать повторного столкновения.

— Когда будет готова ваша машина? — спросила она, когда мы задержались у светофора.

— Послезавтра, — ответил я.

Зажегся зеленый свет, и мы поехали дальше.

Я повернулся и посмотрел на нее. Темные с золотым отливом волосы, подстриженные чуть повыше плеч, и персиковый цвет лица, хотя она не употребляла никакой косметики, кроме губной помады, да и ту — самую малость. Красивый рот. Из-за высоких скул щеки казались чуть-чуть впалыми, и это усиливало общее впечатление усталости и внутреннего напряжения. Это было лицо зрелой женщины, и в нем чувствовалась сила. Ее перстень и обручальное кольцо, видимо, стоили дорого, но все остальное не соответствовало их ценности. На ней было дешевое платье из магазина готовых изделий и старые поношенные босоножки. Ноги — красивые и длинные, без чулок.

Справа, как раз у городской черты, расположился мотель «Испанская грива». Рядом виднелся бассейн с разноцветными зонтами по краям. В белом сиянии палящего солнца его синева говорила о прохладе, я вспомнил слова мастера о том, что в «Магнолии Лодж» бассейна нет.

«Ну и болван же ты!» — подумал я угрюмо. Но я уже выбрал «Магнолию». К тому же эта женщина так меня выручила!..

«Магнолия» находилась совсем недалеко, слева. Когда мы свернули с шоссе, я понял, что имел в виду мастер, назвав мотель «захудалым»: на всем лежала печать заброшенности и незавершенности. Дюжина домиков, построенных в виде каре с открытым выходом в сторону шоссе. Сам дом — прочный и не слишком старый. Кирпичный, под красной черепицей, но краска кое-где успела облупиться, да и вся территория выглядела мрачной и неприветливой, хотя день был ослепительно яркий и солнечный.

Перед мотелем, видимо, пытались разбить газон, но теперь трава пожухла и покрылась пылью, а на подъездной дороге, посыпанной раскрошившимся и наполовину выветрившимся гравием, кое-где зеленели травинки сорняков. Я удивился, почему ее супруг довел дело до такого состояния.

Карен Джой Фаулер

Бюро администратора находилось слева. Она остановила машину у входа. На заднем сиденье стояли сумки с продуктами. Я взял их и пошел вслед за ней.

Мы совершенно не в себе

В маленьком холле было прохладно. Венецианские шторы, преграждавшие доступ яркому солнечному свету, создавали приятный сумрак. На пол из темно-синих плиток, натертых воском, были наброшены плетеные коврики. На бамбуковых креслах — оранжевые и черные подушки. В углу — телевизор, а перед диваном — бамбуковый кофейный столик. На нем лежало несколько журналов.

На столе у левой стены стояла модель корабля — около трех футов длиной. Поразительно красивые линии.

Памяти чудесной Венди Вейл, защитницы книг и животных, да и моей – на обоих фронтах.
Напротив двери за перегородкой — стол администратора, на котором находился телефон и ящичек для ключей. Позади стола — скрытая портьерой арка, за которой, видимо, располагались жилые помещения. Где-то в глубине дома слышалось гудение пылесоса.

Я положил сумки, а она окликнула:

— Джози!

Моментально из-за портьеры появилась крупная цветная девушка в белом переднике. Толстощекое добродушное лицо и большой рот, густо накрашенный губной помадой странного, почти лилового оттенка.

По правде говоря, господа, хоть я ни на чем не настаиваю, но ваше обезьянство, коли есть оно в вашем прошлом, должно быть не дальше от вас, чем мое от меня. Пятки щекочет ведь каждому из нас, шагающих по земле, малышке шимпанзе так же, как великану Ахиллу. Франц Кафка“Отчет для академии”[1]
Миссис Лэнгстон положила передо мной регистрационную карточку и кивком указала девушке на сумки:

— Отнесите их, пожалуйста, на кухню, Джози!

Karen Joy Fowler

— Хорошо, мэм, — ответила та, взяла сумки и собралась уходить.

We Are All Completely Beside Ourselves

— Водопроводчик был? — остановила ее миссис Лэнгстон.



— Нет, мэм... Только телефон звонил пару раз, но, видимо, ошиблись номером. Когда я подошла, никто не ответил. Просто вешали трубку.

This edition is published by arrangement with The Friedrich Agency and The Van Lear Agency

С этими словами она ушла.



