Она тяжело дышала, и на лбу у нее выступил пот. В кои веки она нашла в себе силы проявить сдержанность и не быть высокомерной.

– Как мужчина с мужчиной, – говорит Алли.

— Я опоздала всего на несколько минут, — воскликнула она. — Не знаю, почему эта негодница ушла, не дождавшись меня.

Вышивать ей не хочется, но она понимает, почему иногда так нужно занять чем-то руки.

— Ты не можешь опаздывать, когда на твоем попечении должен быть Джек, — с серьезным видом сказал Джордж.

– Как мужчина с мужчиной. – Иголка взлетает над коленями тети Мэри. – Он мне нравится. Он был любезен с Фанни.

— Как будто ты не опаздывал? — обиделась она.

— Я никогда не оставлял его одного.

Пару недель назад случилось неприятное происшествие, когда клиент дяди Джеймса, выпив лишнего, проследовал за Фанни на лестницу для слуг и был с нею весьма неучтив.

— Мне трудно одной.

— А кто, кроме тебя, виноват в этом?

– Мне показалось, он не привык, чтобы ему прислуживали.

— Ты не прав, Джордж, — сказала Джеки.

— Мама, не вмешивайся, пожалуйста.

В ответ на не сказать чтобы завуалированные расспросы дяди Джеймса мистер Кавендиш сообщил им, что был еще ребенком, когда умер его отец. Мать более не выходила замуж, живет в Хэррогейте и дает уроки музыки. Как давно она не слышала своих северных гласных в чужих устах.

— Нет. Это мой дом и мой внук, и я не могу не вмешиваться.

— Я не могу смотреть на это сквозь пальцы, мама. Она поступила неправильно.

Тетя Мэри держит вышивание в вытянутой руке, присматривается к новому цвету. Ей бы пора уже носить очки.

— Если бы я все делала правильно, у меня не было бы тебя.

— Это к делу не относится.

– Ну как сказать. Вряд ли его мать дает много обедов, но с приборами он обращался вполне уверенно.

— Я просто говорю, что мы все ошибаемся и иногда все как-то образовывается. Так что перестань упрекать Верину. Ничего хорошего от этого не будет.

Неохотно Джордж согласился, что она права.

– Ох, тетя Мэри, тетя Мэри.

— Но что нам делать?

Она невинно на нее взглядывает:

— Извини, Джордж, но я просто не справляюсь, — сказала Верина и заплакала.

– Что такое?

— Сейчас, когда мы немного успокоились, — проговорила Джеки, — давайте поразмыслим. Эта ваша няня никуда не годится.

– А я-то думала, зачем все эти вилки для рыбы и ножницы для виноградин. А это вы его экзаменовали.

— Вы не представляете, как трудно сейчас найти няню, — пожаловалась Верина. — А для нас особенно трудно, в отличие от большинства людей. Все нанимают незаконных иммигрантов и платят им наличными, а политикам полагается брать на работу тех, у кого есть «зеленая карта», кто платит налоги, поэтому никто не идет к нам.

— Хорошо, не волнуйся, я не виню тебя, — сказала Джеки Верине. — Может быть, я смогу помочь.

– Я? Ничего подобного. Да, впрочем, он все равно бы выдержал экзамен. Но, знаешь, моя дорогая, неважно, чем будут заниматься твои дети и какой путь они для себя изберут, главное – научить их вести себя в приличном обществе, чтобы их устремлениям не было преград. Даже бабушка научила нас хорошим манерам, прежде чем отправить в трущобы. А Джордж еще очень мал, и, разумеется, я не хочу посылать его к мужланам. Тем более что он боготворит этого человека, это же ясно как белый день. Знаешь, я даже меньше тревожилась, пока они были маленькими, тогда я больше всего боялась, что они будут плохо есть или подхватят ветряную оспу.

Джордж и Верина посмотрели на Джеки.

Алли скрещивает ноги. Новые туфли натирают.

— Мне шестьдесят четыре года, — продолжала она. — Я скоро пойду на пенсию, и мне нужно будет что-то делать. Я готова быть у вас на подхвате. Если ваша няня вас подведет, привозите Джека сюда. Когда нужно, оставляйте его у меня ночевать.

– Ветряная оспа может быть очень опасной. У вас выросли крепкие и здоровые сыновья, тетя Мэри.

– Знаю, дорогая. Господь очень милостив ко мне, я этого не заслуживаю. Бедная твоя мама.

— Здорово! — воскликнул Джордж. — Для меня это выход из положения.

