Первое воспоминание: по колонии идут экстрим-операторы.
Тебе еще не понятны эти слова, не известно, кто это такие; ты совсем маленький и воспринимаешь мир главным образом через запахи. Ребятня возится посреди улицы, мальчишки постарше затеяли какую-то игру, но ты еще и игры этой не разумеешь, ты просто сидишь, смотришь, чувствуешь, как пахнут разгоряченные тела, азарт и веселье. И вот в этот славный запах вплетается запах х’манков — молочный, безобидный, запах вкусного мяса, в которое хочется впиться зубами. Их ужасающее оружие, клацающее когтями по выщербленному дорожному покрытию, не пахнет ничем. Вообще. Поэтому ты не можешь понять, отчего все разбегаются, жмутся к стенам, почему от взрослых вместо благожелательного внимания веет страхом и задушенной злобой…
Все попрятались. А вы — не успели. Ты сидишь посреди двора вместе с совсем маленькой девочкой, которая еще не может сама встать.
Одна из х’манок останавливается рядом. Ее нукта нюхает вас и оскаливает клыки — каждый длиной в твою руку.
Это потом ты узнаешь, что х’манкам несвойственно вот так покачивать головой из стороны в сторону, вот так ходить, словно пронося за собой хвост, равный по длине собственному телу. Перед тобой не обычный х’манк, — это страшная тварь, экстрим-оператор, одно существо в двух телах. И они двигаются одинаково: маленькая слабая х’манка с огромным крепкобронным чудовищем.
Ты не боишься. Еще не умеешь.
Потом ты узнаешь, сколько сил взрослые кладут на то, чтобы дети воспитывались так же, как тысячу лет назад. Чтобы истинное положение дел открывалось только тогда, когда угрюмое знание уже не сломает молодых, а породит ярость в сердцах…
Тебе не понять, о чем говорят самые страшные враги человечества, глядя на вас.
А одна из х’манок сказала товарке:
— Смотри, вот враг и мать врагов.
— Брось, — со смехом ответила ей другая, — смотри, какие славные котята.
И эта другая х’манка погладила тебя по голове.
Ладошка х’манки нежная, как лепесток. Она вкусно пахла, ты с удовольствием нюхал ее. Х’манка ждала, не отнимала руку.
И крохотный враг лизнул её пальцы.
– То есть ты настолько баптистка, что не хочешь идти до конца? Или тебе просто нравится его контролировать?
Ты сделал это вовсе не из желания приласкаться. Ты пробовал на вкус, и тёрка на языке ободрала тонкую кожицу х’манки мало не до крови. Но зрелище так насмешило всех х’манок, что и эта простила глупого малыша.
– Да пошел ты.
– Уж извини, но это чушь какая-то. Если вы с ним даже не трахаетесь, тогда я вообще ничего не понимаю. Меньшее, что ты можешь сделать, – узнать что-то о себе.
Они ушли, веселясь.
Это потом ты узнал, что в тот раз они никого не убили.
Ее ненависть усилилась еще больше: теперь Клем казался ей воплощением зла. Его неприятие Бога, презрение к любым запретам погубили его душу. У Бекки так тряслись руки, что она едва не выронила телефонную трубку.
Я даже очнулась — от потрясения и страха.
– Это ты чушь городишь, – дрожа, проговорила она. – Считаешь себя умнее и лучше всех, но душа твоя мертва.
Их было трое. В скалах. Посреди пустыни. Конечно, они же намного выносливее людей… Они стояли, неподвижные, и смотрели.
– Душа! Еще одна сказка.
Мгновение назад их там не было. Аджи не почуяла их. Наверное, она тоже начала уставать… Она остановилась метров за двадцать от скал — и от них. Ужасающе опасная близость.
– Уж не знаю, что с тобой случилось, не знаю, что с тобой сделала твоя девушка, но я тебя не узнаю.
Вот теперь нам обеим точно конец. И страшный. Потому что мы не просто ненавистная х’манка и злобная нуктиха. Потому что я совершила ошибку, очень глупую, очень большую и страшную ошибку, непростительную, смертельную. Я не сняла ожерелье Экмена.
– Я всегда такой был.
У самого высокого из ррит не хватало клыка.
– Значит, это я изменилась. Наверное, я наконец повзрослела и поняла, что мы с тобой совершенно разные.
Левого.
– Не такие мы и разные.
Верхнего.
– Совершенно разные! Меня от тебя тошнит!