Я случайно поднял глаза.

© Karen Joy Fowler, 2013

Лицо миссис Лэнгстон было неподвижно, но персиковый цвет слегка побледнел. У меня возникло странное чувство. Мне казалось, что она пытается — и пытается изо всех сил — остаться спокойной, хотя на душе у нее далеко не спокойно.

© М. Глезерова (части 4–6), перевод на русский язык, 2021

Заметив мой взгляд, она отвела глаза.

© Е. Чебучева (части 1–3), перевод на русский язык, 2021

— Вы неважно себя чувствуете? — спросил я.

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2021

— Нет, нет! Все в порядке! — она покачала головой и заставила себя улыбнуться. — Просто очень жарко.

© ООО “Издательство Аст ”, 2021

Она взяла мою карточку и взглянула в нее.

Издательство CORPUS ®

— Из Сан-Франциско, — сказала она, — и как же вы переносите нашу жару, мистер Чэтэм?

Пролог

Кто знает меня нынешнюю, немало удивится, но в детстве я была болтунья. Сохранилось допотопное домашнее видео, где мне два года: оно снято без звука, и пленка уже выцвела – белесое небо, бледно-розовые кеды вместо красных, – и все равно видно, как много я разговариваю.

— Вы бывали в Сан-Франциско? — спросил я.

Вот я обустраиваю территорию: подбираю на подъездной дорожке камешек, переношу к большой жестяной лохани, бросаю туда и возвращаюсь за следующим. Работаю не покладая рук, но не забываю покрасоваться: таращу глаза, как звезда немого кино, протягиваю полюбоваться кусочек прозрачного кварца и запихиваю его за щеку.

— Один раз. В августе. На мне было только летнее платье, и я чуть было не замерзла. И все же мне там очень понравилось. Замечательный город. — Она сняла с гвоздика ключ. — Возьмите, у вас 12-й номер.

Рядом возникает мама и вытаскивает камешек. Потом она отступает за границы кадра, но теперь я что-то энергично объясняю, это ясно по моей жестикуляции; мама снова подходит и бросает камешек в лоханку. Вся сцена длится минут пять, и я не умолкаю ни на миг.

— Я бы хотел сразу расплатиться, — сказал я. — Сколько с меня?

Ответить она не успела — зазвонил телефон. Поразительно: она застыла, словно ее окатили ледяной водой, и в глазах промелькнул мгновенный страх.

Несколько лет спустя мама прочитала нам старую сказку, в которой у одной сестры (старшей) вместо слов изо рта сыплются жабы да змеи, а у другой (младшей) – цветы и драгоценные камешки. Именно так я и воспринимала тот кадр, где мама запускает мне в рот пальцы – и достает алмаз.

Телефон продолжал звонить резко и настойчиво; медленно, с усилием она протянула руку и подняла трубку.

В детстве я была светловолосой и намного симпатичнее, чем когда подросла. Специально для камеры меня нарядили как куколку. Непослушную челку смочили водой и скрепили сбоку заколкой в форме лука, со стразами. При каждом повороте головы заколка вспыхивает на солнце. Я провожу рукой над лоханью с камешками, как бы говоря: когда-нибудь все это станет твоим.

— «Магнолия Лодж», — сказал она слабым голосом.

А может быть, что-то совсем другое. Главное в фильме – не слова сами по себе. Их непомерное изобилие, вот что стремились запечатлеть родители, их неиссякаемый поток.

В следующее мгновение она побледнела и пошатнулась, и я нагнулся, чтобы поддержать ее, — подумал, что она падает. Но миссис Лэнгстон только опустилась на стул, уронила трубку и закрыла лицо руками.

Правда, иной раз меня все же приходилось останавливать. Если тебе хочется сказать две вещи сразу, выбери одну и скажи только ее, предложила однажды мама, уча меня вежливо себя вести; в более поздней модификации правила следовало выбрать одну вещь из трех. Отец по вечерам появлялся на пороге моей спальни пожелать спокойной ночи, и я начинала без умолку тараторить, отчаянно стараясь одним своим голосом удержать его в комнате на подольше. Его рука ложилась на ручку двери, и дверь постепенно закрывалась. Я должна тебе кое-что сказать! – говорила я, и дверь останавливалась на полпути.

Из трубки продолжали доноситься слабые звуки.