Дверь в столовую отворяется, но из коридора доносятся шаги только одного человека. На пороге появляется Джордж. Теперь он то и дело оказывается на пороге, думает Алли.

— Джеки, это было бы замечательно! — сказала Верина.

— Не благодарите меня, дорогие. Я — эгоистка. Так я буду чаще общаться с моим внуком.

– Ну что, они тебя отослали? – спрашивает тетя Мэри.

— Ты уверена, что для тебя это не будет обременительно, мама? — спросил Джордж.

Джеки презрительно хмыкнула.

Как же тетя Мэри сумела вырасти такой безмятежной? Ничего общего с мамой.

— Что для меня когда-нибудь было обременительно?

– Папа сказал, одной рюмки портвейна вполне достаточно, а теперь беги-беги. Тебе ведь понравился мистер Кавендиш, мама? И история о Годреви?

Джордж улыбнулся.

— Ничто и никогда.

– Прирожденным рассказчиком его не назовешь. – Тетя Мэри выуживает алую нить из корзинки, щелкает серебряными змейками-ножницами, слюнявит кончик, вдевает его в иголку. У Джорджа вытягивается лицо. – Поэтому-то и веришь всему, что он говорит. Милый мой, кажется, он очень приятный и любезный юноша. Пожалуй, он слишком охотно говорит о своем призвании, но в его возрасте это простительно.

Таким образом, вопрос был улажен.

Джордж прислоняется к дверному косяку:

– Теперь ты понимаешь, почему я хочу с ним работать?

Алый цвет медленно ползет по холсту.

– Милый мой мальчик. Конечно же, я понимаю, почему ты хочешь уехать на край света и строить башни на волнах. И я понимаю, почему энтузиазм мистера Кавендиша так заразителен. Но я также понимаю, почему твой папа говорит, что это твое новое увлечение должно пройти проверку временем, прежде чем мы переменим наши планы в отношении тебя.

– Но, мама…

– Я знаю. Тебе хочется все и сразу. Но тебе всего шестнадцать, милый, поэтому мы обязаны следить за тем, чтобы ты не предпринимал поспешных решений, о которых ты можешь пожалеть в будущем, когда все будет уже поздно поправить.

Джордж смотрит на Алли:

– Но вы ведь решили стать врачом, когда были еще младше меня, верно?

Огонь потрескивает, из камина выскакивает искорка. Да, решила. Или это решили за нее. Иголка тети Мэри замирает.

– Я решила, что буду учиться больше других девочек. И я решила посещать не только школьные занятия, но и дополнительные лекции. Но у меня не было твоих возможностей, Джордж. Когда мне было шестнадцать, мы не знали даже, смогу ли я получить диплом. – Она взглядывает на тетю Мэри – на тетю Мэри, которая все эти пять лет не только кормила ее и давала крышу над головой, но и нежно о ней заботилась, поэтому теперь Алли ее не предаст. – И не забывай, пожалуйста, обо всех мальчиках и мужчинах, которые об университете могут только с грустью мечтать. Ты богат, Джордж, и ты – мужчина. Мир принадлежит тебе. Так не разбрасывайся своими возможностями, словно бы у тебя их вовсе нет.

Тетя Мэри кивает, одарив Алли быстрой улыбкой, и снова склоняется над вышиванием. Впрочем, она и сказала правду, а если Джордж действительно нашел свое истинное призвание, никакие слова его кузины не отвратят его от выбранного дела и – если только он, конечно, в ближайшие несколько лет не женится – ничто не помешает ему после Кембриджа вновь заняться инженерным делом. И папа, и Обри начали заниматься искусством, как раз когда учились в университете. Дверь в столовую снова отворяется, двое мужчин выходят, вместе над чем-то смеясь. Хорошо.


Глава пятьдесят шестая


* * *



Слезы остывали на щеках Ребекки.

Мистер Кавендиш заходит к ним снова – однажды, когда Алли нет дома, и Джордж говорит, что они с дядей Джеймсом долго беседовали о том, как мистер Тернер изображает кораблекрушения, а потом еще раз, к чаю, когда Алли возвращается из больницы, куда она ушла накануне, в восемь часов вечера. Она идет домой под ленивым зимним закатным солнцем, на пламенеющем небе чернеют голые ветви платанов. Они с доктором Страттон потеряли пациентку в родильном отделении, она истекла кровью после долгих родов при тазовом предлежании. Ребенок, у которого, как выяснилось, есть еще трое братьев и сестер, пока что жив – теперь их всех, скорее всего, отправят в приют. Она ссутуливается, позволяет себе маленькую слабость – немного взмахивать руками при ходьбе, глотает холодный воздух всей грудью. Хорошие врачи могут забыть на время и о поражениях, и о победах. Она полчаса боролась за первый крик младенца, но теперь сомневается, что действовала в его лучших интересах.