Аджи издала боевой клич. Я с муками пыталась думать. Когда Аджи бросится в битву, я прыгну с ее плеча назад… как же высоко! Нет, надо слезать сейчас. Но она же все равно не сможет защитить меня от троих сразу! Она готова драться, и она даже уставшая и голодная разорвет троих ррит, — но кто-нибудь из них успеет достать меня. Убежать?
Она швырнула трубку на рычаг. Потом сняла, положила на пол, чтобы Клем не дозвонился, и, не помня себя от ненависти, вышла из кухни. Пыталась заснуть, но от ненависти не смогла. Через два часа за ней заехал Таннер, и ей не хотелось смотреть на него, чтобы не осквернить его Клемом. В баптистской церкви она пела гимны и просидела всю проповедь с ненавистью в душе.
Ррит смотрели, не двигаясь с места. Точеные мускулистые фигуры, похожие на человеческие. Если не смотреть на жуткие морды, — словно изваяния древних мастеров. Проклятые статуи. Сильнее, выносливее, отважнее, умнее и благороднее человека. Побежденные. Как же они нас ненавидят.
Чего они ждут?!
И лишь в конце службы, во время последней молитвы, она вновь обратилась к Иисусу. Она представила лик Божий, Его бесконечно мудрый и печальный взор, и ее охватила жалость к брату. Ей никогда не понять, почему он решил поехать во Вьетнам, но именно этого он добивался, именно об этом всем говорил. И когда его план провалился, Клем, наверное, не только расстроился, но и растерялся. В Новом Орлеане ему плохо, друзьями он, скорее всего, не обзавелся, работает в забегаловке, постоянно звонит сестре, которая прежде всегда готова была его выслушать, наконец дозвонился – и она посылает его к черту. В своем грехе гордыни, оскорбленном самолюбии она набросилась на человека, который всю жизнь любил ее и берег. Он тоже на нее набросился, но лишь от растерянности и обиды.
В эту секунду нас настигла «крыса».
Вернувшись домой, она хотела было позвонить и извиниться перед Клемом, но когда пришла наверх и увидела его пустую комнату, в Бекки вновь вскипела злость. Слепая ненависть, усугубившаяся от его презрения ко всему, что ей дорого, заглушала прочие чувства. Клем сам набросился на нее, она только защищалась. Значит, извиняться первым должен он, а не она. Бекки до вечера (и еще несколько дней) ждала, что он позвонит. Выкажи он хоть тень раскаяния и уважения – главное, искренне, – и она, пожалуй, раскрылась бы с лучшей стороны. Но и Клема, как видно, обуяла гордыня.
Аджи развернулась к новоприбывшим. У меня мурашки побежали по коже. Нукте-то все равно, с какой стороны враг, чувство пространства работает лучше зрения, а хвостом можно ударить и назад. Вот я, между прочим, к ррит спиной. И мне от этого очень худо. Но спиной к людям еще хуже: у воинов пустыни могли сохраниться прежние понятия о чести, а у моих соплеменников их никогда не было.
Февраль сменился мартом, и Бекки была так счастлива, что постепенно забыла о ссоре с братом. Таннер написал организаторам десятка европейских фестивалей, послал им кассету с сольными записями, сделанными в подвале его дома, и газетными вырезками о “Нотах блюза”. Бекки помогала ему с письмом, переписала его, чтобы смотрелось убедительнее, и теперь оба предвкушали каждый свое: он ответ из Европы, она – из Лоуренса и Белойта. После исчерпывающего (в духе “Перекрестков”) обсуждения ее готовности отдаться ему они оба предвкушали еще и неделю вдвоем дома у Бекки.
Носом к нам, остромордая, с маленькими «ушами», машина как никогда напоминала настоящего помоечного зверя. Задняя дверь поднялась, будто «крыса» по-собачьи задрала лапу.
— Ну, здравствуйте, девочки, — нежно сказал Экмен.
Что бы ни думал Клем, она далеко не дура. И хотя она поделилась с братьями наследством (этот жест укрепил ее веру и согрел ей душу), у нее осталось достаточно денег на дорогой частный колледж, где студенты такие же целеустремленные, какой учила ее быть тетя Шерли. Бекки поддерживала устремления Таннера, а если ему удастся заключить договор со студией звукозаписи и отправиться на гастроли по Америке, она возьмет в колледже отпуск и поедет с ним. Но, походив вместе с ним на концерты, она поняла, что музыкантов с подобными устремлениями тьма тьмущая и даже у самых талантливых тьма конкурентов. Ей была неприятна мысль, что Таннер останется прозябать в Нью-Проспекте, в то время как она будет заводить знакомства в Висконсине: ничего хорошего их отношениям это не сулило. Но будущее готовило ей две равновеликие возможности: либо блеск музыкального мира, либо привилегии колледжа, – и она была очень счастлива.