Начинай тогда с середины, отвечал отец, тень на фоне освещенного люстрой коридора, с обычной вечерней усталостью всех взрослых. Свет отражался в окне спальни, как звезда, на которую можно загадать желание.

Я поднял трубку.

Пропусти начало. Давай с середины.

Я знал, что вмешиваюсь не в свое дело, но движение было чисто рефлекторным; я уже подозревал, что могу услышать.

Я оказался прав.

Это был чей-то шепот — злобный, грязный и издевательский, и от помоев, которые он выплескивал, вам стало бы тошно. Мне показалось, что там, на другом конце провода, где-то в глубине, я слышал и еще какие-то звуки. Наконец поток грязи иссяк, и человек спросил также шепотом:

Часть первая

— Вы хорошо меня слышите, милочка? Скажите, как вам это нравится?

Я прикрыл трубку ладонью, наклонился над столом и, коснувшись ее руки, сказал:

— Ответьте ему что-нибудь...

Буря, которая унесла меня из моего прошлого, стихла. Франц Кафка“Отчет для академии”
С этими словами я придвинул к ней аппарат. Она подняла голову, но единственным ответом был устремленный на меня взгляд, полный страха. Я тряхнул ее за плечо.

1

— Ну, давайте же! — приказал я. — Скажите что-нибудь... Любое, что придет в голову.

Итак, середина моей истории. Она приходится на зиму 1996 года. К тому времени наша семья уже давно свелась к тому составу, который предсказало старое домашнее видео: я, мама и папа, незримо присутствующий по другую сторону камеры. В 1996-м минуло десять лет с тех пор, как я последний раз видела брата, и семнадцать – с тех пор, как исчезла сестра. Вся средняя часть моей истории повествует об их отсутствии, хотя вы могли бы этого и не знать, не скажи я сама. В 1996-м проходили целые дни, когда я не думала ни об одном, ни о другой.

Она кивнула, и я снял ладонь с трубки.

1996 год. Високосный. Год Огненной Крысы. Клинтона только что переизбрали президентом; все это кончится плачевно. Кабул перешел под власть талибов. Сняли осаду с Сараево. Чарльз и Диана недавно развелись.

— Почему? — выкрикнула она. — Почему вы так со мной обращаетесь?

По небу металась комета Хейла – Боппа. В ноябре появились первые заявления о том, что за кометой следует объект, напоминающий Сатурн. Суперзвезды года – клонированная овечка Долли и шахматная компьютерная программа “Дип Блю”. Обнаружено свидетельство жизни на Марсе. Возможно, объект в форме Сатурна – космический корабль инопланетян. В мае 1997 года 39 человек покончат с собой, уверенные, что таким способом попадут на его борт.

Я кивнул ей и стал слушать, что последует за этим. В ответ раздался мягкий шипучий смешок, который вызвал такое ощущение, будто болотная тварь ползла по обнаженному телу.

— Потому что мы знаем одну тайну, милочка!.. Мы ведь знаем, что это вы его убили...

Какой заурядной я смотрюсь на этом фоне. В 1996 году мне было двадцать два, я мотала пятый год в Калифорнийском университете в Дэвисе, застряв не то на третьем, не то на четвертом курсе, но испытывала такое капитальное отсутствие интереса к тонкостям программ, нормативам и дипломам, что не рассчитывала окончить учебу в обозримом будущем. Мое обучение, любил говорить отец, отличается скорее широтой, чем глубиной. Повторял он это часто.

Я нахмурился — это не похоже на обычный шантаж. А шепот между тем продолжался:

Я же не видела причин торопиться. Конкретных целей у меня не было, разве что сделаться либо предметом всеобщего восхищения, либо тайным авторитетом – я никак не могла выбрать. Да только какая разница, все равно ни одна из основных дисциплин не давала надежды стать тем или другим.

— Да, мы знаем это, милочка! И мне это нравится. Мне нравится думать о том, как мы вдвоем... — Он конкретизировал то, о чем ему нравится думать. Воображение у него было богатое, порождавшее грязные, ползучие образы.

Родители по-прежнему оплачивали мои расходы и уже раздражались. Мама в те дни раздражалась часто. Стимулирующие дозы справедливого раздражения были ей в новинку – они ее молодили. Мама как раз объявила, что работает переводчиком и связным между папой и мной (мы с ним едва общались). Не помню, чтобы я возражала. Отец сам был преподаватель вуза и педант до мозга костей. Каждый разговор с ним обязательно содержал в себе урок, как вишня – косточку. Метод Сократа до сих пор вызывает у меня желание кого-нибудь укусить.