Стоял октябрь, и пронизывающий холодный ветер с Северного моря обдувал Олсдорфское кладбище в Гамбурге. Это было одно из самых больших погребальных мест в мире — тысячи гектаров печали и скорби. Здесь находился памятник жертвам нацистских злодеяний, обнесенная стеной территория, где среди деревьев хоронили бойцов Сопротивления, и братская могила 38 тысяч гамбургских мужчин, женщин и детей, погибших во время десятидневной операции «Гоморра» — бомбардировок союзнической авиации летом 1943 года.

Когда она закрывает за собой входную дверь, из гостиной доносится его голос, и ей очень хочется сразу сбежать на кухню, выпросить чаю и тост у новой кухарки, которая как будто бы с почтением относится к ее работе, не то что прежние, видевшие в ней только бедную родственницу. Слов не разобрать, но мистер Кавендиш говорит быстро, энергично, совсем как папа с Обри говорили о картинах и декораторском деле. Как говорят о работе, которая спорится. Но вдруг она поднимается по лестнице, а не крадется к себе, наверх.

Для жертв Берлинской стены особого участка не было.

Он сидит на оттоманке у эркерного окна, рыжие волосы так и горят на фоне розового неба. Горизонтальные лучи цепляются за каждую капельку вьющегося над его чашкой дымка.

Он вскакивает с места, протягивает руку:

Ребекка наклонилась, собрала опавшие листья на могиле мужа и положила на землю одну розу.

– Мисс Моберли! Миссис Данн сказала, что вы в больнице.

Некоторое время она постояла, глядя на надгробный памятник.

Алли надеется, что ладони у него не влажные. Она терпеть не может рукопожатий.

Прошел год, как не стало Бернда. Он прожил 62 года, что было немало для человека с поврежденным позвоночником. Под конец ему отказали почки — обычная причина смерти в таких случаях.

– Я была в больнице. (Не влажные.) Задержалась на родах.

Ребекка вспоминала, как он жил. Его судьбу сломала стена и погубила травма, полученная при бегстве из Восточной Германии, тем не менее жил он хорошо. Он был хорошим школьным учителем, возможно даже выдающимся. Он не склонил голову перед тиранией восточногерманского коммунизма и вырвался на свободу. Его первая женитьба закончилась разводом, но он и Ребекка страстно любили друг друга в течение двадцати лет.

– Все окончилось благополучно?

Ей не нужно было приходить сюда и вспоминать его. Она думала о нем каждый день. Его смерть была невосполнимой утратой: она все время удивлялась, что его нет рядом. Оставшись одна в квартире, где они так долго жили вместе, она часто говорила с ним, рассказывала, как провела день, делилась новостями, сообщала, что происходило с ней, была ли она голодна, или чем-то обеспокоена, или устала. Она ничего не переделала в помещении, сохранив веревки и ручки, которые давали ему возможность передвигаться. Его кресло-каталка стояло рядом с кроватью, чтобы он мог сесть в него. Когда она мастурбировала, она представляла, что он лежит рядом, обнимает и целует ее.

– Нет. – Она садится. После ночной смены она обычно не ложится, дожидается ужина, но сегодня она слишком устала. Ей придется лечь и поспать. Тетя Мэри наливает ей чаю. – Говорят, женщины из рабочих классов рожают легко, что это, мол, только богатые подымают панику при родах, но это неправда. Никому не становится легче от плохого питания и тяжелого труда.

К счастью, работа увлекала ее и требовала напряжения сил. Теперь она была заместителем министра иностранных дел Западной Германии. Поскольку она говорила по-русски и жила в Восточной Германии, она специализировалась по Восточной Европе. У нее было мало свободного времени.

– Алли, – шепчет тетя Мэри.

Алли хмурится. У нее что, юбка в крови или воротничок сбился?

Прискорбно, что объединение Германии отодвинулось еще дальше назад. Непримиримый восточногерманский лидер Эрих Хонеккер казался непоколебимым. Людей продолжали убивать при попытке бежать в Западный Берлин. А в Советском Союзе смерть Андропова привела к власти еще одного семидесятилетнего лидера, Константина Черненко. От Берлина до Владивостока советская империя была болотом, в котором люди барахтались, часто тонули, но никогда не добивались успеха.