Он снова изображал нездешнее величие. Он был во фреонном костюме, блистающем медицинской белизной, и походил на привидение. Шлем он широким жестом снял, показывая, что не боится фронтирского солнца.
В пятницу перед Пальмовым воскресеньем Бекки возвращалась из школы с бешено бьющимся сердцем. Начались пасхальные каникулы: час ее падения близок. Они с Таннером выбрали понедельник: в этот вечер все должно случиться. Ей хотелось приготовить ему на ужин что-нибудь особенное, европейское, возможно, сырное суфле, но, посоветовавшись с матерью (та хорошо готовила), Бекки остановилась на говядине по-бургундски. Бекки уже купила две длинные свечи на стол и отважилась взять в винной лавке бутылку красного “Мутон каде”. Чтобы вечер получился идеальным, одного секса мало.
Из машины выбрались еще четверо таких же, только пониже и в шлемах. Так, значит, еще один за рулем — и готов врубить резаки. Больше в маленькую «крысу» просто не влезет.
Она вернулась в дом, который освобождали для них с Таннером. Отец ушел в Первую реформатскую, собранная сумка Перри ждала у двери. О матери напоминала лишь записка, в которой та просила Бекки отвезти Перри в церковь. Наверху Джадсон укладывал чемодан для поездки в Диснейленд. Где Перри, не знал. Бекки вышла на кухню, из подвала донесся глухой лязг. Она открыла дверь подвала, вгляделась в полумрак.
Песчаник и соль неимоверно древнего моря, когда-то плескавшегося здесь. Скала, отделяющая «крысу» Экмена от ррит. Он их не видит. Он на них не смотрит и вообще чересчур расслаблен. Зато они его видят.
– Перри!
— Назад! — сказала я негромко, но с нажимом. — Аджи, назад!
Ответа не было. Бекки включила свет, спустилась по лестнице. Из дальнего угла подвала, где стоял отопительный котел, послышалось странное сопение и снова железный лязг.
Она мотнула тяжелой головой и отступила. Теперь воинов ррит от Экмена отгораживала только скала.
– Перри, ты готов?
Точно, видят. Вон как уставились. Мимика ррит мне непонятна, но что они о нем думают, я могу представить. Психология ррит не так уж сильно отличается от человеческой.
– Да, готов, неужели нельзя человеку побыть одному?
— Янина, ты солгала мне, — с холодным неудовольствием высшего существа изрек Экмен. — Как я вижу, ты прекрасно умеешь обращаться с самками. Но я тебя прощаю.
– Если ты хочешь, чтобы я отвезла тебя к церкви, тогда собирайся.
Ха!
Он неспешно вышел из-за котла.
«Вернись, я все прощу!»
– Готов.
— Ты уже поняла, что не выживешь, — почти любовно сказал он. — Ну, не упрямься.
– Что ты тут делал?
Ублюдок. Так он специально не отправился за нами в погоню сразу же. Наверняка следил через спутник. Ждал, когда я окажусь на грани гибели. На грани отчаяния. Умно, ничего не скажешь.
– Этот вопрос уместнее задать тебе. Ты же создание света. Так почему не сияешь в том мире, где обитаешь?
Но сейчас он не думает об опасности.
— Эй!
Он прошел мимо нее, поднялся по лестнице. Травкой от него не пахло, но Бекки подумала, что он, возможно, опять принимает наркотики. В Рождество ее даже тешила новизна их “дружбы”, но надолго ее не хватило. И с тех пор как Бекки добавила в свой график еще одну смену в “Роще”, чтобы подзаработать денег на Европу, они с Перри почти не общались.
Экмен развел руками, лучезарно улыбаясь.
Выбравшись из подвала, она увидела, что он волочет сумку в ванную.
— Девочки, мы же поладим!
– Что ты делаешь?
Не сомневаюсь. А дверь-то «крысиная» поднята, идиот. Смерть водителю.
– Будь так добра, сестрица, дай мне минутку побыть одному. Окажи мне такую любезность.
Привет, Экмен. Ты хотел, чтобы тебе снесли яйца? Готовься. Потому что ты не справишься с ррит без биопластика. Будь ты хоть трижды Лучший Самец Человечества.