Потом на линии что-то щелкнуло, и в трубке стало тихо — он дал отбой.

«Не очень он торопился, однако», — подумал я. Я положил трубку на рычаг и взглянул на опущенную голову миссис Лэнгсон.

Осень в тот год пришла внезапно, будто распахнула дверь. Однажды утром я катила на велосипеде в университет, и в вышине пролетела большая стая казарок. Я не могла их видеть и вообще мало что видела вокруг, но услышала над головой оживленное гоготанье. С полей наполз туман, и я крутила педали, окутанная облаками. Густой низкий туман не похож на прочие туманы: он не рваный и не дрейфует, а плотный и висит неподвижно. Кто-нибудь другой не рискнул бы гнать в неизвестность, но у меня была, по крайней мере в детстве, особая страсть дурить и нарываться на неприятности, и потому я получала от езды полное удовольствие.

— Ничего страшного, — сказал я. — Такие люди обычно не опасны.

Меня омывал влажный воздух, и я почувствовала себя тоже чуть-чуть перелетной, чуть-чуть дикой. Может, пофлиртую немножко в библиотеке, если рядом окажется кто-нибудь пригодный для флирта, или помечтаю на занятии. В то время я часто чувствовала себя дикой; мне нравилось это чувство, но оно ни к чему не вело.

Она подняла голову, но не произнесла ни звука.

— И давно он так? — спросил я.

В обеденный перерыв я взяла себе какой-то еды в столовой; пусть это будет жареный сыр. На стул рядом с собой я, как обычно, сложила свои книги: если мимо пройдет кто-нибудь интересный, их легко убрать, а неинтересных они заставят пройти мимо. В двадцать два года я обладала примитивнейшим представлением о том, кого можно считать интересным; согласно моему мерилу, я сама была малоинтересна. За соседним столом сидела пара. Голос девушки звучал все громче и громче, так что я не могла не прислушаться. “Ах, тебе места мало?” На ней была короткая голубая футболка, на шее стеклянный кулон в виде скалярии. Длинные темные волосы падали на спину растрепанным жгутом. Девушка встала и единым движением руки смахнула со стола все. У нее были очень красивые бицепсы; помню, мне захотелось иметь такие же руки.

— Давно... — прошептала она. — Давно... — Неожиданно она покачнулась.

Тарелки попадали на пол и разбились вдребезги; кетчуп и кола пролились и смешались среди осколков. Наверное, на заднем плане звучала музыка, она сейчас всегда играет фоном, вся наша жизнь сопровождается саундтреком (и чаще всего он настолько ироничен, что вряд ли случаен; это так, к слову), но точно я не помню. Возможно, было тихо и мило, и только жир шипел на решетке.

Я бросился, подхватил ее и осторожно опустил на коврик. Она показалась легкой, необычно легкой для молодой женщины ее роста.

– Годится? – спросила девушка. – И не говори, чтоб я успокоилась. Я освободила тебе место.

Я поднялся и позвал:

Она толкнула стол, закрутила и опрокинула.

— Джози!

– Лучше? – громко спросила она. – Кто-нибудь, выйдите на улицу, чтоб моему парню было больше места. Ему нужно до хера много места.

После этого я вновь посмотрел на нее, обратил внимание на необычайную бледность лица и спросил себя: сколько же времени она ходит по краю нервного срыва?

Она схватила стул и брякнула его на груду перемазанных осколков. Снова треск, и внезапная волна кофейного аромата.

Джози появилась из-за портьеры и вопросительно посмотрела на меня.

Все вокруг замерли, не донеся вилку до рта, не подняв ложку из супа – такими людей нашли под лавой Везувия.

— У вас найдется немного виски? — спросил я.

– Перестань, малыш, – сказал ее бойфренд один раз, но она не перестала, и он не утруждался повторять. Она перешла к следующему столу, на котором стоял только поднос с грязными тарелками. Методично перебила все, что могла разбить, и расшвыряла все, что могла швырнуть. Солонка завертелась по полу волчком и ударилась о мою ногу.

— Виски?.. Нет, сэр, у нас нет ни капли... — Она приблизилась к столу и только тут увидела лежавшую на коврике миссис Лэнгстон. — О, боже ты мой! Да что же это такое?

Парень поднялся с места и, слегка запинаясь, попытался ее утихомирить. Она запустила в него ложкой, которая звучно отскочила от его лба.