– Ой. Простите, мистер Кавендиш. Я слишком много времени провожу в больнице и забываю, о чем не пристало говорить в приличном обществе. Сегодня очень красивый закат, правда?

Ребекка спохватилась, что в своих рассуждениях далеко ушла от Бернда. Пора было возвращаться.

Он подается вперед:

— До свидания, любовь моя, — негромко сказала она и медленно отошла от могилы.

– Право, мисс Моберли, нам всем жилось бы несравненно лучше, если бы важные темы чаще считались приличными. Как по-вашему, роды в больнице проходят удачнее, чем дома?

Она плотнее закуталась в теплое пальто, обхватила себя руками и направилась к выходу. С чувством исполненного долга она села в машину и завела мотор. Она все еще ездила на универсале с подъемником для кресла-каталки. Пора было менять его на нормальную машину.

Она потягивает чай – согревающий, обжигающий – и взглядывает на тетю Мэри.

Она подрулила к своему дому. Перед ним красовался черный «мерседес S500», рядом с которым стоял шофер в фуражке. Ребекка приободрилась. Как она и ожидала, Валли поднялся в квартиру, открыв дверь своим ключом. Он сидел за кухонным столом и постукивал ногой в такт поп-музыке, доносившейся из включенного приемника. На столе лежал последний альбом «Плам Нелли», называющийся «Толкование снов».

– Говори уж, дорогая. У тебя просто очень допотопная тетка.

— Рад, что застал тебя, — сказал Валли. — Я еду в аэропорт. Лечу в Сан-Франциско.

– В случае с неимущими – разумеется. По крайней мере, у нас они могут отдохнуть, помыться. Иначе матери с младенцем с самого рождения придется делить постель с другими детьми. Еще, если это необходимо, мы можем подать прошение в Воспитательный дом[36], если понимаем, что в противном случае новорожденного ждет недолгое и неласковое будущее.

Он встал и поцеловал ее.

– Алли, ну будет тебе.

Она откидывается на спинку кресла.

Через два года ему должно было исполниться сорок лет, и он выглядел великолепно. Он продолжал курить, но не употреблял наркотики и спиртное. На нем была желтовато-коричневая кожаная куртка поверх синей рубашки из грубой хлопчатобумажной ткани. Девчонки должны но нему сходить с ума, подумала Ребекка. От утех с ними он не отказывался, но обзаводиться семьей не спешил.

– Тетя Мэри, я думаю, мистер Кавендиш знает, что детей находят не в капусте.

Когда она целовала его, она дотронулась до его руки и заметила, что кожа на куртке мягкая, как шелк. Вероятно, она стоила баснословно дорого. Ребекка сказала:

В его глазах плещется веселье.

— Но вы только что закончили свой альбом.

– Знаю, да. И еще, что дети не всегда рождаются, когда их ждут, или у тех, кто их ждет. Джордж рассказывал, что вы еще много помогали падшим женщинам, верно, мисс Моберли?

— Мы отправляемся в турне по Штатам. Три недели будем репетировать на ферме «Дейзи». Открывается турне в Филадельфии через месяц.

– Алли, что ты наговорила мальчишке?

— Передай привет ребятам.

— Обязательно.

Алли задумывается:

— Вы уже давно не устраивали гастролей.

— Уже три года. Поэтому так долго будем репетировать. Но концерты на стадионе — это самое оно. Не то что турне всех рок-звезд, когда двенадцать ансамблей исполняют по две-три песни каждый перед двумя тысячами человек в театре или гимнастическом зале. А тут собирается пятидесятитысячная масса людей.

– Почти ничего, тетя Мэри. Но он что-то услышал в школе, и в этом возрасте любопытство всегда берет верх. Я велела ему спросить дядю Джеймса. Этим занимается моя мать, мистер Кавендиш. Я и не пытаюсь сочетать медицину с другими делами. А что вы? Ваша работа ведь тоже не оставляет вам времени на благотворительность?

— Вы будете выступать в Европе?

– Ваша честь, это предварительные слушания по делу штат Джорджия против Лэрри Юджина Муди по обвинению в убийстве при отягчающих обстоятельствах. Я вызову лишь одного свидетеля.

– Вызывайте свидетеля.

– Не оставляет времени на то, чтобы заделаться филантропом. Но я стараюсь замечать окружающую меня нужду и также замечать то, что от моих замечаний никому лучше не становится и что сам я уже не могу свалить мое бездействие на мое же невежество.

— Да, но мы еще не знаем когда.

– Штат вызывает шерифа Дэна Кокса.

