Странно было, что Гарриет уехала, не попрощавшись с Нормой Джин. Не дав ей попрощаться с Ириной. Она просто не могла так поступить. Только не Гарриет! Бог бы ей не позволил.

– Д-добрый д-день! Я хотела бы с-сообщить о п-пропаже человека. Матери с р-ребенком.

Норма Джин позвонила в мишен-хиллзский Департамент полиции, но от волнения так страшно заикалась, что пришлось повесить трубку. Она понимала, что проку от этого звонка будет немного, – ведь ясно, что Гарриет уехала по собственной воле. Гарриет была взрослой женщиной и родной матерью Ирины, и хотя Норма Джин любила Ирину сильнее, чем ее любила Гарриет, и верила, что любовь эта взаимна, поделать тут, к сожалению, было нечего, совершенно нечего.

Итак, Гарриет и Ирина исчезли из жизни Нормы Джин, словно их никогда и не было. Отец Ирины по-прежнему считался без вести пропавшим. Никто не узнает, где покоятся его кости. Может, японцы отрезали ему голову? Сосредоточившись изо всех сил, Норма Джин представляла себе далекую комнату – туманно, как во сне, – и видела, как Гарриет купает Ирину в кипятке, а Ирина кричит от боли и страха, и спасти ее совершенно некому, кроме Нормы Джин, и Норма Джин беспомощно мечется по длинному, полному пара коридору без дверей, пытается найти ту комнату и скрипит зубами от отчаяния и ярости.

Проснувшись, Норма Джин тащилась в тесную ванную. Щелкала выключателем, над головой вспыхивал ослепительный, режущий глаза свет. Ей было так страшно, что она забиралась в ванну. Зубы ее выбивали дробь, кожу щипало от горячей воды. Именно там, в ванной, обнаружил ее однажды Баки в шесть часов утра. Подхватил бы мускулистыми руками, вытащил бы из воды и отнес в спальню, да вот только она так на меня смотрела, зрачки как у зверя, такие, что белков не видно, и я понял, что лучше ее не трогать.

12

– Теперь наше время – уже история.

Настал тот самый день, и Норма Джин была к нему почти готова.

Баки сказал, что сегодня утром записался в торговый флот. И еще сообщил, что, по всей вероятности, через шесть недель он отплывает. Кажется, в Австралию. Японию скоро оккупируют, а там и войне конец. Он давно уже хотел поступить на службу, и она это знала.

Баки сказал, что это вовсе не означает, будто бы он не любит ее. Совсем наоборот, он ее любит, просто безумно. И это вовсе не значит, что он с ней несчастлив, потому что он счастлив. Счастливее не бывает. Вся их жизнь была сплошной медовый месяц, но ему хотелось большего.

Ты живешь в определенный отрезок истории. Если ты мужчина, то должен исполнить свой долг. Должен послужить своей стране.

Черт, Баки прекрасно понимал, как банально это звучит. Но в душе знал, что так оно и есть.

Он видел боль на лице Нормы Джин. Глаза ее наполнились слезами. Баки чувствовал себя до тошноты виноватым, но в то же время торжествовал. Ликовал! Дело сделано, он уезжает; он почти уже свободен! Не только от Нормы Джин, еще от Мишен-Хиллз, где прожил всю свою жизнь, от родственников, вечно стоящих над душой, от завода, где он застрял в машинном цеху, от кислой вони зала для бальзамирования. Никогда и мысли не было закончить свои дни бальзамировщиком! Кто угодно, только не я.

Норма Джин повела себя на удивление сдержанно. Лишь сказала грустно:

– Ох, Баки. Ох, Папочка, я все понимаю.

Он сгреб ее в объятия, крепко прижал к себе, и оба вдруг расплакались. Раньше Баки Глейзер никогда не плакал! Даже когда в старшем классе сломал лодыжку на футбольном поле. Они опустились на колени на неровный линолеум кухни, который Норма Джин так тщательно мыла и скребла, и стали молиться. Затем Баки помог Норме Джин подняться, подхватил на руки и отнес заливающуюся слезами в спальню. А она крепко обнимала его за шею. Так прошел первый день.

Он здорово вымотался во время ночной смены и сразу провалился в глубокий сон. Но от этого сна его пробудили неуклюжие детские пальчики, поглаживающие его член. Ему снился странный сон: какой-то ребенок смеялся над ним и на лице ребенка было написано отвращение. Только тут Баки заметил, что на нем одна футболка, а зад голый, ничем не прикрыт, и находятся они где-то в общественном месте, где полно людей и все на них смотрят. И Баки оттолкнул этого ребенка, вырвался от него и только тут с удивлением обнаружил рядом в темноте Норму Джин. Тяжело дыша, она поглаживала и подергивала Большую Штуковину, потом положила ему на ногу теплое бедро, прижалась животом и пахом, постанывая: Ох, Папочка! Ох, Папочка!

Она хотела ребенка, это ясно, и по спине Баки пробежали мурашки. Эта обнаженная, стонущая рядом с ним женщина была одержима одним лишь желанием, неприкрытым, неумолимым и безжалостным, – как сила, втягивающая его в глубины неизведанного, навстречу возможной смерти, в непроглядные воды того, что сам Баки называл «историей» – за неимением другого, более подходящего названия. Баки грубо оттолкнул Норму Джин, сказал, чтобы она оставила его в покое, что он в кои-то веки хочет нормально выспаться, ведь ему вставать в шесть утра. Норма Джин, похоже, не слышала. Вцепилась в него, покрывала его бешеными поцелуями; и он снова отпихнул ее, как впавшее в охоту животное, обнаженное животное в охоте. Член, стоявший во время сна, теперь обмяк; Баки прикрыл пах, свесил ноги с кровати и включил свет: 4:40 утра. Он снова выругался в адрес Нормы Джин, а та в свете лампы лежала скрючившись, одна грудь вывалилась из ночнушки, лицо красное, зрачки расширенные, и тут ему вспомнилась та, другая ночь, и он подумал: По ночам она сама не своя. Словно не она, а близнец, которого мне не положено видеть. Она и сама себя такой не видит, ничего о себе такой не знает.

Баки так и трясло, однако он все же умудрился взять себя в руки и почти что рассудительным тоном сказал:

– Черт побери, Норма Джин! Ведь мы вчера все обсудили. Я в деле. Я уезжаю.

Норма Джин крикнула:

– Нет, Папочка! Не бросай меня! Я умру, если ты меня бросишь!

– Не умрешь ты раньше положенного срока, – сказал Баки и отер потное лицо простыней. – Ложись, успокойся, и все будет о’кей.

Но Норма Джин не слышала. Снова со стоном вцепилась в него, прижалась грудью к его потной груди. Баки передернуло от отвращения. Ему никогда не нравились слишком сексуальные, агрессивные женщины; он ни за что не женился бы на такой. Он думал, что берет в жены милую, застенчивую девственницу – и вот нате вам пожалуйста! Норма Джин пыталась оседлать его, терлась о него бедрами, не слышала его или просто не желала слышать, извивалась, дрожащая и напряженная. И Баки стало совсем уж тошно, и он заорал ей прямо в лицо:

– Да прекрати ты! Перестань! Корова больная, смотреть противно!

Норма Джин соскочила с кровати и бросилась на кухню. Он слышал, как она мечется там в темноте и судорожно всхлипывает. Господи ты боже! Ему ничего не оставалось, как пойти за ней, включить свет, и тут он увидел, что она стоит и сжимает в руках нож, как сумасшедшая девчонка из мелодрамы. Хотя нет, в кино он таких ни разу не видел, чтобы полосовали себя ножом по запястью, таких в кино не показывают.

Тут Баки окончательно проснулся, бросился к ней, выхватил из пальцев нож:

– Норма Джин! Бож-же!

Да она, оказывается, всерьез – успела резануть ножом по руке, и теперь по ней текла кровь, опоясывала запястье ярко-красным браслетом. И Баки стоял как оглушенный, все это запомнится ему как самое страшное потрясение в жизни на гражданке, жизни заурядного американского парня, доселе вполне невинной и, казалось, незыблемой.

Баки остановил кровь кухонным полотенцем. Отвел Норму Джин в ванную, нежно промыл неглубокие жгучие раны, удивляясь, как человек, привыкший иметь дело с мертвецами, из которых уже не текла кровь, сколько их ни режь, ни коли. Он успокаивал Норму Джин, как успокаивают расстроенного ребенка, и Норма Джин продолжала плакать, но уже тише, перебесившись. Прижалась к нему и бормотала:

– Ох, Папочка, Папочка!.. Я так тебя люблю, Папочка, прости меня, я больше не буду плохо себя вести. Это не повторится, Папочка, обещаю. Ты любишь меня, Папочка, ну скажи, любишь?

И Баки целовал ее и бормотал в ответ:

– Ну конечно люблю, Малышка, ты же знаешь, что люблю. Ведь я на тебе женился!

Он смазал порезы йодом, перебинтовал запястье, нежно отвел ее, уже покорную, в спальню и уложил в постель со смятыми простынями и перевернутыми подушками. Держал ее в объятиях, тихонько покачивал, поглаживал, утешал – до тех пор, пока Норма Джин не погрузилась в сон, убаюкав себя собственными всхлипываниями, словно ребенок.

Сам же Баки еще долго лежал без сна, с открытыми глазами. Нервы были напряжены до предела, он чувствовал себя совершенно разбитым и одновременно испытывал странную, страшноватую приподнятость духа, пока часы не показали шесть и настало время от нее ускользнуть. Она спала, приоткрыв рот и тяжело дыша, словно не спала, а была без сознания. С каким же облегчением Баки пошел в душ, смыл с себя запах ее липкого тела! Умылся, побрился и отправился в неверном свете прохладного раннего утра на сборный пункт торгового флота на Санта-Каталину, доложил о прибытии и попал наконец в мир настоящих мужчин, таких же как он. Так начался второй день.

13

– Баки, дорогой, до свидания!

В конце апреля, теплым благоухающим днем, Глейзеры и Норма Джин провожали Баки в Австралию, куда он отплывал на грузовом судне под названием «Либерти». Условия контракта Баки были обговорены четко, и тем не менее никто точно не знал, когда ему дадут увольнение и он вернется в Штаты. Самое раннее – через восемь месяцев. Поговаривали об оккупации Японии. Теперь Норма Джин гордо выставит у себя в окне голубую звезду, как делали матери и жены ушедших на войну мужчин. Она улыбалась, она держалась очень храбро. Она была «очень милая, очень красивая» в синей хлопковой английской блузке, в белых лодочках на высоком каблуке, с белой гарденией в кудрявых волосах. Баки то и дело обнимал жену, и слезы катились по его щекам, и он с наслаждением вдыхал сладкий аромат цветка, тот, что будет вспоминать на судне, полном других мужчин, словно аромат самой Нормы Джин.

Все, что происходит с нами, – это история. Тут некого винить.

Но больше всех переживала в то утро не Норма Джин, а миссис Глейзер. Она рыдала, сморкалась и ныла – еще в машине, по дороге из Мишен-Хиллз до причала, откуда уходил катер на Санта-Каталину. За рулем был мистер Глейзер; Норма Джин тихонько сидела на заднем сиденье, между старшим братом Баки Джо и его старшей сестрой Лорейн. Слова Глейзеров роились у нее в голове, словно мошкара. Норма Джин сидела молча, со слабой улыбкой, ей было не обязательно слушать болтовню Глейзеров и подавать голос. Славная девушка, но тупая, как кукла. Если б не внешность, ее никто бы не замечал.