— Тихо! — сказал я. — Принесите мне стакан и влажное полотенце.

– Нельзя объединяться с уродами.

Я поспешно вышел и взял из машины один из моих чемоданов. В нем была бутылка виски.

Ничего мирного в ее голосе не было.

Джози быстро вернулась. Я налил в стакан немного виски и, опустившись на колени перед миссис Лэнгстон, обтер ее лицо мокрым полотенцем.

Он отпрянул и вытаращился.

— Она не заболеет? — с тревогой спросила Джози.

– Со мной все в порядке, – заверил он публику нетвердым голосом; и затем, удивленно: – Твою ж мать! Это нападение!

— Не думаю, — ответил я. — Это просто обморок. — Я пощупал ей пульс: достаточно ровный.

– Вот этого дерьма я терпеть не буду, – сообщил он.

— Вы не собираетесь давать ей виски?

Здоровый парень с худым лицом, в свободных джинсах и длинном пальто. Нос как нож.

— Не сейчас же, когда она в обмороке! — нетерпеливо ответил я. — Вы что, хотите, чтобы она захлебнулась? Где ее супруг?

– Вперед, все тут развороти, сучка бешеная. Только ключ мне отдай сначала.

— Супруг?

— Мистер Лэнгстон! — резко сказал я. — Ступайте и приведите его! Где он?

Она раскрутила очередной стул, тот просвистел метрах в полутора от моей головы – я приуменьшаю: скорее всего, гораздо ближе, – рухнул на мой стол и опрокинул его. Я схватила стакан и тарелку. Книжки громко шлепнулись на пол.

Она покачала головой:

— Мистера Лэнгстона нет... Он умер.

– Подходи, бери, не стесняйся, – сказала она.

— О! — вырвалось у меня.

Мне стало смешно: как повариха на раздаче, только тарелки битые. У меня вырвался сдавленный смешок, странный кряк, и все обернулись в мою сторону. Сквозь стеклянные стены было видно, что народ во дворе заметил суматоху и теперь глазеет вовсю. В дверях застыли трое людей, зашедших пообедать.

— Может, позвать доктора? — спросила Джози.

– Возьму, не сомневайся.

— Думаю, что не надо, — ответил я. — Обождите минутку!

Парень сделал несколько шагов по направлению к девушке. Та сгребла с пола несколько кубиков сахара, заляпанных кетчупом, и швырнула в него.

Миссис Лэнгстон шевельнулась и открыла глаза. Я приподнял ее за плечи и поднес к губам стакан с виски. Она сделала глоток, закашлялась, но выпила. Я передал стакан Джози.

– С меня хватит, – сказал он. – Все кончено. Я вынесу твое барахло на лестницу и сменю замки.

— Немного воды! — сказал я.

Он развернулся к ней спиной и тут же получил стаканом в ухо. Споткнулся, поднес к уху руку, проверил, не осталось ли крови на пальцах. Произнес, не оглядываясь:

Через минуту миссис Лэнгстон уже могла сидеть. Я помог ей перебраться в кресло и дал еще немного виски. Лицо ее немного порозовело.

– Ты мне за газ должна. Пришлешь по почте.

— Спасибо, — сказала она прерывающимся голосом.

И ушел.

Я нетерпеливо отмахнулся.

Дверь за ним закрылась. На мгновение повисла тишина. Потом девушка повернулась к нам.

— Вы знаете, кто он?

– Что уставились, дебилы?

— Не имею ни малейшего представления... — Она беспомощно покачала головой.

Она подхватила упавший стул – не знаю, то ли швырнуть, то ли поставить на место. Думаю, она и сама не знала.

— Но вы обращались в полицию?

Она кивнула:

Явился полицейский кампуса. Он осторожно приблизился ко мне, держа руку на кобуре. Ко мне! Которая стояла над опрокинутыми столом и стулом, по-прежнему держа в руках уцелевший стакан молока и уцелевшую тарелку с недоеденным бутербродом.

— Несколько раз...

– Поставь-ка их, солнышко, – сказал полицейский, – и присядь на минутку.

Нельзя было терять времени. Я подошел к телефону и вызвал станцию.

Поставить куда? И куда сесть? Единственным вертикально стоящим объектом на метры вокруг была я сама.

– Давай поговорим. Рассказывай, что случилось. Пока у тебя нет никаких проблем.