Они улыбаются друг другу.

Шериф поднялся, приблизился и был приведен к присяге.

— А в Германии?

Уилл прошептал Лэрри Муди:

– Алли, возьми сэндвич, – говорит тетя Мэри. – Я точно знаю, ты не обедала.

— Почти наверняка.

– Обвинение играет в прятки, вызывая только шерифа. Они не хотят, чтобы мы узнали сразу слишком многое.

— Дай мне знать.

— Обязательно. Я устрою для тебя бесплатный билет.

Элтон Хантер обратился к свидетелю:

Ребекка засмеялась. Поскольку она была сестрой Валли, к ней относились, как к члену королевской семьи, когда она поднималась за кулисы на концертах «Плам Нелли». Участники ансамбля часто рассказывали в интервью о своих выступлениях в Гамбурге много лет назад, как сестра Валли приготовила им хороший обед и они единственный раз досыта наелись. За это она прославилась в мире рок-н-ролла.

– Мистер Кокс, вы являетесь шерифом округа Мериуезер, не так ли?

— Желаю вам успеха, — сказала она.

Глава 9

«Пчела»

– Да.

— Ты как будто собираешься лететь в Будапешт?

Альфред Моберли, 1880

– И вы арестовали Лэрри Юджина Муди в прошлый четверг?

— Да, на конференцию на политическую тему.

Резьба, тисовое дерево, 6 × 2

– Да.

— Там будет кто-нибудь из восточных немцев?

– Что заставило вас просить об ордере на его арест?

— Да, а что?

Подписано АГМ, дата отсутствует

— Как ты думаешь, возьмется ли кто-то из них передать альбом Алисе?

Провенанс: семья Моберли, завещано галерее «Виктория» Алетейей Моберли Кавендиш в 1929 г.

Ребекка пожала плечами.

– У меня есть свидетель, который застал обвиняемого на месте преступления. Свидетель опознал обвиняемого при должным образом организованной проверке. Есть и вещественные свидетельства преступления, обнаруженные в принадлежащем Лэрри Муди фургоне... Я опрашивал обвиняемого, и я не удовлетворен его ответом о его местонахождении во время убийства.



— Не знаю. У меня не очень теплые отношения с восточногерманскими политиками. Они считают меня приспешницей капиталистов, а я убеждена, что они политиканы, которых никто не избирал и которые правят методами террора и держат людей в застенках.

Хантер вернулся на место. Поднялся Уилл.

Валли улыбнулся.

Это единственный достоверно атрибутированный пример работы по дереву авторства Моберли, этим ремеслом он занимался в начале своей карьеры, когда разрабатывал дизайн мебели, а в зрелом возрасте это стало для него чем-то вроде хобби. Пчела длиной с палец, достаточно большая, выточено все до малейших деталей, вполне возможно, что образцом ему послужили насекомые из коллекции Стрита. Пчела вырезана из тисового дерева – возможно, древесина взята у тиса, росшего на кладбище при церкви Святой Маргариты, известно, что он рухнул зимой 1879 года, – и чем ближе к жалу пчелы, тем чернее становятся кольца на древесине. Если глядеть через лупу, под щитком просматриваются инициалы АГМ; следует отдать дань точности и мастерству Моберли, которое не изменило ему даже в зрелом возрасте.

– Доброе утро, шериф. Видел ли ваш свидетель, как произошло преступление?

— Значит, точек соприкосновения между вами немного.

* * *

– Нет, сэр.

— Да. Но я попробую.

– Тогда как вы можете знать, что свидетель застал моего клиента на месте преступления? Шериф покраснел.

— Спасибо. — Он дал ей диск.

Оказывается, его легко перепутать с другим мужчиной. Он принадлежит к определенному типу – к определенному роду, – и пока она не увидит лица, ей подчас трудно понять: вот это поджарое тело, рыжие волосы и пружинистая походка – Том или не Том? Половина мужчин в Лондоне, в этой части Лондона, носят черные шляпы и пальто, держат в руках портфели. Он, как и всегда, приходит вовремя: перед омнибусом, в котором едет Том, расступаются толпы, шнурки распутываются сами собой, словоохотливые поставщики вспоминают о важных встречах. Если что-то перестает ладиться, говорит Том, – с ключами, с крышкой от шкатулки, где тетя Мэри держит вышивание, – на то всегда есть причина и его дело – отыскать эту причину, устранить неполадку, но чаще всего вещи ладят с Томом, и не только всякие машины и инструменты, которые откликаются на его мастерство, но и всякие будничные мелочи. Прачки не теряют его вещей, почта – его писем. Дорогая мисс Моберли, я хотел бы заглянуть к вам сегодня после обеда и подумал, что вам, возможно, захочется прогуляться по парку, раз уж, кажется, будет солнечно. Он очень серьезно относится к погоде. Она делает шаг назад, прячется за занавеской, как раз когда он, взбегая по ступенькам, вскидывает голову, прежде чем скрыться в портике. Когда раздается звонок, она замирает перед зеркалом, поправляет выбившиеся из шиньона прядки волос, разглаживает корсаж – обычные ритуальные прихорашивания; стоит ей сделать несколько шагов – и все будет по-старому.

