– Эдди… Ты сама мудрость, совесть и сверчок Джимини
[45], – засмеялся я, заключив его в объятия. – Ты, как всегда, прав. А я чуть было не совершил непоправимую ошибку.
Зато в кресле кто-то сидел.
– А с чего ты решил, что с Алисой все кончено? Если ты… влюблен, как ты говоришь, ты найдешь способ убедить ее в этом. И если я правильно ее себе представляю, твоя искренность не оставит ее равнодушной.
Тот самый тип в черном, что встретил его в лифте.
– Не думаю, что я еще раз подвергну себя такой пытке, – честно признался я. – Подумай сам, в моем-то возрасте сходить с ума по женщине, которой нет до меня никакого дела. Ей даже в голову не пришло ответить мне хоть одно слово, хотя бы из вежливости. Я для нее вообще не существую. И я в отчаянии оттого, что я ей настолько неинтересен.
Снежкин почувствовал, как подкашиваются его ноги. Но он взял себя в руки, сделал грозное лицо и строго спросил:
– А я смотрю на это совершенно по-другому. Я считаю, что тебе, Тони, очень повезло. Кто ты был? Живой труп! Алиса вернула тебя к жизни. Так что даже если все идет не так и мой друг крайне несчастлив, я ей очень благодарен.
— Как вы сюда попали? — К этому времени его уже колотила нешуточная дрожь. Клюшку приходилось сжимать обеими руками, чтобы она позорно не покатилась на пол.
К нам подскочила слегка захмелевшая Дорина и схватила меня за руку.
Шляпа не шевельнулась. Снежкину показалось, что ее обладатель усмехнулся.
– Хватит вам тут серьезничать! Пойдемте, шеф, потанцуйте со мной.
— Убирайся отсюда! — менее уверенно произнес Гошка.
Она потащила меня к небольшому свободному пространству, где несколько пар потихоньку покачивались под медленную музыку, и тут же тесно ко мне прижалась. Я почувствовал ее разгоряченное тело, ее упругую грудь – меня это смутило, и я постарался от нее отодвинуться.
Из-под шляпы раздался невнятный звук, похожий на шипение, как будто сидящий пытался говорить, но у него еще не очень получалось.
– Стесняетесь? – насмешливо спросила Дорина.
— Да ньяр бьяар неоур…
– Да. На нас все смотрят.
— Не понял, — опешил Гошка, ожидая услышать что-то более внятное.
– А если бы не смотрели, то вы бы не стеснялись и тогда…
Существо качнулось, хрипло откашлялось и, с шумом втянув в себя воздух, продолжило:
– Дорина!
— Жалкая плоть… Жалкая слабая плоть…
Говорило оно так, словно принюхивалось к интонациям, пробуя каждое слово на вкус.
– Ладно, ладно, я знаю, что я еще девочка, и даже если бы вам очень захотелось со мной покувыркаться, вы бы никогда себе этого не позволили из этических соображений, которые мне недоступны.
— Ты ввязался в чужую игру!
– Кто это вам сказал, что я хочу с вами… покувыркаться? – поинтересовался я, стараясь говорить шутливо.
Голос резко менялся, приобретая странные интонации. Так воет ветер тоскливыми осенними вечерами. От резких гортанных звуков становилось холодно. Так бывает, когда на солнце набегает тень.
– Я и так знаю. Хотя нет, не знаю, а чувствую.
— Попробуй пережить эту ночь, жалкий смертный! — продолжала шипеть шляпа.
– Неправда. Вам совершенно нечего чувствовать.
Чтобы прогнать гипнотическое наваждение, Гошка шевельнулся. Почувствовал в руке бесполезную клюшку. Усмехнулся. Люди, которые так входят в комнату, деревяшки не испугаются.
Она расхохоталась и стала еще моложе и красивее.
Еще больше разозлившись сам на себя и на свой непонятный страх, Снежкин отбросил свое «оружие», насупился, засунул руки в карманы.
– Вы довольны нашим праздником?
— Выбирайте выражения! — пробормотал он, чувствуя, что в повисшей тишине просто необходимо что-то сказать.
– Очень, – не мог не соврать я.
Человек сделал пасс рукой. На его сухой длинной ладони появился черный шар. Движение — и шар подкатился по ковру к Гошкиным ногам. Он коснулся его ботинка и вдруг принял форму скрипки.
– Но огорчились, что эта самая… Алиса не пришла, да?