— Соедините меня с шерифом!

– Да не она, – сказала ему женщина за прилавком.

Крупная, немолодая – сорок или больше, над верхней губой родинка, веки насандалены так, что краска лезет в глаза. Ведете тут себя как хозяева, огрызнулась она однажды, в другой ситуации: я вернула недожаренный бургер. Но вы приходите и уходите. И даже не задумываетесь, что остаюсь-то я.

После второго гудка послышался мужской голос, и я сказал:

– Вон та, высокая, – продолжала она, указывая на виновницу.

— Я хотел бы поговорить с шерифом...

Но полицейский не обратил внимания. Он сосредоточился на мне, чтобы не пропустить ни одного моего движения.

— Его нет. Говорит Макгрудер. В чем дело?

– Успокаиваемся, – снова произнес он мягко и дружелюбно. – Пока у тебя нет никаких проблем.

— Я звоню из «Магнолии», — сказал я. — По поводу помешанного, который постоянно названивает миссис Лэнгстон. Я полагаю, к вам уже поступала жалоба.

Он шагнул вперед, как раз мимо длинноволосой девушки со стулом. Я поймала ее взгляд у него из-за плеча.

— Насчет чего?

– Когда полицейский нужен, нипочем не дождешься, – сказала она мне и улыбнулась.

— Насчет помешанного, — повторил я. — Чокнутого. Он досаждает миссис Лэнгстон по телефону.

У нее была приятная улыбка. Большие белые зубы.

— Да, да, знаю, — ответил он. — Так что насчет него?

– Не будет мира нечестивым!

— Могу навести на его след; если вы поспешите, то сможете его задержать. Он повесил трубку всего две минуты назад и...

Она вскинула над головой стул.

— Подождите, приятель! Не так быстро. Вы-то сами кто?

– Не будет вам супа.

Я перевел дыхание.

Она швырнула стул в противоположную от меня и полицейского сторону, к двери. Стул грохнулся спинкой вниз.

— Мое имя Чэтэм. Я остановился в мотеле и случайно был у телефона, когда позвонил этот психопат. Я послушал, что он говорил...

Полицейский обернулся посмотреть, в чем дело, и в этот момент я уронила тарелку и вилку. Честное слово, не нарочно. Пальцы левой руки разжались сами собой. Полицейский снова повернулся ко мне.

— Зачем?

У меня в руках еще был недопитый стакан, и я приподняла его, как бы тостуя.

Если это был и не самый глупый вопрос, какой вообще может задать полицейский, то все равно он граничил с глупостью. Но злой ответ, вертевшийся на языке, мне пришлось проглотить.

– Не надо, – уже гораздо менее дружелюбно проговорил полицейский. – Я с тобой не в игрушки играю. Не испытывай мое терпение.

— Просто чтобы постараться понять, откуда он звонит.

И я бросила стакан на пол. Он разбился, молоко выплеснулось мне на ботинок и забрызгало носок. Я просто не выдержала и швырнула стакан.

— И он вам это сообщил? Очень мило с его стороны.

2

Я вздохнул.

Сорок минут спустя я и сучка бешеная на раз-два были закинуты в машину, принадлежавшую полиции округа Йоло (дело становилось слишком серьезным для простоватых полицейских кампуса). Причем в наручниках, которые неожиданно больно резали запястья.

— Нет, не сообщил, но я слышал характерные звуки на заднем фоне. И это могло бы вам помочь...

Арест сильно поднял девице настроение.

— Да, да, конечно! Вы нашли отпечатки пальцев на телефоне...

– Я же сказала ему, что не случайно болтаюсь рядом, – говорила она; ровно то же самое полицейский говорил про меня, только не с торжеством, а с прискорбием. – Так здорово, что ты решила подключиться. Я Харлоу Филдинг. С театрального отделения.

— Значит, вы не хотите меня выслушать?

Кто бы мог подумать.

— Послушайте, приятель, — сказал он холодно, — вы думаете, нам больше нечем заняться, как бегать по городу, разыскивая пьяницу, который звонит по телефону? Передайте миссис Лэнгстон, что если она не желает выслушивать эту дребедень, то пусть вешает трубку. По-моему, все очень просто.

– Первый раз встречаю Харлоу, – сказала я. Имелось в виду имя Харлоу. Фамилию Харлоу я встречала.

— Ее нервы на пределе.

— Тогда пусть вообще не подходит к телефону.