– Я хочу уточнить, – медленно заявил он. – Мой свидетель наблюдал, как обвиняемый освобождался от тела своей жертвы. Полагаю, местом преступления был фургон, принадлежащий обвиняемому. Фургон мог быть передвинут после убийства.

Ребекка взглянула на фотографию на конверте четырех мужчин средних лет с длинными волосами и в синих джинсах. Пополневший распутный бас-гитарист Баз. Лысеющий, нетрадиционной сексуальной ориентации барабанщик Лy. Лидер группы Дейв с посеребренными сединой волосами. Признанные, успешные и богатые. Она помнила голодных парней, которые пришли сюда, в эту квартиру: худые, неряшливые, остроумные, полные надежд и чаяний.

– Ясно. Но ваш свидетель не видел, как мой клиент совершил убийство?

Он подставляет ей локоть, когда они переходят дорогу, где кэбы и повозки теснят первые в этом сезоне открытые экипажи. Неожиданно для самой себя она берет его под руку и также неожиданно совсем не возражает, когда он не опускает руку и в парке. С тех пор как она последний раз вспоминала о них, платаны покрылись листвой, густой бирюзовой зеленью, слишком сочной, акварель с таким не справится, а вокруг фонтанов в квадратном пруду утята поспешают за матерями.

– Нет, сэр.

Он прижимает ее руку к своему пальто.

— Вы пробили себе дорогу, — сказала она.

– Видел ли ваш свидетель лицо того человека, который освобождался от тела жертвы? Шериф покраснел еще больше.

– В прошлом году в это же время я изо всех сил старался, чтобы меня не унесло в Северное море. Наверное, и тогда здесь цвели тюльпаны.

– Не совсем. Но он уверен, что не ошибается.

— Да, — согласился Валли.

Она роется в памяти. Апрель. Пациенты с лихорадкой.

– Свидетель не видел лица преступника, но уверен, что это мой клиент. Ясно. Еще вопрос: вы утверждаете, шериф, что у вас имеются вещественные доказательства, обнаруженные в фургоне Муди. Подтверждены ли эти доказательства лабораторией криминалистики?

– А я даже и не знаю. Конечно же, я бывала днем на улице, но никаких воспоминаний об этом у меня не осталось.



– Признаны.

Он ничего не отвечает. Может быть, она слишком мрачно это сказала?

– Могу я получить копию доклада лаборатории?

– Вы строили маяк? – спрашивает она.

* * *

– Ну, у меня его еще нет. В телефонном сообщении из лаборатории сказано, что волокна, найденные на теле жертвы, произошли из фургона.

На солнце волосы у него кажутся еще ярче – цвета металла, какого нет в природе.

– Ну вот, шериф, текст сообщения не совсем такой, не правда ли? Думаю, там констатировано, что волокна такие же, какие обнаружены в фургоне?



– В тот раз разбирал. Странное там место. Отмель, и такие низины, что каналы меняются из года в год. Башня стояла там три сотни лет, наверное, была вехой и для тех, кто плыл по морю, и для тех, кто ехал посуху, потому что в тех краях поля ровнее водной глади. Двадцать лет тому назад, когда Ричард Пенвеник впервые получил заказ на строительство нового маяка, судоходный канал там был, но через два года после этого случился сильный шторм. Волна может сдвинуть даже самую высокую башню, но в этот раз сдвинулось не здание, а сама вода. Наутро после шторма от канала остался ручеек в песке, такой и мальчишка может перейти, не замочив коротких штанишек. Мы, конечно, ждали, вдруг стечение обстоятельств, укравшее у нас воду, так же ее и вернет, и обслуживали этот ненужный маяк восемнадцать лет, пока наконец мистер Пенвеник не отправил меня снять механизм и линзу.

– Да, сэр.