— Где она? — выдохнули из-под шляпы. — Немедленно верни ее!
Мы уже не танцевали, а просто стояли в сторонке, и я прямо-таки ошалел от изумления и отшатнулся от нее.
Гошка нахмурился.
– Я стал прозрачным?
«Опять эта дурацкая скрипка!» — в сердцах чертыхнулся он, в который раз за сегодняшний день жалея, что ввязался в эту историю.
– Нет, но мы, женщины, умеем читать по интонациям и взглядам.
— А я ее разбил!
– Пожалуй, так, – признал я, немного подумав. – И этот великий дар предоставляет вам власть и большие возможности.
Снежкин очень старался казаться равнодушным. Но голос его дрожал, и поэтому ответ получился неубедительный.
– Если честно, я удивлена, что она не пришла. Когда я ей звонила, мне показалось, что приглашение ее тронуло и взволновало.
— Ты умрешь… — начал обладатель шляпы. Пророчества эти Гошке порядком надоели. Он невыдержан.
– Теперь я вижу, что ваши умения не так уж и велики.
— Я это уже слышал! — завопил он, пиная ногой черный силуэт. — Уходите! Я ничего не знаю! Нет больше никакой скрипки! Слышите? Нет! И не было! Оставьте меня в покое!
– Мои умения при мне. Я уверена, что-то изменилось. И еще я уверена, что ей совсем не понравилось, что приглашала ее я. Она сочла приглашение слишком официальным.
Снежкин выдохнул, исподтишка поглядывая на незваного гостя, — вдруг он все-таки уйдет.
– Вы так думаете?
Сидящий еле заметно шевельнулся, а потом вдруг оказался около Гошки. Покрывало по бокам взлетело вверх. Лба Снежкина коснулась прохладная ткань. Он шарахнулся назад, звонко стукнувшись затылком о стекло балконной двери. В этом звуке ему послышался далекий отзвук закопанной скрипки.
– Я знаю женщин. У нее нежный голос. Судя по всему, она застегнута на все пуговицы и настолько же застенчива, насколько я экспансивна и открыта. Такие девушки реагируют на малейший оттенок. Для мужчины существует только цель, к которой он идет, а женщина оценивает каждый шаг, который приближает к ней мужчину.
— Неверный ответ, — раздался смешок. — Слушай. Я тебе кое-что расскажу.
– Вы случайно не были мужчиной в прошлой жизни?
Говорило существо теперь гораздо уверенней, чем минуту назад.
Дорина снова расхохоталась.
– Умно! Это бы многое объяснило.
— Не здесь… Далеко… стоит Франзеум — Сады Вечной Ночи. Оттуда выходят… скажем так, некие предметы, порождающие… От желания того, в чьи руки они попадают, эти предметы способны приобретать разные очертания.
От объяснения Дорины во мне затеплился лучик надежды. Мне было гораздо приятнее думать, что отсутствие Алисы объясняется ее чувствительностью к нюансам, а не отсутствием интереса ко мне. В моей хмельной голове это объяснение звучало утешительно.
Самир положил руку мне на плечо.
На полу вновь появился шар. Черный, вздрагивающий. С легким потрескиванием он превращался то в скрипку, то в миниатюрное пианино, то во флейту.
– Могу я у вас украсть Дорину? – спросил он.
– Разумеется, – ответил я, опуская руки. – Но… Вы пришли один? Ваша жена не пришла с вами?
— Эти предметы исполняли желания хозяев, и те становились прекрасными музыкантами, гениальными исполнителями. Инструмент и музыкант привязывались друг к другу. Вместе им было хорошо. А по отдельности плохо. Твоему другу сейчас плохо. — Существо вновь приблизилось к Гошке. Теперь оно было не такое четкое и черное, его словно покрыла дымка. Из голоса исчезла звенящая уверенность. — Очень плохо. И станет нестерпимо плохо, если они не соединятся. Ты меня понимаешь?
– Ммм… нет. Вообще-то я в разводе, – признался он немного смущенно, пожирая жадным взглядом мою пару. – Вы уж меня простите, но… я подумал, что, имея такое прошлое, лучше говорить нанимателям, что я женат. Выглядит надежнее.
Он подхватил Дорину и увлек ее танцевать. Она мне подмигнула.
Ничего Снежкин не понимал, но на всякий случай кивнул.
– Я же вам говорила: мужчины всегда идут к цели.