Он запер за собой дверь.
Ррит молчали и не шевелились, как высеченные из песчаника. Надеюсь, они сообразят, что я хочу сказать.
– Слушай, ты какой-то странный, – сказала она через дверь. – У тебя все в порядке?
Я сняла ожерелье. Меня передернуло от прикосновения к нему, — рядом стояли ррит, и один из них был изувечен, и мне до жути реально представилось, как Экмен добывал свои страшные бусины.
Она слышала, как он засопел, как взвизгнула молния сумки.
Он заслуживает того, что я сейчас сделаю.
– Если ты опять принимаешь наркотики, – продолжала она, – так и скажи. Помнишь, что мы говорили: нельзя отворачиваться друг от друга. Я тебе не враг.
Ожерелье полетело в Экмена. Я почти попала. Он — ну, идиот же! — поднял его, послал мне воздушный поцелуй и, сложив втрое, надел бусы на запястье.
Признания не последовало. Позади нее, на кухне, зазвонил телефон.
Тогда я сняла одну из биопластиковых лент, велела ей принять псевдоживую форму и высоко подняла.
Бекки думала, это Джинни Кросс, но это оказался Гиг Бенедетти: он попросил позвать Бекки. Она и не знала, что у Гига есть ее номер.
Ррит одновременно повернули морды. Лента судорожно извивалась в моей руке. Высокий знает, — слишком хорошо знает, — что это такое. Когда до него дойдет, что х’манк вооружен только автоматом? Я медленно вернула ленту себе на плечи. Вроде, должны соображать быстро…
– Это Бекки.
Они ненавидят Экмена куда сильнее, чем я.
– Ха, я тебя не узнал. Как поживает наша красавица?
Их трое, людей вдвое больше, но человек без активированного резака или нукты-защитника для ррит…
– Хорошо поживает, спасибо.
– Есть минутка?
Правильно.
– Вообще-то было бы лучше, если бы вы перезвонили позже.
Мясо.
– Я вот чего звоню: Таннер сказал, что едет с тобой в Европу. Ты это знала? Знала и молчала?
Я, наверное, действительно нелюдь. Я смотрела, как ррит убивают моих соплеменников, смотрела с высоты плеча стоявшей на задних лапах Аджи, и спокойно любовалась этим. Аджи нервно стучала хвостом по земле. Ей хотелось, чтобы я сказала, на кого ей кидаться, но я не собиралась участвовать в драке. Я ждала, чтобы забрать из экменовской «крысы» обязательный запас воды.
У нее сжалось сердце. Получается, она предала их особое взаимопонимание.
Все-таки психология ррит отличается от человеческой. У них было нормальное оружие, я видела. Но воины не стали стрелять, взялись за метательные ножи. Ритуальные, насколько я понимаю.
Экмен может быть польщен. К нему проявили редкое уважение.
– Я говорил с ним сегодня утром, – продолжал Гиг. – Я тут жопу рву, договариваюсь о выступлениях в сети “Холидей инн” – и что же слышу? Что он бросает группу и едет с тобой в Данию!
Высокий, уже украшенный свежими костями, обернулся ко мне. Вряд ли он сказал мне что-то хорошее… а может, и хорошее. Судя по тому, что я знаю о ррит, по их понятиям я поступила благородно. Теперь унизительная отметина этого воина превратится в почетное боевое ранение.
– Ну… да.
А вот сотням других ррит не повезло.
– Ты хотя бы понимаешь, что с профессиональной точки зрения Европа – это помойка? Ты хотя бы догадываешься, почему эти датчане так обрадовались, что он собирается в этот Орхуй? Да потому что любой музыкант, у которого в голове есть хотя бы пара извилин, сечет, что это пустая трата времени! Я думал, мы с тобой на одной волне!
Я подумала, что победи ррит в войне — а они могли, они едва не победили — они бы тоже устраивали на Земле сафари. И украшали себя костями.
Он кричал, и Бекки хотелось попросить его не делать этого. Она не выносила, когда на нее кричали.
Так что все честно.
– Мы на одной волне, – ответила она. – Это же всего одно лето.
7
– Мне это нравится! Всего одно лето! А Квинси с Майком? Им что прикажешь делать, когда наши голубки улетят на медовый месяц? Сидеть сложа руки и ждать от вас открытки? У Таннера уйдет минимум четыре месяца на то, чтобы найти новых музыкантов и сыграться с ними. А там уже семьдесят третий, и никто про него не вспомнит. Как тебе такое? Я-то думал, ты умная.