Норма Джин сидела и думала, что в нормальной семье редко бывает тишина, такая, что была у них с Глэдис. Она спокойно думала, что у нее, по сути, никогда не было настоящей семьи, и сейчас выяснялось, что и Глейзерам она тоже чужая – и это несмотря на их притворную вежливость и ее старания быть вежливой в ответ. В лицо Глейзеры всегда хвалили ее, называли «сильной», «зрелой», говорили, что она «стала Баки хорошей женой». Наверное, от Баки узнали они о ее недавних нервных срывах, которые сам он грубо называл бабскими припадками. Но при ближайшем рассмотрении Глейзеры вынуждены были благоприятно отзываться о Норме Джин. Эта девушка быстро выросла! И она, и Баки тоже.

Они приехали попрощаться с Баки Глейзером. Он предстал перед ними в матросской форме, стриженный почти наголо, отчего его мальчишеское лицо казалось изможденным. Глаза сверкали от возбуждения и страха. На щеке был порез от бритвы. В тренировочном лагере Баки пробыл совсем недолго, но уже изменился, стал старше. Он обнял рыдающую мать, потом – сестер, отца и брата, но дольше всех обнимал Норму Джин. И лихорадочно бормотал:

– Я люблю тебя, Малышка! Прошу, Малышка, пиши мне каждый день, хорошо? О, как же я буду по тебе скучать! – А потом, совсем уже тихо, жарко прошептал ей на ухо: – Большая Штуковина будет очень скучать по Маленькой Штучке, это уж точно!

Норма Джин издала странный звук, как будто хихикнула. Что, если это слышали все остальные?

А Баки уже говорил, что, когда закончится война и он вернется домой, они обязательно заведут ребенка. «Или детей, сколько пожелаешь, Норма Джин! Тебе решать. Тут ты у нас главная». А потом принялся осыпать ее поцелуями – звучными, слюнявыми и жадными, как целуются мальчишки. Глейзеры отошли в сторонку, давая возможность парочке побыть наедине. Но тем благоухающим апрельским днем на причале на Санта-Каталине вряд ли можно было найти уединение, ибо грузовое судно «Либерти» готовилось отплыть в Австралию в составе конвоя грузовых судов. Норма Джин думала: до чего же повезло, что торговый флот не входит, вопреки представлениям многих, в Вооруженные силы США. «Либерти» не являлся военным кораблем, на его борту не было бомбардировщиков, а у ее Баки – оружия. Баки не пошлют «в бой», «в самое пекло». С ним не случится того, что произошло с мужем Гарриет и многими другими мужьями. Она, похоже, была не в курсе, что на торговые суда часто нападают из-под воды и с воздуха. Любому, кто спросит, она будет отвечать так: «Мой муж не вооружен. Торговые суда перевозят только грузы».

На обратном пути миссис Глейзер сидела на заднем сиденье, рядом с Лорейн и Нормой Джин. Сняв шляпу и перчатки, она сжимала в своей руке ледяные пальцы Нормы Джин, понимая, что невестка пребывает в полной прострации. Плакать миссис Глейзер перестала, но голос ее звучал хрипло – от избытка чувств:

– Можешь переехать к нам, дорогая. Ты нам как дочь.

Война

– Ничья я не дочь. С этим покончено.

Она не стала переезжать к Глейзерам в Мишен-Хиллз. Но и в Вердуго-Гарденс не осталась. Через неделю после отплытия Баки на «Либерти» она получила работу на сборочном конвейере авиационного завода «Радиоплейн», что находился в пятнадцати милях к востоку от Бербанка. Сняла меблированную комнату в общежитии, неподалеку от троллейбусной остановки, и жила там одна. Ей исполнилось восемнадцать лет, и однажды, когда она лежала вымотанная после смены, пытаясь забыться сном, ее осенило. Она, Норма Джин Бейкер, больше не состоит на попечении округа Лос-Анджелес. На следующее утро пришла новая мысль, яркая, как вспышка молнии, озаряющая грозовое небо над горами Сан-Гейбриел: Может, поэтому я вышла за Баки Глейзера?

Среди оглушительного лязга механизмов в цеху она вспоминала, почему оказалась помолвлена уже в пятнадцать, а в шестнадцать бросила школу и выскочила замуж. И почему, в ужасе и волнении, впервые в жизни живет сейчас одна, и ей восемнадцать, и жизнь ее, по сути, лишь начинается. Она пришла к выводу, что все это из-за войны.

Если и нет Зла на свете,Зато есть на свете Война.Разве Война не Зло?Разве Зло не Война?..

И вот однажды во время обеда в заводской столовой она, из суеверия не читавшая газет, случайно услышала разговор двух женщин – они обсуждали статью, напечатанную в «Лос-Анджелес таймс». На первой полосе под обычными военными заголовками был еще один, набранный более мелкими буквами, с фотографией радостно улыбающейся женщины в белом. Увидев ее, Норма Джин замерла, уставилась на газету в руке у женщины, и у нее, наверное, был потрясенный вид, и женщины начали спрашивать, что случилось. Норма Джин еле слышно пробормотала в ответ, что все в порядке. Глаза у женщин сделались как кончики ножей для колки льда, взгляды стали цепкие и подозрительные, осуждающие взгляды, потому что другим женщинам никогда не нравилась эта замужняя девчонка, замкнутая и себе на уме; застенчивость Нормы Джин они принимали за надменность; аккуратность, с которой она была одета, причесана и накрашена, – за тщеславие, отчаянные старания делать работу на совесть – за хищное женское стремление втереться в доверие к прорабу-мужчине. В смущении и растерянности она удалилась, зная, что, как только отойдет подальше, женщины начнут грубо хохотать, передразнивать ее заикание и тихий детский голос.

В тот же вечер она купила номер «Таймс» и с ужасом прочитала следующее:

ЕВАНГЕЛИСТКА МАКФЕРСОН УМИРАЕТИЗ-ЗА ПЕРЕДОЗИРОВКИ СНОТВОРНОГО

Эйми Семпл Макферсон умерла! Умерла основательница Международной церкви четырехстороннего Евангелия Лос-Анджелеса, куда восемнадцать лет назад бабушка Делла отнесла крестить свою внучку Норму Джин. Та самая Эйми Семпл Макферсон, которую давно уже упрекали в мошенничестве, уверяли, что ей удалось сколотить состояние в несколько миллионов долларов, обманывая и обирая своих прихожан. Эйми Семпл Макферсон, чье имя теперь опозорено, была в свое время одной из самых почитаемых и знаменитых женщин Америки. Эйми Семпл Макферсон совершила самоубийство! Во рту у Нормы Джин пересохло. Она стояла на троллейбусной остановке, газетные строки плыли перед глазами. Не думаю, что это было каким-то знаком. Что женщина, крестившая меня, покончила с собой. Что христианская вера является чем-то вроде предмета одежды, который можно натянуть второпях, а потом так же запросто скинуть с себя и выбросить.



– Но ведь ты жена Баки! Тебе нельзя жить одной.

Глейзеры были в смятении. Глейзеры сердились и выражали решительный протест. Закрыв глаза, Норма Джин видела однообразную череду сонных дней на кухне у свекрови, среди сверкающих кастрюль и сковородок, безупречно чистого линолеума на полу, густых запахов кипящего супа, овощного рагу, жареного мяса, хлеба и выпечки. Слышала утешительную болтовню этой пожилой женщины. Норма Джин, дорогуша, ты мне не поможешь? Мелко нарезать лук, смазать противни маслом. Перемыть горы грязной посуды после воскресного обеда: соскрести остатки еды, промыть, прополоскать и вытереть насухо.

Закрыв глаза, она видела, как девушка моет посуду, – на губах улыбка, руки по локоть в желтовато-белой мыльной пене. Та же девушка, по-прежнему улыбаясь, сосредоточенно чистит ковры в гостиной и столовой, запихивает охапки грязного белья в стиральную машину, что стоит в промозглом подвале; та же девушка с неизменной улыбкой помогает миссис Глейзер развешивать белье во дворе, снимать это белье с веревок, гладить, складывать, убирать в комоды, чуланы и на полки. Та же девушка, в милом накрахмаленном платье с коротким рукавом, шляпке и белых перчатках, в туфлях на высоком каблуке, но без шелковых чулок, аккуратно рисует карандашом для бровей «швы» на икрах, чтобы казалось, что она в чулках, которые невозможно раздобыть в военное время. Идет в церковь вместе с родственниками со стороны мужа, а их жуть как много. Глейзеры. А это, должно быть… Да-да, жена младшего сына. Живет с нами, пока он на войне.

– Но я же не ваша дочь. Теперь я вообще ничья не дочь.

И все же она продолжала носить кольца Глейзеров. Искренне собиралась хранить верность мужу.



Корова больная, смотреть противно!



Хотя она жила одна в меблированной комнате в Бербанке, в грязном и людном доме, где приходилось делить ванную еще с двумя жильцами; несмотря на то что поселилась она в новом незнакомом месте, где никого не знала и где никто не знал ее, Норма Джин порой громко смеялась от счастья. Она свободна! Она одна! Впервые в жизни по-настоящему одна. Не сирота. Не приемный ребенок. Не дочь, невестка или жена. Вот это роскошь! Такое чувство, что она украла чужое счастье.

Теперь она работающая девушка. Каждую неделю приносит домой зарплату, платят ей чеком, она обналичивает чек в банке, как настоящий взрослый рабочий человек. До поступления на «Радиоплейн» она пыталась устроиться на несколько мелких, не состоящих в профсоюзе заводиков, но ей везде отказывали – из-за отсутствия опыта, а также потому, что слишком молода. Да и на «Радиоплейн» поначалу тоже отказали, но тут Норма Джин проявила настойчивость. Прошу, дайте мне шанс! Пожалуйста! Норма Джин была в ужасе, сердце ее ушло в пятки, но она, привстав на цыпочки и выпрямив спину, чтобы казаться выше, чтобы все увидели, какое у нее замечательное, здоровое и крепкое тело, упрямо стояла на своем. Я з-знаю, что смогу! Я с-сильная. Я никогда не устаю. Честное слово!

Ее взяли, и оказалось, что Норма Джин говорила правду: мигом освоилась с работой на конвейере, с механическими, как у робота, движениями, ведь движения эти похожи были на повседневную работу по дому; только теперь она была в шумном мире, полном других людей. Здесь, если усердно работать, тебя сочтут сообразительнее остальных, оценят выше, чем других работников. И все это – под недреманным оком прораба, а у него над душой стоит управляющий заводом, а над ним – начальники, которых знают лишь по имени, и имена эти не произносят вслух простые смертные, вроде Нормы Джин. Возвращаясь на троллейбусе домой после восьмичасовой смены, пошатываясь от усталости, Норма Джин с детской жадностью подсчитывала в уме заработанные деньги, меньше семи долларов, если учесть все налоги и страховые взносы, но зато ее, личные, и она могла потратить эти деньги или отложить, если получится.