— Тебе она не нужна, — убеждала шляпа. — Ничего сделать с ней ты не можешь. Верни ее обратно. Верни сам. Спаси товарища.
Это правда. И я тоже вижу перед собой цель.
Мысли в Гошкиной голове шевелились с трудом. Он уже и сам не понимал, зачем вцепился в эту скрипку, почему прячет.
Часть пятая. Важные события
— Ты не сможешь все время убегать, — незнакомец перешел на шепот. — Она позовет тебя к себе. — Он стал почти прозрачным и явно терял ориентацию. Теперь он был повернут не в Гошкину сторону, а куда-то в угол, словно там появился двойник Снежкина. — Ты устанешь. И когда у тебя сил совсем не останется, я снова вернусь. И ты уже ничего не сможешь сделать. Человек, который не пользуется даром скрипки, умирает.
Черная фигура все больше клонилась к полу, шляпа почти съехала на грудь. Голос перешел в бормотанье. Казалось, еще немного — и незнакомец рассыплется около Гошкиных ног.
Алиса
В комнате снова повисла пауза. Незнакомец замер в неудобной позе. Неожиданно он вскинулся, взлетело вверх черное тряпье.
Днем я хорошенько выспалась, приходя в себя после нашего с Сандриной вечера, зато ночью совсем не спала и разыгрывала всевозможные сценарии своей встречи с Романом (все, как один, какие-то несуразные). Пыталась понять, что я чувствую к Антуану. Ранним утром пришло сообщение от Романа.
Раздался еле слышный хлопок, и гость исчез.
Гошка несколько раз моргнул, чтобы убедиться, что в комнате действительно никого нет.
Сегодня! Вечером… открытие!
Никого и не было.
Снежкин сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле.
И все. Три слова, которые должны передать его чувства. Для того чтобы отогнать одолевающие меня сомнения, маловато. Конечно, мы с ним наконец увидимся, но теперь у меня совершенно другие ощущения, чем раньше. Со ступеньки «крайне взволнована» я перешла на «мне любопытно». Напряженность, прямо скажем, спала.
— Все? Больше никто не придет? — на всякий случай спросил он.
Ему не ответили, и Гошка окончательно расслабился.
Сандрина прочитала сообщение из-за моего плеча и молчала, явно стараясь отыскать в нем скрытые достоинства и убедить меня, что не стоит переходить на ступеньку «не заинтересована».
— Вот это ситуация! — бормотал он себе под нос, медленно, с оглядками пробираясь на кухню — от пережитых волнений ему ужасно захотелось есть. — Ненавижу классическую музыку! — с чувством произнес он, вскрывая банку шпрот. — Гори они синим пламенем, все скрипки, вместе взятые! — От расстройства буханку хлеба он разрезал пополам. Из рук чуть не выпало варенье. — Слушать музыку нужно из приемника, а не вживую, — подвел итог Гошка, утопая зубами в толстом шмате колбасы.
– Знаешь, мне кажется, он как будто тебе подмигивает, чтобы немного поддать жару, – высказалась она.
Сейчас он считал себя просто молодцом: не поддался на уговоры, не сказал, куда спрятал чертов инструмент.
– А мне кажется, он окончательно все спустил на тормозах.
Гошка уже съел почти все, что смог раздобыть в холодильнике, когда его посетила мысль, от которой он перестал жевать.
– Нет, я так не считаю. В любом случае слишком поздно компостировать себе мозги. Сегодня вечером все будет ясно, – заключила Сандрина и предложила проводить меня к парикмахеру.
— А чего этот тип растворился в воздухе? — прошептал Снежкин, отодвигая от себя коробку зефира. — Угрожал, угрожал, да так ничего и не сделал. Я ему стал не нужен?
– Нет. Еще раз я себя переделывать не буду. Он же сказал, что влюбился в меня в метро, а там я была в пальто и без макияжа.
Он подавился вафлей и выскочил из-за стола. Внутри у него крепло нехорошее предчувствие. В душе родилось тревожное ощущение, словно вот должно было произойти что-то неотвратимое. Ужасное, неизвестное, а потому страшное.
– Действительно. Но ты же немножко прихорошишься, правда? Чуть-чуть, чтобы не выглядеть провинциалкой среди парижанок. Это же все-таки телевидение.
На ходу натягивая кроссовки, Снежкин вылетел на лестничную клетку.