Ребенок в голубом платье и белом фартучке перебегает им дорогу, за ним бежит ребенок помладше – в матросском костюмчике, захлебываясь от смеха и чуть не падая с ног.

– Это означает, что волокна схожи или те же самые, а не то, что они исходят из одного источника. Я не прав?

– Мне всегда казалось, что береговая линия неподвижна. Как на карте. Но конечно же, это не так.

– Нет. И дело даже не в том, что движется сама земля и на южном побережье осыпаются скалы, не в зыбучих песках на востоке, а в вечных приливах и отливах. Скажу так: наша страна теряет и обретает несколько десятков квадратных миль песка и камня с каждым оборотом планеты.

– Полагаю, что правы.

В последний день Будапештской конференции для делегатов устроили экскурсию в винные погреба с дегустацией токайских вин. Погреба находились в восточном районе города Пеште и принадлежали государственной разливочной компании. Делегатам предложили различные сорта белых вин: сухие, крепленые, слабоалкогольный напиток «Токайская эссенция» и известное вино медленного брожения «Асу».

Она замедляет шаг, словно бы голова у нее пошла кругом от этого надмирного вида. Ей видится Земля, величественно вальсирующая сквозь свет и тьму, каждый массив суши сжимается и расширяется, будто дышит.

– Хорошо. Вот вы заявили, что вас не удовлетворил ответ обвиняемого о его местонахождении во время убийства. Правильно я вас понял?

– Но ваши маяки выстоят.

Он с улыбкой оборачивается к ней, чуть сдавливая ее руку.

Повсюду в мире государственным чиновникам редко удавалось устраивать интересные экскурсии, и Ребекка боялась, что это будет скучное мероприятие. Однако старинные погреба с арочными потолками и уложенными штабелями бутылками оставляли приятное впечатление, которое дополняли острые венгерские закуски: клецки, фаршированные грибы и колбаски.

– Правильно.

– Будем надеяться. Это моя работа, наша работа – сделать так, чтобы они выстояли. Но мы ведем непрерывную битву с морем и ветром, и не только на побережье, с помощью камней и извести, но и в конторе мистера Пенвеника в Фалмуте, с помощью физики и математики. Победа не всегда остается за нами. Мистер Пенвеник убеждает нас, что наши поражения столь же полезны для науки, как и наши успехи, но это стариковская философия. – Он хмурится, чуть расслабляет руку. – Не скажу, чтобы я научился любить свои ошибки.

Ребекка выбрала одного из восточногерманских делегатов и одарила его завлекающей улыбкой.

– В каком отношении вы не были удовлетворены?

Ей хочется стянуть перчатки, пощупать его твидовый локоть голыми руками.

— Наши немецкие вина лучше, не правда ли? — сказала она.

– То же самое говорят и о хирургии. Почти все, кто умер на операционном столе, избежали куда более медленного и болезненного конца. Но все равно – мы распоряжаемся жизнями. И вы тоже.

– Я ему не поверил.

Она кокетливо разговаривала с ним несколько минут, а потом задала вопрос:

И даже больше, чем она, ведь корабли перевозят сотни душ. Она снова видит волосы Мэй, подрагивающие на воде, будто водоросли. Волны, конечно же, вытащили шпильки у нее из волос.

– И это все? Никаких признаков или свидетельств, что он солгал – просто вы не поверили?

— У меня есть племянница в Восточном Берлине, и я хочу послать ей пластинку с поп-музыкой, боюсь, как бы ее не повредили при отправке почтой. Не смогли бы вы передать ее?

– У меня есть мой свидетель.

Он похлопывает ее по руке свободной рукой:

— Да, наверное, смог бы, — неуверенно ответил он.

– Вы хотите сказать, что предпочли поверить человеку, признавшему, что не видел лица моего клиента?

— Я дам ее вам завтра за завтраком. Вы очень добры.

– Да, сэр.

– Что-то мы слишком серьезны в такой солнечный день. Скажите, мисс Моберли, будут ли у вас летом каникулы? Станете ли вы праздновать получение диплома? Или вернетесь домой?

— Хорошо.

– У моего клиента было алиби, не так ли?

Коридор в родительском доме раззявливается, обдает ее холодным дыханием.

– Да, сэр. Он говорил, что находился у себя дома со – всей приятельницей.

У него был немного встревоженный вид, и Ребекка подумала, что он может просто отдать диск Штази, но попытка — не пытка.

– Я надеюсь получить работу и уеду туда, где она найдется. Женщинам по-прежнему непросто открыть частную практику, да и не каждая больница нас примет. Возможно, у нас будет вакансия. Я не горю желанием возвращаться к родителям.