Она возвращалась в свою тихую комнатку, где ее никто не ждал, кроме Волшебного Друга в Зеркале. Приходила с легкой головной болью, голодная, но зато ей не надо было готовить огромных сложных блюд для прожорливого мужа. И ужин ее чаще всего состоял из разогретого консервированного супа «Кэмпбелл»[38]. Каким же восхитительно вкусным казался ей этот горячий суп, а еще, быть может, кусок белого хлеба с вареньем, банан или апельсин, стакан теплого молока. Потом она падала на кровать, на узкую койку с тоненьким, в дюйм, матрасом. Снова девичья постель. Норма Джин надеялась, что устала как следует и что ей ничего не приснится, и ей зачастую и правда ничего не снилось.

Но иногда в своих снах она подолгу бродила по неожиданно длинным и незнакомым коридорам сиротского приюта, а потом вдруг оказывалась на посыпанной песком детской площадке (та была забытой, но знакомой) и качалась там на качелях, а за проволочной сеткой кто-то был. Кто? Неужели он? Неужели за ней пришел Темный Принц? Ей никак не удавалось разглядеть, узнать того человека. Еще она иногда бродила по Ла-Меса в одних лишь трусиках, искала дом, где жили они с мамой, и никак не могла его найти, и не в силах была произнести вслух волшебное слово, которое бы привело к этому дому: АСЬЕНДА. Она была девочкой из сказки, начинавшейся со слов «жила-была». Она была Нормой Джин, искала свою маму и в то же время осознавала, что она давно уже не маленькая девочка, она замужняя женщина. И потайное место между ногами было отдано в чужое распоряжение и окровавлено, а получил его Темный Принц.



Сердце мое было разбито. Я все плакала и плакала. Когда он ушел, стала думать: как же наказать себя за то, что совершила? Ведь те порезы на руке быстро зажили, потому что здоровье у меня отменное. Живя одна, она вдруг обнаружила, что нет нужды менять полотенца чаще чем раз в неделю и постельное белье тоже, а то и реже. Ибо не было рядом потного и пылкого молодого мужа, который бы его пачкал. Сама Норма Джин была чистюлей, без конца умывалась и принимала ванну, без конца стирала и перестирывала вручную свои ночнушки, нижнее белье и хлопчатобумажные чулки. Ковра у нее в комнате не было, а стало быть, и щетка для ковра была не нужна; раз в неделю она одалживала у домовладелицы швабру и всегда возвращала ее аккуратно и в срок. У нее не было ни плиты, ни духовки, которые надо держать в чистоте. Не считая подоконников, в комнате почти не было поверхностей, на которых оседала бы пыль, а потому ходить с тряпкой не было особенной необходимости. (Она вспоминала Старину Хирохито и довольно улыбалась. Наконец-то она от него сбежала!) Съезжая с квартиры в Вердуго-Гарденс, она оставила почти все вещи Глейзерам, пусть забирают и держат у себя дома. Считалось, что Глейзеры будут «хранить» эти вещи до возвращения Баки. Но Норма Джин знала, что Баки никогда не вернется.

Во всяком случае, к ней.



Если б любил ты меня, ни за что бы не бросил.

Если оставил меня, значит совсем не любил.



Если не считать того, что за океаном убивали и калечили людей, что мир полнился дымящими развалинами, Норме Джин нравилась война. Война была столь же постоянна и надежна, как чувство голода или сон. Война всегда была. О войне можно было заговорить с любым незнакомцем. О войне без устали трещали по радио. Война была сном, который снился всем без исключения. Во время войны невозможно быть одиноким. С того самого дня, с 7 декабря 1941 года, когда японцы разбомбили Пёрл-Харбор, несколько лет никто не чувствовал одиночества. В троллейбусе, на улице, в магазине, на работе в любое время вы могли спросить встревоженно, настойчиво или как бы между прочим: Ну, что там сегодня? Ибо всегда что-то происходило или должно было произойти. В Европе и на Тихом океане постоянно «велись» сражения. Новости были или плохие, или хорошие. И вы ликовали в унисон с собеседником или печалились вместе с ним. Чужие люди плакали друг у друга на плече. Все обратились в слух. У каждого было свое мнение.

В сумерках, словно подступающее сновидение, мир тускнел для всех и каждого. Наступило волшебное время, думала Норма Джин. Фары автомобилей были затенены, запрещалось зажигать свет в комнатах без плотных штор, в витринах лавок и магазинов. Оглушительно ревели сирены воздушной тревоги. Предупреждения были ложными, на всякий случай, ибо вторжение казалось неизбежным. Всегда можно было пожаловаться на нехватку продуктов или других товаров. Ходили слухи о черном рынке. Норма Джин, в рабочем халате, слаксах, блузке и свитере, с аккуратно убранными под косынку волосами, вдруг с удивлением обнаружила, что способна без труда заговорить с совершенно незнакомым человеком. В присутствии родственников мужа она робела, заикалась, такое случалось даже в разговоре с мужем, если он бывал в дурном расположении духа. Но с дружелюбно настроенными незнакомцами, а они все по большей части были настроены очень дружелюбно, Норма Джин почти не заикалась.

Особенно дружелюбны были мужчины. Норма Джин видела, что мужчин к ней тянет, всех, даже годившихся ей в дедушки. Она узнавала этот теплый пытливый взгляд, он говорил о желании и служил Норме Джин утешением. Пока она находилась в общественном месте. Стоило кому-то спросить, не желает ли она пообедать, сходить в кино, Норма Джин тут же молча показывала на кольца. И если ее спрашивали о муже, отвечала тихо:

– Он за океаном. В Австралии. – Порой она слышала собственный голос: – Пропал без вести в Новой Гвинее. – А иногда: – Погиб в битве за Иводзиму.

По большей части незнакомцы говорили о том, как война повлияла на их жизнь. Скорее бы она закончилась, эта чертова война, с горечью говорили они. А Норма Джин думала про себя: Лучше никогда бы она не кончалась.

Ибо она получила место на заводе только из-за нехватки мужской рабочей силы. Только во время войны могли появиться женщины-дальнобойщики, женщины-кондукторы в троллейбусах, женщины-дворники, женщины-крановщики, даже кровельщики, маляры и садовники. Да и вокруг, куда ни глянь, полно женщин в форме. По подсчетам Нормы Джин, на одного мужчину на заводе «Радиоплейн» приходилось по восемь-девять женщин. Не считая, разумеется, управленцев, там женщин не было. Войне она была обязана своей работой, своей свободой. Благодаря войне она получала зарплату и, проработав на заводе всего три месяца, уже добилась повышения и надбавки – двадцать пять центов в час.

Она так ловко управлялась на конвейере, что ее отобрали для более сложной работы – покрывать фюзеляжи самолетов жидким аэролаком. Вонь в этом цеху стояла чудовищная, от нее постоянно тошнило. Казалось, она проникает в череп и в мозгу пляшут крохотные пузырьки, подобные пузырькам шампанского. Вся кровь отливала от лица Нормы Джин, перед глазами плыло.

– Пойди глотни свежего воздуха, Норма Джин, – говорил добросердечный начальник цеха, но Норма Джин тут же отвечала:

– Нет времени! У меня нет времени! – Смеялась и вытирала глаза. – Некогда! – И чувствовала, что и с языком творится что-то странное, – казалось, он с трудом умещается во рту.

Она боялась не справиться с новой работой: вдруг снова переведут на конвейер или вовсе уволят и отправят домой? Ведь дома у нее не было. Потому что муж ее бросил. Корова больная, смотреть противно! Она обязана справиться. И справится. В конце концов начальник брал ее под руку и выводил из красильного цеха, и Норма Джин, стоя у раскрытого окна, жадно глотала свежий воздух, но почти тотчас же возвращалась к работе, настаивая, что с ней все в порядке. Руки ее двигались ловко и проворно, умение росло не по дням, а по часам, и постепенно она начала привыкать к химическому запаху. Как ей и обещали: «Со временем ты и чувствовать его перестанешь». (Но она знала, что и волосы, и одежда насквозь пропитались этой вонью. Приходилось каждый день тщательно мыться и проветривать одежду.) Ей не хотелось думать, как пары аэролака проникают в кожу, легкие, мозг.

Она гордилась столь быстрым продвижением по службе, гордилась прибавкой, надеялась, что скоро ее снова повысят. И снова дадут прибавку. Начальник считал ее старательной, исполнительной, серьезной молодой женщиной, которой можно доверить серьезную работу. Выглядела она совсем еще девчонкой, но не вела себя как девчонка. Нет, только не на заводе, производящем бомбардировщики, которые полетят за линию фронта. Иногда происходящее в цехе напоминало ей гонку, и она была бегуньей, участницей этой гонки. В школе она бегала быстрее многих девочек, участвовала в соревнованиях и даже получила медаль. Норма Джин гордилась этой медалью, а потом отослала ее в Норуолк Глэдис. Глэдис не ответила. (Во сне Норма Джин видела Глэдис – будто бы та приколола медаль к воротничку зеленого больничного халата. А может, так оно и было по-настоящему? Нет, Норма Джин ни за что не сдастся! И она не сдавалась.)



Тем ноябрьским утром, напыляя аэролак и подавляя приступы головокружения, она боялась, что у нее раньше времени начнутся месячные. Она даже захватила на работу аспирин, столько, сколько отваживалась принимать, на случай спазмов, зная, что поступает неправильно, что исцеление не наступит, если пойти на поводу у собственной слабости, и даже в этом случае придется взять день-другой больничного, к стыду и позору. Тем ноябрьским утром она напыляла лак и изо всех сил старалась прогнать тошноту и не потерять сознания, но мешали крохотные пузырьки, закипавшие в голове сильнее обычного. И вдруг она улыбнулась, ибо перед ней возникло бредовое и восхитительное видение.

Темный Принц в строгом черном наряде. И Норма Джин, она же Принцесса-Блондинка, в длинном белом платье из мерцающего материала. Рука об руку шли они по пляжу и любовались закатом. Волосы Нормы Джин развевались по ветру. То были платиновые волосы Джин Харлоу, которая умерла, как говорили, только потому, что ее мать, исповедующая Христианскую науку, отказалась вызвать врача к смертельно больной двадцатишестилетней женщине. Но Норма Джин знала – все это ложь, потому что умереть человек может только по собственной слабости, а сама она не собиралась проявлять слабость. Принц остановился и накинул ей пиджак на плечи. Нежно поцеловал в губы. Заиграла музыка, романтичная, танцевальная. Принц с Нормой Джин начали танцевать, но вскоре Норма Джин удивила своего возлюбленного. Скинула туфли, и ее босые ступни утонули в сыром песке, и до чего же восхитительное то было ощущение, танцевать босиком, когда у ног разбиваются волны прибоя! Принц смотрел на нее удивленно, потому что не видел в своей жизни женщины прекраснее. Смотрел и смотрел, а Норма Джин вдруг вырвалась из его объятий, подняла руки, и они превратились в крылья, и вся она вдруг превратилась в красивую большую птицу с белым оперением и взлетала все выше и выше в небо, пока Принц не превратился в застывшую на пляже крохотную точку. Вокруг него разбивались пенные волны, а он провожал ее тоскливым взглядом, понимая, что потерял навсегда.