После того как я привела себя в порядок, Сандрина оглядела меня и вынесла вердикт:
По всем пролетам пронесся тяжелый вздох. То ли сверху, то ли снизу обиженно вскрикнули. И все смолкло.
– Неплохо.
— Кто здесь? — позвал Гошка, перегибаясь через перила.
Как будто это она была экспертом-визажистом. А потом протянула мне сверток.
Не лестница была пуста.
– Подарок. В честь этого дня. Если выяснится, что он замечательный, будешь считать это талисманом. Если окажется плохим, пустишь на тряпки.
На улице разыгрался нешуточный ветер, в воздухе кружилась прошлогодняя листва. Прохожие спешили по своим делам, пряча лица в воротники. Из-за домов наползала большая тяжелая туча.
– Ну зачем же? – я не могла не упрекнуть Сандрину, а потом ее расцеловала.
Снежкин помчался к школе.
– Не волнуйся, моя куколка, это пустяковый пустяк!
Около блиндажа под деревом все было перевернуто. На суку висела запачканная землей куртка.
И она сказала чистую правду. Когда я развернула сверток, я увидела легкий шарфик. Но каких цветов! С каким рисунком! Вырвиглаз! У меня в глазах так и зарябило! Я пришла в настоящий ужас. Сандрина смотрела на меня и улыбалась. Мне тоже пришлось улыбнуться, изображая, что я рада ее подарку.
Скрипки не было.
– О-о… Он такой… он действительно такой… (нет, я не мастер изображать восторг и радость).
От удивления Гошка замер.
– Я так и знала, что тебе понравится. Мне не трудно было догадаться.
Кто?
– Почему?
Некому! Некому было это сделать! Он специально все осмотрел, огляделся. Кому понадобилось сюда приходить и ни с того ни с сего начинать копаться — под деревом?
– Да ты посмотри повнимательнее, чудачка!
Гошка пробежался по округе.
– Смотрю и…
Это могла быть собака. Порылась, вытащила, хозяин повертел в руках да выбросил.
– Ты что, не видишь, он же точь-в точь похож на тот шарф, который ты мне подарила!
Но скрипки и след простыл.
В самом деле, можно было подумать, что бабуля Марианны, одержимая бесом творчества, теперь принялась за батик. Жизнь порой не скупится на уроки.
Снежкин расстроился. Он сам не понимал почему, но ему было обидно, что скрипку, добытую с таким трудом, украли.
Сандрина повязала шарфик мне на шею.
Лучше бы я ее Наташке отдал, — пробормотал Гошка, возвращаясь к блиндажу.
– Ты просто прелесть! Погоди, наберу Хьюберта, пусть за тобой заедет (очередная любимая шутка старичков, так они называют «Убер»).
Небо над головой заворчало. Грохнул гром. Закапали первые крупные капли дождя.
* * *
Около разрытой ямки прямо на земле сидел Валерка Гребешков и задумчиво перебирал длинными пальцами прошлогоднюю листву. За последние несколько часов он еще больше осунулся, под глазами появились темные круги, щеки ввалились, глаза стали тусклыми. Первым желанием Гошки было поскорее сбежать. Но Гребень выглядел скорее несчастным, чем воинственным, и Снежкин подошел ближе.
Вместо Хьюберта приехал Мамаду и высадил меня возле бюро регистрации, где я вместе с толпой других зрителей стала ждать, когда перед нами откроют двери. Стайка молоденьких девчонок, нисколько не стесняясь, потешалась надо мной. Я сообразила, что забыла и не сняла в такси Сандринин шарфик. Но теперь поздно: снять – значит признать их правоту, а я не собиралась капитулировать перед хамством. И я подняла голову повыше, решив, что пренебрежением к их насмешкам замаскирую свою неловкость и смущение. Да и вообще. Что известно желторотым дурочкам о нашей с Сандриной дружбе? И потом, я здесь по приглашению оператора из съемочной группы, а они, собственно, кто такие? Хвост собачий, как сказала бы Сандрина.
— Украли ее, — зачем-то сказал он, хотя Валерка его ни о чем не спрашивал.
Вдруг я услышала, что кто-то выкрикнул мою фамилию. Я удивилась и стала оглядываться, пытаясь понять, кто. Молодая худенькая женщина с растрепанными волосами, вытянув шею, энергично вызывала меня. Я подняла руку, как в школе. Она мне замахала, подзывая к себе. Я стала пробираться к ней сквозь толпу других ожидающих и прошла совсем рядом с нахальными девчонками. На этот раз они смотрели на меня совсем по-другому. Я подошла к девушке.