– Это, видимо, мисс Чарлена Джойнер. Опрашивали вы ее?

– Да, сэр.

А вот Анни хочет этого, хочет и дальше жить со своей жизнерадостной семьей в их жизнерадостном доме. Стоит же Алли подумать о лете, об открывающемся перед нею будущем, и ей кажется, будто она – какой-то неоперившийся птенец. После определенного возраста почти у всех у них получается приземлиться. А вот снова взлететь удается уже далеко не всем. Она молчит.

Когда вино расслабило всех, к Ребекке подошел венгерский политик Фредерих Биро. Он был ее возраста и понравился ей. Специализировался он, как и она, в вопросах внешней политики.

– И она подтвердила алиби?

– Я вернусь в Корнуолл, – говорит он. – Мистер Пенвеник только что выиграл какой-то подряд в колониях. Подробностей он мне не сообщал, но хочет, чтобы я помог ему с чертежами. Я льщу себя надеждой… ему ведь уже шестьдесят пять. Его сын – железнодорожный инженер, и он не выказывает никакого интереса к маякам.

— Мне хотелось бы побольше узнать о вашей стране, — сказала она ему. — Как, в самом деле, живут люди?

– Да, сэр.

– О.

Он посмотрел на часы и сказал:

– Но вы не поверили и ей?

И тут все не будет как прежде. Не стоило ей так привязываться к его визитам, расцветившим ее зимние труды. Он и приходит-то, наверное, больше ради Джорджа.

— Мы недалеко от вашей гостиницы. — Он хорошо говорил по-немецки, как большинство образованных венгров. — Если вы не возражаете, я провожу вас.

– Не поверил.

– Но я пробуду здесь еще месяц. А значит, нам нужно не упустить ни одного весеннего дня, согласны?

Они взяли пальто и пошли пешком. Их путь лежал по набережной широкого и полноводного Дуная. На другом берегу огни средневекового города Буды романтически поднимались по склону холма с дворцом на вершине.

– Почему? Были свидетельства чего-то противоположного?

Их взгляды встречаются. Она краснеет и затем краснеет снова из-за этого своего стародевичьего румянца – румянца образованной женщины, которая понимала, на что идет, когда решила делать карьеру, не связывать себя никакими обязательствами, смотреть на мир только своими глазами.

— Коммунисты обещали процветание, и люди разочарованы, — рассказывал он на ходу. — Даже члены компартии недовольны правительством Кадара. — Ребекка догадалась, что ему легче говорить на улице, где их не могли подслушать.

– То, о чем я уже говорил.

* * *

— Какой же выход? — спросила она.

– Значит, вы и в этом предпочли верить своему свидетелю, а не мисс Джойнер, так обстоит дело?

– Доктор!

— Странное дело — все знают ответ. Нам нужно децентрализовать механизм принятия решений, ввести ограниченную рыночную систему и узаконить полулегальную «серую экономику», чтобы она могла развиваться.

– Да, сэр. – Шериф как будто забеспокоился.

У сестры Джонсон высокий, резкий голос.

– Шериф, произведено ли вскрытие тела потерпевшей?

— Кто стоит на пути этого? — Ей показалось, что она задает ему один вопрос за другим, как на заседании суда. — Извините меня, — сказала она. Вы не возражаете, что я допрашиваю вас?

– Да, сэр.

Доктор Страттон опускает иглу.

– Показало ли вскрытие, что она была изнасилована, прежде чем ее убили?

— Вовсе нет, — улыбнулся он. — Мне нравится, когда говорят без обиняков, это экономит время.

– Да, сэр.

– Простите, мы отлучимся ненадолго. Мисс Моберли?

– Тогда почему именно моего клиента обвиняют в изнасиловании?

— Мужчинам часто не нравится, когда с ними в такомтоне говорит женщина.

Алли протягивает пациентке марлевый тампон:

– Следует спросить обвинителя. Это не мое решение.

– Прижмите к руке и держите. Мы скоро вернемся, но если вы почувствуете себя нехорошо или что-то будет вас беспокоить, прошу вас, позвоните сестре, вот колокольчик.

– Очень хорошо. Может быть, теперь послушаем мисс Джойнер? Ваша честь, защита вызывает мисс Чарлену Джойнер.

— Я к ним не отношусь. Можно сказать, у меня слабость к настойчивым женщинам.

Женщина, которая так и не сказала ни слова, даже не объяснила, откуда у нее на руке явная ножевая рана, кивает, взгляд у нее затуманенный.