Тут Норма Джин очнулась, подняла глаза от рук в перчатках, сжимающих канистру с аэролаком, и увидела в дверях мужчину. Это был Темный Принц с фотоаппаратом в руках.

Пинап. 1945

Твоя жизнь вне сцены не есть случайность. Все в ней неизбежно и определено заранее. Из «Настольной книги актера и жизни актера»
Через самые ранние годы, полные чудесных открытий, когда, к примеру, она еще ребенком ощущала острое покалывание брызг от разбивавшегося о пляж Санта-Моники прибоя, пронесла Норма Джин это воспоминание. О том, что уже когда-то слышала этот спокойный и размеренный, как метроном, голос: Где бы ты ни была, я тоже буду там. Даже прежде, чем ты там окажешься, я уже буду там. Буду тебя ждать.



О, это выражение на лице Глейзера! Да его дружки с «Либерти» просто обхохотались, глядя, как он небрежно, скучая, листает декабрьский номер журнала «Звезды и полосы» за 1944 год. А потом вдруг переворачивает страницу, смотрит, словно не веря своим глазам, таращится, и челюсть у него буквально отвисает от изумления. Что же такое, напечатанное на этой странице из дешевой бумаги, могло ударить Глейзера, словно током? И он сдавленным голосом произносит:

– Господи! Моя жена. Это ж моя жена!

Журнал тут же вырывают у него из рук. И все таращат глаза на ДЕВУШКУ С ТЫЛОВОГО ФРОНТА, так, во всяком случае, напечатано над снимком. А ниже, на всю страницу, и сам снимок – девушка с самым очаровательным личиком на свете, каштановыми кудряшками, выбившимися из-под косынки, прелестными задумчивыми глазами и влажными губами, сложенными в застенчиво-дразнящую улыбку. На девушке синий джинсовый комбинезон, вверху его так и распирает упругая молодая грудь, а внизу – потрясающие бедра!.. Она с детской наивностью сжимает в руках канистру, словно желает выплеснуть содержимое в объектив.



Норма Джин отрабатывает девятичасовую рабочую смену на заводе «Радиоплейн» в Бербанке, штат Калифорния. Она с гордостью вносит свой вклад в дело нашей победы. «Работа трудная, но мне нравится!» На снимке вверху: Норма Джин в цехе по сборке фюзеляжей. На снимке слева: Норма Джин задумалась о муже, моряке торгового флота по имени Бьюкенен Глейсер, который находится в настоящее время в южной части Тихого океана.



Как же они дразнили бедного парня, как насмехались над ним! Имя его написали неправильно – «Глейсер» вместо «Глейзер», так откуда знать, что это его жена? Из-за журнала завязалась самая настоящая драка, его выхватывали из рук, чуть не порвали, а Глейзер с горящими от ярости глазами орал:

– Эй вы, дурни! А ну, отдайте! Дай сюда, я тебе говорю! Это мое!

В марте 1945-го на уроке английского в ван-найсской средней школе Сидни Хэринг конфисковал у хихикающих мальчишек номер «Пейджента». Не глядя, швырнул журнал в ящик письменного стола и лишь в конце дня, оставшись один, долистал его до заложенной страницы (ясно, что у этих пацанов на уме). Вдруг Сидни Хэринг поправил очки и в изумлении уставился на снимок. «Норма Джин!» Он тут же узнал девушку, несмотря на толстый слой макияжа и сексуальную позу. Голова чуть повернута набок, губы в темно-красной помаде разомкнуты в пьяной мечтательной улыбке, глаза полузакрыты в чувственном экстазе. На ней было что-то вроде ночной сорочки, почти прозрачной, до середины бедра, и туфли на высоком каблуке. Грудь ее странно топорщилась, а к животу Норма Джин прижимала панду – плюшевую игрушку с дурацкой улыбкой на морде. «Готов к обнимашкам в этот холодный зимний вечер?»

Хэринг задышал ртом. В глазах у него стояли слезы. «Норма Джин. Боже мой». Он не отводил глаз от снимка. Его захлестнул жгучий стыд. Он знал, что сам во всем виноват. Мог бы спасти ее. Мог бы ей помочь. Как? Мог бы попробовать. Постараться как следует. Мог бы хоть что-нибудь сделать. Но что? Отговорить от раннего брака? Может, она была беременна. Может, ей пришлось выйти замуж. Мог ли он сам взять ее в жены? Он уже был женат. Да и девочке тогда было всего пятнадцать. Он был бессилен, и разумнее всего было держаться от нее подальше. Он поступил разумно. Всю жизнь он поступал разумно. Даже покалечиться было разумно – ведь он тем самым избежал призыва.

У него были маленькие дети, была жена. Он их любил. Они зависели от него. И потом, каждый год к нему на уроки приходили новые девочки. Сироты, приемные дети. Девочки, с которыми дурно обращались. Девочки с тоскливыми глазами. Девочки, ждущие наставлений мистера Хэринга. Его одобрения. Любви. Делать нечего, ты школьный учитель, относительно молодой мужчина. Во время войны все обострилось. Война была как безумный эротический сон.

Особенно если ты был мужчиной. Считался мужчиной. Но он же не может спасти всех на свете, ведь так? К тому же его выгнали бы с работы. Норма Джин была приемным ребенком. Была обречена. Мать ее тяжело болела – чем именно, он сейчас не помнил. А что с отцом? Кажется, умер. Так что он мог сделать? Ровным счетом ничего. Вот он ничего и не сделал, и то было, пожалуй, наилучшее решение. Побереги себя. Не вздумай их трогать.

Он не гордился своим поведением, но и стыдиться ему было нечего. Зачем стыдиться? Незачем. И все же он, виновато покосившись на дверь (уроки закончились, вломиться вроде бы никто не должен, но как знать, вдруг заблудший ученик или другой учитель подсматривает через стеклянную панель в двери), вырвал из журнала страницу, сам журнал сунул в старый конверт из плотной желтой бумаги, а конверт бросил в мусорную корзину. Готов к обнимашкам в этот холодный зимний вечер? Чтобы не помять снимок бывшей ученицы, Хэринг сунул его в папку, лежавшую в нижнем ящике письменного стола. В ней же были полдюжины стихотворений, что однажды написала для него эта девочка.

Знаю, ни о чем не пожалею,Если полюбить тебя посмею.

В феврале того же года детектив Фрэнк Уиддос из Департамента полиции Калвер-Сити обыскивал трейлер – настоящий свинарник, где обитал подозреваемый в убийстве. Вернее, подозреваемый в сенсационном преступлении: изнасиловании с последующим жестоким убийством и расчленением тела. Уиддос и другие копы были уверены, что нашли, кого искали, этот мерзавец был виновен на все сто. Недоставало лишь вещественных доказательств, чтобы связать его с убитой девушкой. (Несколько дней она числилась в розыске, а потом на свалке в Калвер-Сити нашли расчлененное тело. Девушка была вылитая Сьюзан Хейворд, проживала в Западном Голливуде и даже подписала контракт с какой-то киностудией, но потом ей дали от ворот поворот. Она как-то связалась с этим психопатом, и тут настал ей конец.)

И вот Уиддос зажимал одной рукой нос, а другой перебирал кипу журналов с девочками. Наткнулся на журнал «Пикс», раскрытый на развороте, и увидел – «Господи Исусе! Та самая девчонка!» Уиддос был одним из тех легендарных детективов, которые, как в кино, никогда не забывают ни лиц, ни имен. «Норма Джин – как там дальше? А, Бейкер». Она позировала в тесном закрытом купальнике, который позволял разглядеть все ее прелести, ну и скрывал немножко – для воображения. На ней также были туфли на смехотворно высоком каблуке. На одном снимке она стояла лицом к камере, на другом же, в пинап-позе Бетти Грейбл, повернулась к зрителям спиной и игриво поглядывала через плечо. Руки на бедрах, один глаз подмигивает. Бантики на купальнике, бантики у девушки в волосах, темно-золотистая копна кудряшек сверкает лаком. Лицо, по-прежнему детское, затвердело под толстой коркой грима. На первом снимке в полный рост она кокетливо протягивала зрителям мяч для игры в пляжный волейбол, лицо ее было жеманно-глупым, а губы выпячены, словно для поцелуя. «Ищете лучшее средство от зимней тоски? Спросите у нашей мисс Февраль!»

Сердце Уиддоса заныло. Нет, не так, словно его пронзила пуля. Так, словно в грудь ему стрельнули жеваной бумажкой.

Напарник спросил, что он там нашел, и Уиддос грубо ответил:

– А ты как думаешь, что можно найти в выгребной яме? Одно дерьмо!

Бесцеремонно скатал журнал в трубочку и, чтобы не потерять, спрятал во внутренний карман пиджака.



Вскоре после этого, сидя в оборудованном под офис трейлере, что стоял на свалке за домом на улице Резеды, Уоррен Пириг с дымящейся сигаретой в углу рта пялился на глянцевую обложку нового номера «Свонка». Надо же, на обложке! «Норма Джин? Господи!» Вот она, его девочка. Та, от которой он отказался. Та, которую и пальцем не тронул. Та, которую он до сих пор вспоминал – время от времени. Хотя она здорово изменилась. Повзрослела и смотрела на него так, словно поняла уже, как устроен мир, и была совсем не против. Мокрая белая футболка с надписью «Ю. С. Свонк» на груди, красные туфли на высоком каблуке, и все. Тесная футболка едва доходила до середины бедер. Каштановые волосы собраны на макушке, из пучка выбились светлые кудряшки. Сразу видно, что на ней нет лифчика, грудь такая округлая и мягкая на вид. Судя по тому, как липла футболка к бедрам и животу, ясно было, что и трусиков под ней тоже нет.

Уоррен покраснел. Резко выпрямился над исцарапанным стареньким столом, громко топнул по полу. Элси говорила, что Норма Джин вышла замуж, переехала в Мишен-Хиллз, а потом мужа ее отправили за океан. С тех пор Уоррен не спрашивал о Норме Джин, а сама Элси ничего нового не рассказывала. А теперь нате вам пожалуйста! Обложка «Свонка», да еще две страницы внутри, в той же белой футболке. Выставляет сиськи и задницу на всеобщее обозрение, будто шлюха. Уоррен почувствовал укол желания, а вместе с ним – глубочайшее отвращение, словно откусил кусок гнилого фрукта. «Черт побери! Это она во всем виновата!» Он имел в виду Элси. Она разбила их семью. Пальцы его задергались, ему хотелось сделать кому-нибудь больно.



Однако он сохранил этот особенный номер «Свонка» за март 1945 года. Спрятал его в ящике стола, под старой бухгалтерией.

Однажды апрельским утром в драгсторе Майера (это утро запомнится ей надолго, ведь назавтра скончается Франклин Делано Рузвельт) Элси вдруг услышала взволнованный голос Ирмы. Та звала ее, размахивая новым номером «Пэрейда». Элси подошла посмотреть.

– Это ведь она, да? Ну, та твоя девочка? Которая пару лет назад вышла замуж? Ты только глянь!