Гребешков с трудом повернул голову. В уголках губ и между бровей пролегли глубокие морщины. Гошка испугался — до того уставшим и постаревшим выглядел его сосед.
– Мне поручили, – сказала она, – найти вас и проводить на площадку в зал.
Дождь припустил сильнее.
– Кто поручил?
— Я не могу без нее, — прошептал Гребень, поднимая бледное лицо, залитое дождем. Он поднял руку к глазам, как будто отгонял невидимого призрака. — Музыка сидит в мозгах, — Валерка потер виски. — Мне необходимо играть.
– Не знаю. Вы у меня в VIP-списке, и я должна проследить, чтобы вы не стояли в очереди.
— Играй, — буркнул непонимающий Снежкин, ежась от холода — вместе с ливнем снова поднялся ветер. — У тебя, что, другой скрипки нет?
Она открыла передо мной дверь, а я не отказала себе в удовольствии обернуться и посмотреть на лица наглых соплюшек. Я даже им улыбнулась. Так-то. Я здесь VIP! И мне было приятно увидеть зависть на их чрезмерно накрашенных мордашках. Мы прошли по темным коридорам и оказались на съемочной площадке.
Гребешков тяжело вздохнул, отворачиваясь. Он дождя словно и не замечал.
Кроме нескольких человек, сидящих в зале на разных местах – тоже VIP, подумала я, – больше никого пока не было. Суетились осветители и еще какие-то технические работники. Но сцена, украшенная водопадом блесток и розовыми гирляндами в девчачьем стиле, была уже ярко освещена. Девушка увела меня за перегородку, усадила и сообщила, словно речь шла о необыкновенной привилегии:
– Сейчас с вами поработает визажист.
— Подумаешь, ерунда какая! — засуетился Гошка, чувствуя, как теряет уверенность в правильности того, что сделал. — Тебе без нее легче станет. А то вцепился, оторваться не мог. Отдохнешь, снова человеком станешь. Нашел чего жалеть! Это же деревяшка!
– Нет, спасибо, не надо.
От возмущения к Гребешкову вернулась его прежняя прыгучесть.
Мой ответ ее удивил. Она наклонилась ко мне и зашептала:
— Это Скрипка! — вскочил он. Из-под его ног брызнула земляная жижа. — Но тебе, дураку, это не понять!
– Когда мы снимаем публику, мы в первую очередь снимаем VIP-персон. Свет в студии очень яркий, и он может исказить ваше лицо, понимаете?
— Чего это сразу я дурак? — обиделся Снежкин. — Я, можно сказать, тебя спас, а ты орешь.
– Да, но я совсем не хочу, чтобы меня снимали.
— Я не просил меня спасать! — От гнева гребешковское лицо потемнело. — Меня не нужно было трогать!
Появилась визажистка со своими причиндалами.
«Подумаешь, — пожал плечами Гошка, отходя в сторону. — Не хотят помощи — как хотят. Им же хуже». Далеко Снежкин не ушел. Уже на втором шаге он резко повернул обратно.
— Погоди, — запоздало сообразил он. — Кто же мог взять скрипку, раз ты здесь сидишь?
– Ой, да вы не стесняйтесь, – защебетала моя сопровождающая. – Всем нравится сниматься в телепередаче. И не волнуйтесь, сейчас вам слегка наведут глянец, а потом немного попудрят, чтобы лицо не блестело.
— Разве она не у тебя? — изумленно поднял брови Валерка.
И, не дожидаясь моего согласия, подозвала визажистку, которая стояла наготове.
Сверкнула молния. Гошка машинально стал считать. После цифры пять шарахнул гром. «Близко», — подумал Гошка, втягивая голову в плечи.
– И еще вам придется снять шарфик, – сказала сопровождающая, хмуря брови. Она смотрела на меня так, словно пыталась понять, какого рода травму я получила в детстве, что решила намотать на себя такой ужас. – Он… слишком яркий для камер.
Сопровождающая ушла, и визажистка принялась за дело.
– Вы знаете, кто будет снимать эту передачу? – поинтересовалась я.
— Я ее здесь закопал. Вот, — ткнул Снежкин в свою помятую одежду, — в куртку завернул. Осторожно с ней обращался, между прочим!
– Нет, к сожалению, я ни с кем из технического персонала не знакома.