Я вошла в ангар и без сил рухнула на диван. Вот не думала, что он покажется мне настолько родным.
– В Европе много фолк-музыкантов, – сухо ответила Бекки. Гиг фыркнул.
Все остальное я думала уже после того, как проснулась.
– Я еще понимаю, если бы речь шла о Лондоне – лейблы по-прежнему ищут там новые имена. Но на континенте? Шутишь? Назови хотя бы один хит из сорока лучших, который записали бы во Франции или Германии.
Хорошо, что деньги за помещение перечисляются с моего счета автоматически. Очень удачно, что хозяину на самом деле совершенно все равно, как используются ненужные ему площади. Как здорово, что я сняла не гараж в городе и не квартиру, а именно старый ангар. Он же очень просторный и находится на отшибе. Я раньше отгораживала кусок пространства щитами, а теперь Аджи как могла аккуратно смяла оставшиеся от прежних времен металлические конструкции и устроила себе гнездо. Места ей хватило с лишком.
– Дело не только в этом. А в том, чтобы найти новых слушателей.
Глядя на это, я улыбнулась, и внезапно меня пронзила жуткая тоска.
– Прекрасно тебя понимаю. И как это делается? Играешь в “Холидей инн” в Рокфорде, потом в Рок-Айленде. Один за другим охватываешь самые крупные из маленьких городов, работаешь на репутацию, а ребята, которые ищут новые имена, только того и ждут. Поверь мне, Бекки. Твоему парню выгоднее выступать у нас в Декейтере, чем в Париже. Один музыкант, которому я восемь месяцев назад устраивал концерты в Декейтере, только что подписал контракт с крупным лейблом. Я тебя не обманываю.
Я все-таки потеряла Аджи… Пусть он — она — жива и рядом. Все равно.
Аджи вытащил меня из смерти. Это последнее, что сделала его любовь. Теперь самка родит и выведет прайд, свою собственную семью. Наверное, она будет помнить меня, как Джеки помнила Кесуму. Но служить мне она не станет.
– Но ведь он может и там сыграть – в смысле, в “Холидей инн”. Вернется в лучшей форме, с новыми знакомствами.
Действительно, если вы женщина и отложили яйца, зачем вам маленькая бесшерстная обезьянка?
– Послушай, детка. Милая, послушай. Твой парень молодец. Да, я действительно подписал с ним контракт, в общем, из одолжения, потому что мне понравилась ты, но работаю я с ним не из одолжения. Он профессионал, знает, чего хочет, дамы его обожают, в общем, всем это выгодно. Но скажу тебе честно. Я не в восторге от его собственных песен, и слушатели тоже. Может, он станет писать лучше, время покажет, но пока таких, как он, миллион и еще один. Основное его преимущество – он молодой и красивый; правильно говорят: лейблы хотят молодых и красивых, как вампиры крови. Выпасть из жизни на год – последнее, что нужно твоему парню.
Что теперь будет? За три с лишним месяца наверняка пришло уже опоздавшее задание. Я не смогу его выполнить. Зачем я вообще, безоружная, официально казненная?
– Поняла, – очень слабым голосом ответила Бекки.
Я вздохнула и пошла на кухню. Есть хотелось зверски. Аджи, думаю, уже натрескалась какой-нибудь органики. Гнездо начала строить. С голоду бы не стала. А я не могу абы какую органику кушать. Кажется, были консервы… буду питаться консервами без хлеба. И кофе. Хоть кофе есть, и то хлеб.
– Я ему сказал: если он хочет, чтобы я и впредь представлял его интересы, пусть пошлет поездку в Европу туда, где ей и место. Он меня и слушать не стал, но тебя он послушает. Возьми дело в свои руки, попробуй настоять на своем. Обещаешь?
Приняв душ и переодевшись, я села за компьютер.
– Не знаю.
В моем почтовом ящике обнаружилась куча спама и просто бессмыслицы вроде уведомлений от муниципалитета и записок о пришедших открытках.
– Из вас двоих умная ты. Он сделает, как ты скажешь.
Я криво усмехнулась.
После обработки я узнала, какого рода задание должна была выполнить. В частности, оказалось, что агентом Центра на Фронтире является Александер М. Дарикки. Вот не ожидала от милейшего местера Санди.