Элси уставилась на разворот журнала. Да, точно, Норма Джин! Волосы заплетены в две косы, как у Джуди Гарленд в «Волшебнике из страны Оз», и одета она в удобные вельветовые слаксы и пепельно-голубой свитер ручной вязки. Раскачивается на воротах фермы, весело улыбается, а на заднем плане пасутся лошади. Норма Джин была очень молоденькая, очень хорошенькая. Но если приглядеться повнимательнее, что и сделала Элси, сразу видно было, какая вымученная у нее улыбка. На щеках ее от напряжения появились складки. «Весна в прекрасной долине Сан-Фернандо! А как связать этот очаровательный свитер из хлопчатобумажной пряжи, читайте на с. 89».

Элси была столь ошарашена, что вышла из драгстора, не заплатив за журнал. И поехала прямиком в Мишен-Хиллз к Бесс Глейзер, даже без предварительного звонка.

– Бесс! Ты только посмотри! Ты погляди на это! Ты об этом знала? Глянь, кто здесь! – Она потрясла журналом перед озадаченным лицом пожилой женщины.

Бесс посмотрела и нахмурилась. Похоже, она удивилась, но не слишком.

– A-а-а, она. Что ж…

К изумлению Элси, Бесс не сказала больше ни слова. Вместо этого провела ее в дом, на кухню, где достала из ящика буфета декабрьский номер журнала «Звезды и полосы» за 1944 год со статьей о труженицах тыла. И там тоже была Норма Джин – снова! Элси показалось, будто ее ударили в живот – снова! Она, опустившись в кресло, все смотрела и смотрела на Норму Джин – свою дочку, свою девочку! – в тесно облегающем комбинезоне, с улыбкой, которой Элси не помнила, ибо в обычной жизни Норма Джин никому так не улыбалась. Словно фотограф был самым близким ее другом. Или самым близким ее другом был фотоаппарат.

Элси захлестнула буря эмоций: боль, смятение, стыд, гордость. Почему, почему Норма Джин не рассказала ей такие шикарные новости? Бесс же с присущим ей кисло-занудным видом говорила:

– Это прислал Баки. Наверное, гордится.

Элси спросила:

– А ты не гордишься, что ли?

Бесс возмущенно фыркнула:

– Чем тут гордиться? Конечно нет! Глейзеры считают, это стыд и позор!

Элси сердито помотала головой:

– Лично я считаю, что это здорово. И горжусь. Норма Джин станет моделью, кинозвездой! Вот погоди, еще посмотришь.

Бесс сказала:

– Она прежде всего жена моего сына. И в первую очередь должна помнить о брачной клятве.

Элси не возмутилась, не выбежала из дома Глейзеров. Нет, она осталась, и Бесс приготовила кофе, и они долго говорили и всласть поплакали по заблудшей Норме Джин.

По найму

Для истинного актера каждая роль – это шанс. Незначительных ролей не бывает. Из «Настольной книги актера и жизни актера»
На первой же неделе работы в агентстве Прина она стала «Мисс Алюминум Продактс[39] 1945» – в облегающем белом нейлоновом платье с плиссированной юбкой и глубоким декольте, с нитками фальшивого жемчуга и жемчужными клипсами-пуговками в ушах, в белых туфлях на высоком каблуке, белых перчатках до локтя и со сливочно-белой гарденией в «обесцвеченных» волосах до плеч.

Четыре дня провела она на выставке в Лос-Анджелесе, где надо было часами стоять на возвышении среди сверкающей алюминиевой утвари и раздавать желающим (в основном мужчинам) рекламные буклеты. Платили ей 12 долларов в день плюс питание (если это можно было назвать питанием) и транспортные расходы.

На второй неделе она была «Мисс Пейпер Продактс[40] 1945». В ярко-розовом одеянии из бумажного крепа, которое хрустело при любом движении, а под мышками задубело от пота, в позолоченной бумажной короне на взбитых волосах. Здесь, на выставке в Даунтауне, она тоже раздавала буклеты, а также образцы бумажной продукции – салфетки, рулоны туалетной бумаги, гигиенические прокладки (в коричневых обертках без надписей). Платили здесь десятку в день плюс питание (если это можно было назвать питанием) и оплата поездок на троллейбусе.

Она была «Мисс Радушие» на выставке хирургических инструментов в Санта-Монике. «Мисс Южная Калифорния» на выставке молочных продуктов 1945 года, где ее нарядили в белый купальник с большими черными пятнами (как у коров гернзейской породы) и туфли на высоком каблуке. Она была «шоу-герл»-официанткой на открытии новой гостиницы «Люкс-Армс» в Лос-Анджелесе. Была официанткой на открытии стейк-хауса «Руди» в Бель-Эйр. В матросской одежде – блузе навыпуск, короткой юбочке, шелковых чулках и туфлях на высоком каблуке – принимала гостей яхт-шоу в Роллинг-Хиллз. Изображала «Мисс Родео 1945» в ковбойском наряде из «сыромятной кожи» – жилетка с бахромой, юбка, сапоги на высоком каблуке, широкополая шляпа, кожаная кобура с серебристым шестизарядным револьвером (незаряженным) на красивом бедре. Дело было в Хантингтон-Бич, и под ярким светом прожекторов хозяин мероприятия с усмешкой заарканивал ее с помощью лассо.



Никаких свиданий с клиентами. Ни при каких обстоятельствах не брать у клиентов чаевые. Клиенты платят непосредственно агентству. Нарушение любого из этих правил приведет к увольнению из агентства.



От боли и лихорадки при месячных она принимала аспирин «Байер». Когда этого стало недостаточно, начала пить более сильные пилюли (кодеин? а что это вообще такое, кодеин?), которые прописал ей «приходящий» врач при агентстве Прина. Месячные проходили тяжело. Голова пульсировала от боли. Иногда ей казалось, что она слепнет на оба глаза. В самые тяжелые дни она вообще не могла работать. Любая потеря в деньгах, пусть даже речь шла о десяти долларах, терзала ее, как ноющий зуб. Что, если она и правда ослепнет? Что, если ей придется, словно старухе, ощупью забираться в троллейбус?

Больше всего на свете она боялась превратиться в ту неопрятную женщину, что однажды была ей матерью. Боялась не справиться с самой простой работой. Боялась собак, когда те принюхивались к ее влажной промежности. Гигиенические прокладки, даже усиленные бумажной салфеткой «клинекс», через час промокали насквозь. И где прикажете их менять? И как часто? Все ведь увидят, как скованно она ходит с толстой прокладкой между бедрами. Она была в отчаянии; она не могла остаться дома, отлежаться, постанывая, в постели, как отлеживалась в Вердуго-Гарденс или у Пиригов, где тетя Элси приносила ей грелку с горячей водой и теплое молоко. Ну, как дела, милая? Просто потерпи.

Теперь рядом не было никого, кто любил бы ее. Теперь она была сама по себе. Она копила деньги на покупку подержанного автомобиля у друга Отто Оси. Она снимала меблированную комнату в Западном Голливуде, в нескольких минутах ходьбы от студии Отто Оси. Она посылала пятидолларовые купюры Глэдис, в государственную психиатрическую больницу, – «Просто хотела сказать тебе: здравствуй, мама!». Ее считали одной из самых «многообещающих» моделей в агентстве Прина. Она была «восходящей звездой» модельного бизнеса. Хозяину агентства не нравились волосы Нормы Джин – как он выражался, «помойного цвета». А иногда – «цвета канализации». Ей пришлось потратиться на парикмахерскую, сделать мелирование. Пришлось платить за уроки для моделей на курсах при агентстве. Иногда ей выдавали наряды для работы, иногда она работала в собственной одежде. Покупать чулки приходилось самой. А еще дезодоранты, косметику, нижнее белье. Она неплохо зарабатывала, но в то же время бесконечно занимала деньги – у агентства, у Отто Оси, у других людей. Она все время боялась, не появилась ли на чулке стрелка. Где-нибудь в троллейбусе, на глазах у совершенно посторонних людей, она могла расплакаться, заметив на чулке предательскую зацепку, предвестницу непоправимого несчастья. О нет. Господи, нет, только не это. Теперь, когда она работала моделью у Прина, все несчастья стали равны: вдруг в жаркий день через дезодорант пробьется запах пота, вдруг на платье появится пятно? У всех на глазах.

Потому что она вечно была на виду. Даже когда ее не фотографировали в студии Отто Оси под невыносимо ярким светом ламп и столь же невыносимым взглядом самого Отто Оси. Она посмела выйти из зеркала на всеобщее обозрение. Теперь у нее не было укромного уголка. В сиротском приюте можно было спрятаться в туалетной кабинке. Или в постели, укрывшись с головой одеялом. Она могла выбраться из окошка на чердаке и спрятаться за трубой, на покатой крыше. О, как же скучала она по приюту! Как скучала по Флис. Ведь она любила Флис, как родную сестру. О, она скучала по всем своим сестрам – Дебре Мэй, Джанет, Мышке. Мышкой была она! Она скучала по доктору Миттельштадт, которой до сих пор иногда посылала коротенькие стишки. Ярче звездный свет в тени ночной, сердцем знаю я, что Он со мной.

Отто Оси – человек, который сфотографировал ее на заводе «Радиоплейн» и заглянул ей в душу, – смеялся над всеми этими сантиментами. Ай-ай-ай, сиротинушка, выплакала себе все глазоньки! С самого начала Отто Оси напрямую сказал, что ей платят «чертовски хорошие бабки», чтобы она была «особенной». Так что в ее интересах быть особенной – «или вылетишь отсюда к чертовой матери». И она старалась стать особенной, землю носом рыла. Разве Глэдис не верила в нее с самого начала? Уроки пения, уроки музыки. Красивые костюмчики, в которых Норма Джин ходила в школу.

Отто Оси, Темный Принц. Это он вихрем налетел на нее в лакокрасочном цеху и сделал массу фотографий для журнала «Звезды и полосы», запечатлел рабочую девушку в комбинезоне, несмотря на все протесты Нормы Джин и ее смущение, – после фотосессий Баки она стыдилась сниматься. Он гонялся за ней среди фюзеляжей и не желал слышать слова «нет». Тогда его наняла редакция официального журнала Вооруженных сил США, а это была серьезная ответственность. Его личная, но и девушки тоже. Нужно было поддерживать боевой дух американских джи-ай за океаном, и снимки хорошеньких девушек в комбинезонах годились для этого как нельзя лучше. «Ты ведь не хочешь, чтоб наши парни там совсем скисли, нет? Это ведь все равно что предательство!» Отто Оси сумел сделать так, что Норма Джин заулыбалась, хотя был самым уродливым мужчиной на ее памяти. И – щелк! щелк! щелк! – все щелкал своим фотоаппаратом и смотрел на нее, как удав на кролика.

– А знаешь, кто мой босс в «Звездах и полосах»? Рон Рейган.

Норма Джин, ничего не понимая, мотала головой. Рейган? Неужели актер Рональд Рейган?.. Третьесортная копия Тайрона Пауэра или Кларка Гейбла? Странно, что актер вроде Рейгана как-то связан с военным журналом. Удивительно, что актер вообще может заниматься каким-то реальным делом.

– «Сиськи, задницы, ножки – вот твое поручение, Оси» – так говорит Рон Рейган. Тупица, ни хрена не знает о фабриках, считает, что в таком месте можно найти ножки!

Более грубого и некрасивого мужчины Норма Джин в жизни своей не встречала!