— В куртку? — Гребешков побледнел и вдруг с места кинулся бежать к выходу из школьного сада.
– А чему она будет посвящена?
— Стой, сумасшедший! — закричал ему вслед Гошка. — Ты куда?
– Не имею ни малейшего представления. Меня пригласили на один вечер, сказали, кому я должна сделать макияж и потом его снять. Я здесь не работаю. Но я поняла, что сюжет передачи засекречен. У телевизионщиков, вы же знаете, паранойя, их все пугает – журналисты, блогеры, слухи.
Вместе они, наверное, пробежали целый квартал, пока запыхавшийся Гребень не остановился. Повертевшись на месте, он тихо проскулил:
Как только визажистка закончила наводить глянец (если можно назвать глянцем сантиметр краски, который она наложила мне на лицо), двери открылись, и в зал впустили остальных зрителей. Девушка, которая меня сопровождала, быстренько всех рассадила, следуя весьма нехитрому правилу: тех, что посимпатичнее, на первые ряды поближе к сцене, остальных подальше. Меня тоже посадили поближе.
— Где же он?
— Кого ты опять ищешь? — всплеснул руками уже порядком уставший от беготни Снежкин. — И что за охота бегать под дождем?
— Дождь? — Казалось, Гребешков только что заметил льющуюся ему на голову воду. — При чем здесь дождь? Он подошел, спросил, видел ли я тебя. Я сказал, что видел, и сам к блиндажу отвел. Он вокруг походил, посмотрел, покопался в листве и куртку эту достал, — он ткнул в Гошку. — Я даже не видел, где он там копается. Смотрю, дверь открыта, я и пошел в блиндаж. Выхожу — никого нет, одна куртка висит.
На сцену вышел молодой человек и громко представился в микрофон. Попросил чувствовать себя желанными гостями и сплотиться, чтобы «поддавать огоньку». Объяснил, что будет общаться с нами жестами, и показал, о чем будет нас просить. Я поняла, что попала в большой детский сад, и еще поняла, что играть мне с ними совсем не интересно. После этого он попросил выключить мобильные. Я стала рыться в сумке, ища, куда положила свой, и почувствовала странную тяжесть в одном из карманов. Заглянула в него и обомлела. Там лежал пистолет, который так хотел подарить мне мой сосед. Я быстренько закрыла сумку и осторожно покосилась на окружающих: а вдруг они тоже его увидели? Как же этот параноик ухитрился сунуть его мне в сумку? Потом я вспомнила, как он разгуливал по моей квартире, рассуждая о всевозможных опасностях, а когда я стала говорить по телефону, отправился домой и просил не провожать, мол, сам прекрасно найдет выход. Так что возможность у него была. Я тяжело вздохнула. Мне теперь стало еще неспокойнее. А если бы на входе у меня проверили сумку, что бы со мной было? Меня бы точно заподозрили в намерении совершить террористический акт и вывели в сопровождении полицейских. А я еще любезничала с этим больным на голову старикашкой! Да с кем я, спрашивается, не любезничаю?! За это мне всегда и достается. Я решила, как только мне представится возможность, выкинуть эту черную штуку куда подальше.
— Это не тот ли мужик, что с Цветочницей ходит?
В зале погас свет, и операторы заняли свои места. Я видела, как поворачиваются камеры, и изо всех сил вытягивала шею, чтобы рассмотреть тех, кто стоит за ними. Операторов было, наверное, человек шесть, но рассмотреть их было практически невозможно: во-первых, из-за темноты, а во-вторых, из-за размера самих камер. Я пожалела, что не смогла увидеть Романа до начала передачи. Пожалела, но не огорчилась.
— Ну да, высокий, худой такой…
Кто-то за кулисами дал знак, что передача начинается. Разогреватель на сцене поднял руки – знак, что публика должна радостно кричать и аплодировать.
Удивиться странному совпадению ребята не успели. Дождь закончился так же неожиданно, как и начался.
Появился ведущий. Я его немного знала, потому что видела в нескольких программах, но имя вспомнить не смогла. Красивый такой молодой человек, стройный, худощавый, лет под тридцать. Он встал в середине сцены и заговорил:
Из-за угла дома неспешной походкой вышла Наташка. Все вокруг было мокрым. Одна она вышагивала, как королева, с зонтиком в руках. Увидев мальчишек вместе, Цветкова растерялась. Но быстро взяла себя в руки, надев на лицо приторную улыбку.
– Дамы и господа! Всем добрый вечер и добро пожаловать на передачу, которая станет событием в истории телевидения. Она называется «Сегодня, может быть»!
— Гуляешь? — зло прищурившись, спросил Гошка. После всего случившегося он был на стороне Гребня.
— А что, нельзя? — картинно повернулась Цветкова.
(Аплодисменты.)
— Ты сначала скрипку верни, а потом гулять будешь, — прикрикнул на нее Снежкин. Он весь промок, ветер пробирал до костей. Его колотил озноб, и от этого он становился еще злее.
— У тебя совсем с головой плохо? — возмутилась Наташка, забыв обо всех своих позах. — Какая скрипка? Это ты ее должен был взять, а не я!
— При чем здесь я, если ее твой знакомый стащил, — начал заводиться Гошка.
— Нет у меня знакомых, ворующих скрипки! — отрезала девчонка.
Я опять попыталась рассмотреть операторов, но безуспешно. Они передвигались в строгом порядке, каждый по своей зоне. Только две камеры постоянно находились в движении и снимали публику. Одна из них приблизилась ко мне, и я на секунду увидела оператора. Искреннее разочарование. Толстяк небольшого роста. Он мне совсем не понравился. Я попробовала встретиться с ним взглядом, чтобы понять, узнает ли он меня, но он был занят своей камерой, старался угодить режиссеру выигрышными планами. На двух громадных экранах, которые находились напротив нас, я увидела среди публики себя и внутренне улыбнулась, вообразив восторженный вскрик Сандрины, а потом Марианну, которая наклонилась к экрану, чтобы получше меня рассмотреть.
— Что? — Гошка еле сдержался, чтобы не накинуться на Цветочницу с кулаками. Если бы она была парнем… — Это ты про кого?
А здесь я видела еще множество разных дамочек, которые всеми силами стремились попасть в кадр.
Наташка поджала губы, поздно сообразив, что сказала что-то не то. Но поссориться им не дали. За их спинами раздался крик.
— Нет! Не надо!
Смертельно бледный Валерка глядел широко распахнутыми глазами в пустоту перед собой и медленно пятился.
– В последние дни все только и говорили об этой программе по одной-единственной причине: мы хранили ее тему в тайне. Почему? Через несколько секунд вы все поймете. Но поверьте, мы выполним обещание и предложим вам самое уникальное зрелище на телевидении.
— Уйдите, оставьте меня! Я не хочу! Не пойду! Гошка покрутил головой. Никого, кто мог бы заставить Гребня куда-то идти, рядом не было.
— Эй, очнись! — Снежкин встряхнул оцепеневшего Гребешкова.
В его руках Валерка как-то сразу обмяк и беззвучно повалился на землю.
(Бурные аплодисменты.)
— Что это с ним? — слишком уж равнодушно спросила Наташка.
— Не стой столбом! — заорал на нее Гошка. — Помоги!
Я поняла, что бессмысленно пытаться рассмотреть операторов во время передачи. В лучшем случае мне придется дождаться перерыва, когда в зале хотя бы на несколько минут зажгут свет, а в худшем – конца съемок.
Вдвоем они оттащили Гребня на травку под клен. Снежкин тряхнул ствол дерева. На Валерку обрушился ледяной душ. Гребень стал медленно приходить в себя.
— Значит, дело такое, — начал Гошка, поворачиваясь к Цветочнице. — Без скрипки Гребень коньки отбросит. Ко мне сейчас мужик приходил. Так и сказал: они теперь повязаны.
– Теперь я могу вам ее сообщить, хотя, я думаю, большинство из вас уже обо всем догадались, взглянув на наши чудесные декорации. Да, дорогие телезрители, сегодня вечером мы будем говорить… о любви!
— Ты же ее разбил, — глупо захлопала глазами Наташка.
— Снежкин поморщился — не любил он, когда его ловили на вранье.
Публика, которую подначивал разогреватель, стала кричать, кто с восторгом, а кто с удивлением: «Ах!», «Ура!», «Неужели?», а потом бешено аплодировать.
— Не разбил, а спрятал.
— Она у тебя была? — в голосе Цветковой появилась угроза.
– И для того, чтобы вы в полной мере оценили оригинальность нашей передачи «Сегодня, может быть», мы пригласим на сцену нашу первую героиню… Она здесь, среди нас, она сидит среди зрителей…
— Была, — вздохнул Гошка.
— А почему мне не отдал? — продолжала наступление Наташка. — Ты обещал!