И однако, Отто был прав. Позже он хвастался, что выдернул ее из пучин забвения, и был прав. Ее наниматели имели полное право рассчитывать на нечто «особенное», не на какую-то там деревенщину из Ван-Найса. Она научилась не обижаться, стала реже плакать, когда все эти люди рассматривали ее, точно манекен. Или корову.

«Эта помада слишком темная. Так она похожа на шлюху». – «Да хрен с ней, с помадой, Мори, этот оттенок сегодня в моде». – «Бюст великоват. Соски видны даже через ткань». – «Да ни черта ты не понимаешь! Бюст у нее просто шикарный! Тебе что, нужны два кукиша? А соски, что ты имеешь против сосков?.. Вы только послушайте этого клоуна!» – «И скажи ей, пусть так много не улыбается. Иначе можно подумать, что у нее нервный тик». – «Американским девушкам положено улыбаться, Мори! За что мы деньги платим, за мрачную физиономию?» – «Она похожа на Багза Банни». – «Нет, Мори, тебе место в варьете, а не на кастинге моделей. Видишь, до чего запугал бедняжку? А это дорого нам обходится». – «И без тебя знаю, во сколько это обходится». – «Черт, Мори! Ты что же, хочешь, чтоб я отправил ее обратно, не успела она к нам приехать? Эту невинную крошку с ангельским личиком?» – «Ты что, совсем взбесился, Мел? Мы уже заплатили двадцать баксов авансом плюс еще восемь за машину, и нам их никто не вернет. Что мы тебе, миллионеры? Она остается!»

Норма Джин гордилась тем, что ей всегда позволяли остаться.



На первой же неделе работы в агентстве Прина она столкнулась с шикарной рыжеволосой девушкой. Норма Джин только что вошла, а девушка уходила, спускалась по ступенькам, звонко и сердито стуча каблуками. Темно-рыжие волосы прикрывали ей глаза, как у Вероники Лейк, одета она была в плотно облегающее черное вязаное платье, под мышками виднелись пятна от пота. Яркая малиновая помада, румяна на щеках и запах духов – настолько сильный, что слезились глаза. Девушка была не намного старше Нормы Джин, но уже поизносилась. Едва не смела Норму Джин с пути, уставилась на нее, а потом вцепилась ей в руку:

– Господи! Мышка! Ты ведь Мышка, верно? Норма Джейн… Джин?

То была Дебра Мэй из приюта. Их койки стояли рядом, и Дебра Мэй почти каждый день плакала по ночам, пока не засыпала. А может (ведь в сиротском приюте это не всегда понятно), плакала по ночам сама Норма Джин, плакала, пока не уснет. Но только теперь Дебру Мэй звали Лизбет Шорт – это имя она произнесла с горечью, не она его выбирала, и ей оно не нравилось. Она работала в агентстве по контракту, фотомоделью, но контракт ее приостановили. А возможно (Норма Джин так и не поняла, а спросить не решилась), Дебру Мэй только что вышибли из агентства. И агентство ей задолжало. Она предостерегала Норму Джин от той ошибки, что совершила сама, и, естественно, Норма Джин спросила, какой именно ошибки, и Дебра Мэй ответила:

– Брала деньги у мужчин. Если возьмешь и в агентстве об этом узнают, все, пиши пропало!

Норма Джин растерялась:

– Что?.. Я думала, в агентстве запрещено брать деньги.

– Это они только так говорят, – скривив губы, заметила Дебра Мэй. – Я хотела стать настоящей моделью, попасть на прослушивание, на киностудию, и вот… – Она тряхнула рыжей гривой. – Не вышло.

Норма Джин начала неуверенно:

– Так ты хочешь сказать… что брала деньги у мужчин? За свидания?

Судя по выражению лица, она этого не одобряла, и тут Дебра Мэй вспыхнула:

– А что тут плохого? Будто никогда не слышала! Значит, осуждаешь, да? Почему? Только потому, что я не замужем?

Дебра Мэй покосилась на левую руку Нормы Джин, но та уже, разумеется, не носила колец: нанимать замужних женщин в модели было не принято.

– Нет-нет, что ты…

– По-твоему, получается, только замужняя женщина имеет право брать деньги с мужика за то, что он ее трахает?

– Нет, Дебра Мэй, просто я…

– Разве плохо, что мне нужны деньги? И поэтому я такая мерзкая? Да ну тебя к черту!

Дебра Мэй свирепо оттолкнула Норму Джин и пронеслась мимо нее к выходу – с натянутой, как струна, спиной, с гордо поднятой рыжеволосой головой. Ее каблуки стучали по ступеням, словно кастаньеты.

Растерянно моргая, Норма Джин провожала взглядом свою сестру по сиротству, с которой не виделась почти восемь лет, ошарашенная, словно Дебра Мэй влепила ей пощечину. Однажды больная память подскажет ей, что Дебра Мэй действительно ударила ее по лицу. Норма Джин даже крикнула вслед:

– Дебра Мэй, погоди!.. Скажи, Флис не выходила на связь?

Дебра Мэй обернулась и злобно бросила в ответ:

– Флис умерла.

Дочь и мать

Я до сих пор не гордилась собой. Все ждала, когда начну гордиться. Она посылала тщательно выбранные снимки из «Пэрейд», «Фэмили серкл» и «Колльерс» Глэдис Мортенсен, в психиатрическую больницу. Нет, провокационных снимков из «Фафф», «Фикс», «Свонк» и «Пикс» среди них не было. На всех фотографиях была полностью одетая Норма Джин – то в свитере ручной вязки, то в джинсах и клетчатой ковбойке, с волосами, заплетенными в косы, как у Джуди Гарленд в фильме «Волшебник из страны Оз», и она стояла на коленях рядом с двумя одинаковыми барашками и, счастливо улыбаясь, поглаживала их по мягкой белой волнистой шерстке. Или же она представала в образе старшеклассницы (из серии «Снова в школу»), и на ней были плиссированная юбка в красную клетку, белая водолазка с длинным рукавом, двухцветные кожаные туфли, короткие белые носочки, а ее медово-золотистые волосы были собраны в пышный конский хвост. Она улыбалась и махала рукой человеку по ту сторону фотоаппарата: «Привет!» Или «Прощай!».

Но Глэдис ни разу не ответила.

– С чего бы мне переживать? Вот я и не переживаю.



Ей начал сниться один и тот же сон. А может, он снился ей всегда, только она его не помнила. Между ногами у меня рана. Глубокий порез. Да, именно так, порез. Глубокая рана, пустота, из которой вышла вся кровь. Был и другой вариант этого сна, который она называла «сном о ране», и в этом сне она снова была маленькой девочкой, и Глэдис опускала ее в горячую воду, от которой валил пар, и обещала как следует вымыть ее, и «все тогда будет у нас хорошо», и Норма Джин безнадежно цеплялась за руки Глэдис, и хотела вырваться, и одновременно боялась, что мать ее вдруг отпустит.



– Пожалуй, мне не все равно. И это следует признать!

Теперь она зарабатывала деньги, много денег – и в агентстве Прина, и по контракту на Студии. Она начала навещать Глэдис в психиатрической больнице в Норуолке. Из телефонного разговора с лечащим врачом выяснилось, что Глэдис Мортенсен «поправилась почти настолько, насколько это вообще возможно». За десять лет со дня госпитализации пациентка неоднократно проходила шоковую терапию, что помогло свести до минимума «маниакальные припадки». Сейчас же она сидит на сильнодействующих медикаментах, помогающих побороть вспышки «возбуждения» и «депрессии». Согласно больничным записям она уже довольно давно не пыталась причинить вреда ни себе, ни окружающим.

Норма Джин взволнованно спросила врача, не считает ли он, что ее визит к матери может оказаться «огорчительным», на что психиатр ответил:

– Огорчительным для кого, мисс Бейкер? Для вас или вашей матери?

Норма Джин не видела маму десять лет.

Но сразу узнала ее, худую блеклую женщину в блеклом зеленом халате с неровно подшитым подолом. Или, может, пуговицы на халате были застегнуты неправильно?

– М-мама?.. О мама! Это я, Норма Джин!

Позже Норме Джин, робко обнявшей мать (та не ответила на объятие, но и не сопротивлялась), стало казаться, что обе они тогда разрыдались. На деле же рыдала только Норма Джин, сама удивляясь той буре эмоций. Когда я только начала брать уроки актерского мастерства, заплакать никак не получалось. После Норуолка я могла заплакать в любую секунду.

Они сидели в зале для посетителей, среди посторонних людей. Норма Джин смотрела на маму и улыбалась, и улыбалась снова. Она вся дрожала и не в силах была отдышаться. И еще, к стыду своему, почувствовала, что морщит нос, – потому что от Глэдис скверно пахло. Кислым дрожжевым запахом немытого тела.

Глэдис оказалась меньше ростом, чем думала Норма Джин, – не выше пяти футов трех дюймов. На ногах зловонные войлочные шлепанцы и грязные короткие носки. На зеленой ткани халата, под мышками, темные полукружия пота. Одной пуговицы не хватало, и воротник халата открывал плоскую впалую грудь и дряблую шею, виднелся также край застиранной белой комбинации. Волосы у Глэдис тоже поблекли, приобрели серовато-пыльный оттенок и торчали клочьями, как перья у встрепанной птицы. А лицо, некогда такое живое, подвижное, казалось невыразительным и плоским, кожа обвисла и покрылась морщинками, как смятый комок бумаги. Мало того, Глэдис, наверное, выщипала себе брови и ресницы, и глаза ее были голые, маленькие, водянистые, бесцветные и смотрели недоверчиво. Некогда роскошные, роковые, соблазнительные губы истончились, рот походил на хирургический разрез. Глэдис можно было дать и сорок, и все шестьдесят пять. Ох, да она вообще могла оказаться кем угодно! Любой незнакомицей.

Если, конечно, не считать того, что медсестры нас сравнивали. Просто не спускали с нас глаз. Кто-то сказал им, что дочь Глэдис Мортенсен работает фотомоделью, снимается для обложек журналов. Вот им и хотелось посмотреть, похожи ли дочь и мать.

– М-мама? Я тебе кое-что привезла.

Эдна Сент-Винсент Миллей, «Избранное», небольшой томик стихов в твердом переплете, она купила его в букинистической лавке в Голливуде. Неземной красоты вязаная шаль цвета голубиного крыла, тонкая, как паутинка. Подарок Норме Джин от Отто Оси. И прессованная пудра в коробочке из черепахового панциря. (О чем только думала Норма Джин? Ведь в пудренице было зеркало! И одна из медсестер, самая глазастая, тут же заметила это и сказала Норме Джин, что подобные вещи дарить нельзя. «А не то разобьет и сделает осколком что-нибудь нехорошее».)

Зато Норме Джин разрешили погулять с мамой в саду. Глэдис Мортенсен достаточно поправилась, чтобы заслужить такую привилегию. Исполнительно и неспешно шагали они по дорожке. Глэдис шаркала распухшими ногами в драных войлочных шлепанцах, и Норма Джин не могла удержаться от мысли, что все это похоже на черную комедию. Да кто она вообще, эта грязная больная старуха, играющая роль Глэдис, матери Нормы Джин? Как прикажете относиться к ней – смеяться или плакать? Неужели это Глэдис Мортенсен, всегда легкая на подъем, подвижная, человек без тормозов? Норме Джин хотелось взять мать под руку, худую, дряблую, но она не решилась. Испугалась: что, если мать отшатнется от нее? Ведь Глэдис терпеть не могла, когда к ней прикасались. Во время ходьбы дрожжевой запах усилился.

Она гнила заживо. Медленно, постепенно. Я всегда буду мыться, держать свое тело в чистоте. Буду чистой! Такого со мной никогда не случится!

Наконец они оказались в саду, под солнцем и свежим ветром. Норма Джин воскликнула:

– Хорошо-то как, мама!

Голос ее звучал странно, тонко, по-детски.

Она едва сдерживала желание бросить эту ношу и бежать отсюда, бежать!

Норма Джин беспокойно поглядывала на скамейки с облупленной краской, на выжженную солнцем серо-коричневую траву. Вдруг ее охватило чувство, что она бывала здесь прежде. Но когда? Ведь она ни разу не навещала Глэдис в больнице, и, однако, место это было ей знакомо. Может, Глэдис мысленно общалась с ней, ну, допустим, во сне? Ведь у нее и прежде, когда Норма Джин была совсем маленькой, были такие способности. Норма Джин была уверена, что уже видела эту лужайку за западным крылом старого здания из красного кирпича, эту мощеную дорожку с указателем «Доставка». Чахлые пальмы, недоразвитые эвкалипты. Слышала сухой шелест пальмовых листьев на ветру. Души мертвых. Хотят вернуться. В воспоминаниях Нормы Джин больничный двор казался просторным, холмистым и расположен был не в перенаселенном городском районе, а в калифорнийской сельской местности. Но небо было в точности таким же, каким она его запомнила, – ярко-синим, с белыми клочьями облаков, которые нес ветер, дувший с океана.

Норма Джин собралась было спросить мать, куда та хочет идти, но не успела. Не говоря ни слова, Глэдис отошла от дочери и зашаркала к ближайшей скамейке. Осела на нее, сложившись, словно закрытый зонтик. Скрестила руки на узкой груди, сгорбилась, как будто мерзла от ветра. Или от негодования? Глаза с тяжелыми веками, совсем как черепашьи. Сухие бесцветные волосы раздувает ветер.

Нежным и быстрым движением Норма Джин накинула ей на плечи голубино-серую шаль:

– Ну, теперь тебе теплее, мама? Знаешь, эта шаль смотрится на тебе просто прекрасно!

Ей показалось, что голос ее звучит фальшиво. Улыбаясь, Норма Джин уселась рядом с Глэдис. Она слегка нервничала – так бывает, когда участвуешь в съемках сцены, но слов тебе не дали и приходится импровизировать. Она не решилась сказать Глэдис, что эта шаль – подарок от мужчины, которому она не доверяла. От мужчины, которого и обожала, и боялась. От мужчины, ставшего ее спасителем. Он фотографировал ее в «провокационных позах», с этой же шалью, кокетливо наброшенной на обнаженные плечи; а еще на Норме Джин было тогда алого цвета платье без лямок, сшитое из новомодного синтетического стрейча. Надела она его без лифчика. Соски натерли льдом («Старый трюк, но работает безотказно» – так говорил Оси), и они торчали под тканью, как виноградины. Этот снимок предназначался для нового журнала под названием «Сэр!», владельцем которого был Говард Хьюз.

Отто Оси клялся и божился, что специально купил эту шаль, и то был первый и единственный его подарок Норме Джин. Она же подозревала, что фотограф просто нашел ее где-то – допустим, на заднем сиденье незапертого автомобиля. Или же забрал у одной из других своих девушек. Отто Оси называл себя «марксистом-радикалом» и считал, что настоящий художник имеет полное право экспроприировать все, что ему понравится.

Интересно, что бы сказал Отто Оси, увидев Глэдис?

Он бы сфотографировал нас вместе. Но такого никогда не будет.

Норма Джин спросила Глэдис, как она себя чувствует, и та в ответ пробормотала нечто нечленораздельное. Норма Джин спросила, не желает ли Глэдис как-нибудь приехать к ней в гости.

– Доктор сказал, ты можешь навестить меня в любое время. Ты «почти поправилась», так он сказал. Можешь даже переночевать или приехать на день.

Норма Джин снимала крохотную меблированную комнатку с одной кроватью. Интересно, где тогда она будет спать, ведь кровать придется уступить Глэдис?.. Или они будут спать вдвоем на этой кровати? Тут Норма Джин вспомнила, что ее агент И. Э. Шинн предупреждал: никому не говорить, что «у матери не все в порядке с головой». «К тебе это прилипнет».

Но Глэдис, похоже, не собиралась принимать приглашение дочери. Лишь невнятно буркнула что-то в ответ. Норма Джин решила, что мать рада приглашению, пусть даже не готова сказать «да». Она крепко сжала худенькую сухую и безвольную руку Глэдис в своей:

– О мама! Сколько же времени п-прошло! Знаешь, мне так жаль.

Разве могла она сказать Глэдис, что так долго не решалась навестить ее потому, что была замужем за Баки Глейзером? Она ужасно боялась этих Глейзеров. Боялась суда Бесс Глейзер.

Дрожащей рукой Норма Джин достала из сумочки «клинекс» и промокнула глаза. Даже в свободные от работы дни она обязана была подкрашивать глаза и ресницы темно-коричневой тушью, ибо девушка, нанятая агентством Прина, всегда должна безупречно выглядеть на людях. Она боялась, что тушь размажется и потечет по щекам грязными полосками. Волосы у нее теперь были светлее, медово-каштановые, и волнистые, а не кудрявые. Тугие девичьи завитки и локоны «исключались», в агентстве сочли, что с ними она похожа «на дочь какого-нибудь охламона, оуки»[41], которая прихорошилась перед поездкой в местный универсам.

И разумеется, были правы. Отто Оси говорил ей то же самое. Эти редкие брови, эта манера держать голову, дешевая одежда, даже то, как она дышала, – все это никуда не годилось. Все это нужно было подровнять. (Что это ты с собой такое сделала, а? – спросил Баки в первом своем увольнении. – Кого, черт возьми, пытаешься из себя изобразить? Шикарную девицу? – Он был обижен и зол. И еще ему было стыдно перед семьей. Ни один из Глейзеров никогда не разводился. Никого из Глейзеров не бросала жена.)

Норма Джин говорила:

– Я посылала тебе фотографии со свадьбы, мама. Так вот… должна сказать тебе… я больше не замужем. – И она подняла левую руку, слегка дрожащую и уже без колец. – Мой м-муж, мы были так молоды… так вот, он решил, что больше не хочет… – Будь то сцена из кино, только что разведенная молодая жена непременно разрыдалась бы, а мать бросилась бы ее утешать, но Норма Джин знала, что такого не будет, а потому не позволила себе плакать. Понимала, что ее слезы только огорчат или рассердят Глэдис. – Н-нельзя же л-любить человека, который тебя не любит, правда, мама? Потому что если по-настоящему любишь кого-то, ваши две души как будто сливаются в одну, и Бог, Он в вас обоих… Но если он не любит… – Тут Норма Джин умолкла, она не совсем понимала, что собиралась сказать.

Она же когда-то любила Баки больше жизни! Однако эта любовь иссякла. Она надеялась, что Глэдис не станет расспрашивать ее о Баки и разводе. И Глэдис ни о чем не спрашивала.

Они сидели на забрызганной солнцем скамейке, тени облаков проносились над ними, словно быстрокрылые хищные птицы. В саду этим ясным свежим днем гуляли и другие пациенты. Интересно, подумала Норма Джин, как они относятся к Глэдис, ведь она держится так надменно? Жаль, что Глэдис не захватила с собой книжку стихов. Наверное, оставила ее в зале для посетителей. Ведь они могли бы почитать стихи вместе! То были самые счастливые воспоминания о детстве, когда Глэдис читала ей стихи. И еще – те волшебные, долгие воскресные прогулки по Беверли-Хиллз и Голливудским холмам, поездки в Бель-Эйр, Лос-Фелис. Особняки звезд. Глэдис знала этих мужчин и женщин, многих из них. Она даже бывала в гостях в некоторых из тех шикарных домов, приходила туда в обществе красавца-актера, отца Нормы Джин.

А теперь настал мой черед!

Благослови меня, мама.

Если бы отец все еще был жив, жил бы в Голливуде, если бы Глэдис выписали из больницы (почему бы и нет?), если бы она поселилась с Нормой Джин и если бы карьера Нормы Джин «пошла на взлет», в чем не сомневался мистер Шинн… От этих радужных перспектив у Нормы Джин кругом пошла голова, как бывало по ночам, когда она просыпалась в насквозь промокшей ночнушке на насквозь промокшей простыне.

Порывшись в сумочке, битком набитой всякой всячиной (маленький косметический набор, гигиенические прокладки, дезодорант, английские булавки, витаминки, монетки и дешевая записная книжка, на случай, если вдруг придет интересная мысль), Норма Джин извлекла конверт с последними ее снимками для разных журналов. Причем в исключительно «приличных» позах, ничего вульгарного, никакой дешевки. Она специально захватила их с собой, чтобы не спеша, по одному, выкладывать перед удивленной матерью и смотреть, как взгляд ее постепенно наполняется гордостью и восхищением.

Но Глэдис лишь буркнула: «Ха!» – и продолжала смотреть на фотографии, и по лицу ее ничего нельзя было понять. Тонкие бескровные ее губы, казалось, стали еще тоньше. Позже Норма Джин подумала: Может, поначалу она подумала, что на снимках она сама? Еще девушкой?

– О м-мама, весь прошлый год прошел просто потрясающе, п-просто чудесно, п-прямо как в сказке бабушки Деллы! Иной раз мне даже не верится. Я стала моделью! У меня контракт со Студией! Ведь и ты тоже когда-то работала на Студии. Теперь я могу зарабатывать на жизнь тем, что меня снимают. Знаешь, это самая легкая работа на свете!

Зачем говорила она все это? Ведь на самом деле вся ее жизнь была тяжелый труд. От беспокойства она часто страдала бессонницей, нервы всегда были на пределе. Все это выматывало куда больше, чем работа на авиазаводе; все это походило на ходьбу по высоко натянутому канату – без страховки и у всех на виду, под оценивающим взглядом фотографа, клиента, агентства, Студии. Эти чужие глаза, они были всесильны, наделены жестокой властью смеяться над ней, издеваться, выгнать ее, уволить, вышвырнуть, как собаку, одним пинком. Отправить обратно, в пучину забвения, из которой она только-только начала выбираться.

– Можешь оставить себе, если хочешь. Это к-копии.

Глэдис снова буркнула что-то невнятное. И продолжала смотреть на фотографии, которые показывала ей Норма Джин.

Как ни странно, на каждом снимке Норма Джин выглядела совершенно по-другому. Была то по-девичьи застенчивой, то шикарной, то простушкой, то искушенной женщиной. Воздушной, сексуальной. То моложе, то старше своего возраста. (Кстати, сколько же ей теперь? Норма Джин напряглась и вспомнила – всего-то двадцать!) Волосы то распущены, то собраны в пучок. То смотрит нахально, то заигрывает, то задумчива и печальна, то во взгляде читается откровенное желание. То она весела и задириста, как мальчишка, то держится с достоинством светской львицы. Здесь она миленькая. Здесь хорошенькая. Здесь просто красавица. Свет то беспощадно высвечивает каждую ее черточку, то затеняет, словно на картине.