Луч света заметался по залу, освещая лица то там, то здесь, а музыка, нагнетая атмосферу, загремела во всю мощь, так что под нами задрожали стулья.
— Не отдал — и все, — отрезал Снежкин, которому не понравилось, в какую сторону поворачивается разговор. — Закопал я ее, чтобы она больше никому жизнь не отравляла. А ее твой знакомый нашел. Ты сегодня была с ним.
Зрители тянули шеи, следя за блужданиями луча, смеясь, переглядываясь, надеясь, что именно их выберут играть в новую игру, которая, возможно, позволит им получить великолепный подарок.
— Дядя Витя? — Наташкино лицо выражало неподдельное удивление. — Зачем ему?..
Затем луч света замер, музыка зазвучала еще громче, и мы все попытались понять, кто же избранник. И я неожиданно поняла, что все лица повернулись в мою сторону, и луч света освещает ту часть публики, среди которой сижу и я. Я обернулась и увидела, что сидящие сзади зрители уставились на меня. Подняла глаза к экрану и увидела крупным планом свое лицо.
Но тут она осеклась. Ей вдруг пришло в голову, что дядя Витя сделал это для нее. Она же просила! А настоящий мужчина не может устоять перед просьбой женщины.
— Вспомнила, да? — по-своему понял Наташкино молчание Гошка. — А теперь дуй к нему и бери скрипку обратно. Ясно?
– Дорогие телезрители! Наша первая героиня… Алиса!
Цветочница уже встала, чтобы уйти, но вдруг остановилась, нахмурив брови.
— А чего это ты командуешь? — возмутилась она. — Что захочу, то и сделаю! Сам возись с этим хлюпиком, а мне некогда. У меня дела, — важно добавила она, взбив рукой свои пышные волосы.
(Аплодисменты, крики и… черная дыра.)
— Эй, стой! — Гошка вскочил, чтобы броситься следом за уходящей Наташкой и как следует врезать ей. Но вспомнил о сидящем на земле Валерке и остался. — У, грымза! — погрозил он ей вслед кулаком. — Я еще до тебя доберусь! — громко крикнул Снежкин, чтобы Цветкова услышала. Но Наташка пропустила его слова мимо ушей.
Тут Гошку больно схватили за руку.
Женщина, сидевшая рядом со мной, взяла меня за руку и крепко ее пожала.
— Ты видел, да? — Гребешков тянул его к себе, с тоской заглядывая в глаза. — Видел?
— Кого я только сегодня не видел, — мрачно буркнул Снежкин.
– Алиса потрясена, и это естественно. Она и не подозревала, что сегодня вечером станет звездой!
— Вот здесь, — Гребень махнул в сторону дорожки, где они только что стояли. — Женщина в белом. С косой. С собой звала. Велела идти прямо и не сворачивать.
— С чем? — округлил глаза Гошка.
Все глаза уставились на экран, где по-прежнему крупным планом была я, а я по-прежнему не могла понять, что происходит. Но у меня хватило соображения, что рот мне было бы лучше закрыть, чтобы не торчать с таким идиотским выражением. Я попробовала, но мускулы мне не повиновались.
— С косой. Железной.
Ведущий – я видела, как он шел по залу – вдруг оказался прямо возле меня.
— Смерть, что ли? — Впервые Снежкин подумал, что у Гребешкова не все дома, раз он начал такие глюки ловить.
— Сказала, что заберет меня, — кивнул головой Валерка.
– Итак, Алиса, вы удивлены и даже, я не побоюсь этого слова, шокированы, и я вас очень хорошо понимаю. Вы ведь ни о чем не подозревали? – сказал он и протянул мне микрофон.
— И давно ты видишь такой… — Гошка хотел сказать «бред», но решил не добивать и без того несчастного Гребня. — Такие видения?
— Как скрипка у меня появилась. С ней… с ней что-то не то. В ней словно какой-то человек сидит, играть заставляет. Стоит ее отложить, музыка начинает звучать в голове, без остановки, требует, чтобы ее снова начали играть. — Гребешков метнулся в сторону, готовый вот-вот разреветься.
Его слова доходили до меня, будто через толстый слой ваты, и я не могла понять, чего ему от меня надо.
— Ну ладно… — растерялся Гошка. — Теперь-то все кончилось. Нет скрипки.
Я посмотрела на него и сообразила, что своей немотой привожу его в замешательство.