На одном из снимков, которым она особенно гордилась (сделал его не Отто Оси, а фотограф со Студии), Норма Джин была одной из восьми молодых женщин, подписавших в 1946-м контракт со Студией. Расположились они в три ряда, стояли, сидели на диване и на полу. Норма Джин мечтательно смотрела куда-то в сторону от камеры, губы разомкнуты, но не улыбаются. Остальные ее конкурентки улыбались прямо в камеру, разве что не умоляли: Взгляни на меня! Взгляни! Только на меня! Мистеру Шинну, агенту Нормы Джин, не нравился этот снимок, потому что она была одета менее броско, чем остальные. На ней была белая шелковая блузка с глубоким V-образным вырезом и пышным бантом. Такие блузки носят обычно благородные девицы из приличных семей, а не секс-бомбы на пинап-фотографиях. Правда, Норма Джин сидела на ковре по-турецки, скрестив ноги и широко расставив колени, – так усадил ее фотограф, чтобы видны были ноги в шелковых чулках. Но притом на ней была темная юбка, и руки она сложила так, чтобы прикрыть нижнюю часть тела. Не было в этом снимке ничего такого, что могло бы оскорбить придирчивый взгляд Глэдис.

Глэдис, хмурясь, смотрела на фото, потом повернула его к свету, точно то была какая-то головоломка; и Норма Джин сказала с виноватым смешком:

– Кажется, что никакой Нормы Джин здесь нет, да, мама? Ничего. Вот стану актрисой, если мне позволят, конечно, и буду изображать самых разных людей. Буду все время работать. И тогда уже никогда не останусь одна. – И она умолкла, ожидая, что скажет на это Глэдис. Что-нибудь лестное, ободряющее. – Верно, м-мама?

Глэдис еще больше нахмурилась и повернулась к Норме Джин. В ноздри ударил кислый дрожжевой запах. Не глядя в глаза дочери, Глэдис пробормотала нечто похожее на «да».

Норма Джин не сдержалась:

– М-мой отец… он, кажется, тоже работал на Студии, по контракту? Ты говорила. Году в тысяча девятьсот двадцать пятом, да? Знаешь, я пыталась найти его фотографию в старых папках, но…

Такой реакции от Глэдис она не ожидала. Лицо ее изменилось до неузнаваемости. Она смотрела на Норму Джин так, словно видела ее впервые в жизни, смотрела горящими глазами без ресниц. Норма Джин так испугалась, что выронила половину снимков. Наклонилась и стала собирать их, кровь прихлынула к лицу.

Голос Глэдис скрипел, словно ржавые дверные петли:

– Где моя дочь? Мне сказали, что приедет моя дочь. Тебя я не знаю! Ты кто такая?

Норма Джин спрятала лицо в ладонях. Она понятия не имела, кто она такая.

И тем не менее она упрямо продолжала навещать Глэдис в Норуолке, снова и снова.

Однажды я привезу Мать к себе домой. Обязательно!



Октябрь 1946-го, ясный ветреный день.

На парковке Калифорнийской государственной психиатрической больницы в Норуолке сидел, ссутулившись за рулем маленького черного родстера марки «бьюик», Отто Оси и ждал девушку – ту, что хвастливо называл дойной коровой, дающей деньги вместо молока. Сложи размер бюста с размером бедер, и получишь примерный коэффициент ай-кью. И еще она его просто обожала. Господи, до чего ж она была мила, хотя и глупышка, конечно. Иногда пыталась рассуждать с ним о «м-марксизме» (прочла номер «Дейли уоркер», который он сам ей дал), а еще о «смысле жизни» (пыталась читать Шопенгауэра и других «великих философов»). Сладкая, как тростниковый сахар. (Удалось ли Отто Оси «попробовать» эту девушку на вкус? Друзья и знакомые в этом сомневались.) Он ждал ее целый час, когда она навещала свою психическую мамашу в Норуолке. Калифорнийская государственная психиатрическая больница, нет на свете места мрачнее. Брр! Не хотелось думать – по крайней мере, Отто Оси не хотелось думать, – что безумие передается по наследству. Через гены. Славная бедняжка, Норма Джин Бейкер. «Детей ей лучше не заводить. Впрочем, она и сама это понимает».

Отто Оси курил испанские сигариллы и нервно вертел в руках фотоаппарат. Он никому не позволял прикасаться к своему фотоаппарату. Все равно что его ухватили бы за гениталии. Нет, нельзя! А вот наконец и Норма Джин, бежит к нему. Лицо отрешенное, оступается в туфлях на высоком каблуке.

– Привет, детка.

Отто Оси тут же бросил сигариллу и принялся снимать Норму Джин. Выскочил из «бьюика», присел на корточки. Щелк, щелк, щелк-щелк-щелк. То была радость его жизни, весь ее смысл. Для этого он родился на свет. И ну его к чертям собачьим, этого старого пердуна Шопенгауэра! Может, жизнь и есть не что иное, как слепая воля и бесцельное страдание, но кто об этом думает в такие моменты? Снимать девушку с заплаканным лицом, прыгающими сиськами, красивой задницей, на вид такую молоденькую, словно ребенок в теле женщины. Такую невинную, что так и тянет иногда коснуться ее грязным пальцем, просто чтобы испачкать. Бедняжка плакала, глаза распухли, по щекам черные полоски туши, прямо как у клоуна. На груди, на розовом свитере из хлопковой пряжи, – темные пятна от слез, как от капель дождя. А светло-серые льняные слаксы, купленные не далее как на этой неделе в комиссионном магазине на Вайн, куда сдавали прошлогодний гардероб жены и подружки больших шишек со Студии, безнадежно измяты в паху.

– Лицо дочери, – произнес нараспев, словно священник, Отто. – Не сексуально. – Выпрямившись, он принюхался. – К тому же от тебя воняет.

Уродка

Уже по тому, как ее бросились уверять – Все в порядке, Норма Джин, эй, Норма Джин, все о’кей, – она сразу поняла, что на самом деле это не так. Она вернулась туда, где плакала девушка, то смеялась, то всхлипывала. Это была она сама, ее подвели к стулу, одному из складных стульев, расставленных полукругом; она часто дышала, ее била дрожь.

Она не играла, нет, это не было похоже на актерскую игру. Это было глубже, нежели просто игра. Грубо, «сыро». Нас ведь учили технике игры. Учили симулировать эмоции, а не испытывать их на самом деле. Не быть громоотводом, по которому эмоции уходят в землю. Она испугала нас, а такое трудно простить.

О ней говорили, что она слишком «прилежна». Единственная из всех ни разу не пропустила ни одного занятия. Актерское мастерство, танцы, пение. Всегда приходила раньше всех. Иногда приходилось ждать у запертой двери. Лишь она день за днем являлась «при полном параде». И совсем не походила ни на актрису, ни на модель (мы видели ее снимки на обложках журналов «Свонк» и «Сэр!», были под впечатлением).

Нет, скорее она походила на отличницу-секретаршу. Волосы всегда так аккуратно уложены, расчесаны и сверкают. Белые нейлоновые блузки с бантом на воротнике, длинные рукава, узкие манжеты. Изо дня в день чистенькая, свеженькая, наглаженная. Серая фланелевая юбка, узкая, облегающая, сразу было видно, что она гладит ее по утрам, стоя в одной комбинации. Вы прямо видели ее с этим утюгом, как она, сосредоточенно хмурясь, наглаживает свои юбочки и блузки! Иногда она надевала свитер, и свитер этот был размера на два меньше, потому что другого свитера у нее не было. Иногда – слаксы. Но по большей части она предпочитала строгую одежду приличной девушки. И еще чулки с безупречно прямыми швами и туфли на высоком каблуке.

Она была так застенчива, что можно было принять ее за немую. Резкие движения, громкий смех – все это пугало ее. До начала занятий она делала вид, что читает книгу. То «Траур – участь Электры» Юджина О’Нила. То Чехова «Три сестры». Шекспира, Шопенгауэра. Смех, да и только! А как она садилась на краешек стула, открывала тетрадь и прилежно писала конспект, будто школьница.

Все мы, кроме нее, ходили в джинсах, слаксах, рубашках, свитерах и кроссовках. В теплую погоду – в сандалиях или просто босиком. Зевали во весь рот, и волосы были расчесаны кое-как, а парни небритые, потому что все мы были симпатичные ребята, по большей части выпускники калифорнийских школ, звезды всех до единого школьных спектаклей. Нам завидовали, нас превозносили до небес чуть ли не с детского сада. У некоторых были семейные связи на Студии. А потому мы были уверены в себе, в отличие от малышки Нормы-Джин-Из-Ниоткуда. Мы думали, она и правда оуки из Оклахомы, потому что она точно была не из наших мест.

Она очень старалась говорить, как мы, но постоянно прорывался старый акцент. Мало того, она еще и заикалась. Не всегда, но время от времени. В самом начале сцены заикалась, а потом перебарывала себя, и вся застенчивость исчезала куда-то, а в глазах появлялось нечто такое… ну, словно ими смотрел уже другой человек, не она. Но нам постоянно вбивали в голову: Что это за актерская игра, когда у вас нет техники, когда вы выставляете себя напоказ?

В общем, мы были очень уверены в себе. А у Нормы Джин, одной из самых молоденьких в группе, никакой уверенности не было. Были лишь блестящая бледная кожа, темно-синие глаза и еще – необыкновенная энергия, словно пронизывающая все ее тело. Ток, который нельзя отключить, источник которого был неиссякаем.

После одной из ее сцен кто-то спросил, о чем она в это время думала. Потому что, черт побери, все мы ужасно расстроились при виде этого зрелища, а смеяться над Нормой Джин было как-то неловко – все равно что смеяться над бухенвальдскими снимками Маргарет Бурк-Уайт. И она ответила своим сиплым детским голоском: Ой, ни о ч-чем. Может, что-то вспоминала?

Не было в ней никакой уверенности. Всякий раз, когда наступал ее черед, она поднималась и выходила в круг вся дрожа, словно впервые, как будто шла на верную гибель. Ей было тогда девятнадцать или двадцать, но видно было, что эта девушка обречена. Первая красавица в группе, но любой бездарь мог просто уничтожить ее словом, взглядом, намеком, презрительной ухмылкой. Или игнором, когда она поднимала глаза и с надеждой улыбалась.

Наш преподаватель по актерскому мастерству, так тот вообще терял всякое терпение, когда она, заикаясь, отвечала на его вопросы. Часто ей нужно было несколько минут, чтобы войти в сцену, и вид у нее был при этом такой, точно она стояла на вышке для прыжков в воду и собирала все мужество, чтобы наконец прыгнуть, и это мужество было так глубоко, что его еще нужно было найти. Мы наказывали ее единственным доступным способом. Всячески давали понять: мы тебя не любим. Ты не из наших. Здесь тебе не место. Примерь лучше шкуру продажной девки, шлюхи. Ты нам не нужна. Ты не нужна Студии. Твое нутро не соответствует твоей внешности. Ты уродка.