Она повесила трубку, солнце по-прежнему било в окна, но Бекки казалось, что в кухне темно, точно освещало ее вовсе не солнце, а мечты о Европе. Ей было досадно, стыдно и обидно, жалко Таннера, еще жальче себя саму. Не обращая внимания на лепет Перри, она на автомате отвезла его к церкви и так же на автомате вернулась домой. Ей впервые так отчаянно не хотелось выходить на смену в “Рощу”.
Как бы это мне написать отчет, если я только что получила данные? Уведомление о принятии задания поступило в местную сеть и готовится к отправке на Землю с ближайшим сеансом галактической связи. А сеанс будет… — я глянула — через десять часов. Многовато. Тянуть время не собираюсь. Так что отчет они получат одновременно с уведомлением.
Проигнорировать совет Гига, рискуя, что он разорвет договор с Таннером, – верх эгоизма. Но Шерли перед смертью мечтала, как ее племянница отправится в большое путешествие по Европе, Бекки уже отдала девять тысяч долларов из своих денег, а альтернативы Европе наводили на нее тоску: либо провести еще одно лето с родителями и работать официанткой в “Роще”, либо в душную и влажную июльскую жару кочевать мимо кукурузных полей из одного унылого среднезападного городишки в другой. Она понимала, что такова жизнь музыканта, но мечты о том, как они поедут в Европу и помогут тем самым карьере Таннера, были слишком прекрасны, чтобы уступить натиску действительности. Она не находила в себе сил отказаться от них.
Интересно, что они на это скажут?
Отвозя утром Джадсона с матерью в аэропорт О’Хара, Бекки так и не придумала, как быть. Она рассчитывала в отсутствие родных наслаждаться свободой, но слова Гига о Таннере, перекликающиеся с тем, что сказал о нем Клем, отравили романтику предстоящей недели. Бекки смотрела, как Джадсон с чемоданчиком несется впереди матери, предвкушая, как они прилетят в город пальм и кинозвезд, и ей казалось, будто все ее бросили.
Вот веселье начнется.
Из аэропорта она отправилась прямиком в “Рощу”. Став директором Таннера, Гиг первым делом наложил вето на пятничные выступления в “Роще”, и Бекки понимала почему, поскольку с тех пор повидала места получше. Обстановка “Рощи” – стены и мебель землистых оттенков, деревья в кадках – была не модной, а старомодной, звук в зале паршивый, завсегдатаи – жмоты и никсонисты. К концу смены она так умоталась, что позвонила Таннеру домой и попросила его мать передать, что Бекки не поедет с ним на концерт в Уиннетку. Любопытно, что Таннер не перезвонил.
Ха! Не суетись Док Андерс, если подумать, — как бы я добралась до него?
Однако в воскресенье утром на дорожку у дома Бекки, как обычно перед церковной службой, заехал его фургон. Бекки, сама не зная почему, не только надела самое нарядное весеннее платье, но и накрасилась. Из зеркала в ванной на нее смотрело отнюдь не девичье лицо – может, так оно и было. Может, ей хотелось перенестись в будущее и оттуда взглянуть на себя настоящую.
И еще раз «ха!» Я думаю, что пять «смертных» заданий — достаточный повод, чтобы дорожить агентом. Я эффективна. Экономически выгодна.
Я буду жить.
Таннер тоже принарядился. В туманном утреннем свете он выглядел великолепно: костюм, купленный на похороны бабушки, густые блестящие волосы рассыпаны по плечам; при виде красавицы Бекки он заморгал. Что бы там ни было, она никогда не устанет им любоваться, и она – та самая женщина, чьи губы он целует. После поцелуя, расшевелившего нервы там же, где и обычно, стоящая перед Бекки дилемма показалась ей несущественной.
Это местер Санди когда-то написал картину «Человек-победитель», которая висит в холле Мраморного Дома. Мимо нее проходят члены Объединенного Совета по пути в зал заседаний.
– Я вот что думаю, – сказал Таннер, – ты не хочешь сходить в Первую реформатскую?
Он всегда предпочитал реалистическую манеру, но эта картина — более символ.
– Ты хочешь туда?
Палитра невелика: красный, желтый и черный. На фоне оранжево-алого света, скрадывающего все очертания — не то закат, не то пламя, — силуэт вооруженного мужчины на склоне холма. Оружие напоминает гипертрофированный автомат. Ничего подобного на вооружении войск человечества нет.
– Не знаю, Пальмовое воскресенье все-таки. Приятно побывать в родном месте.
Однажды какая-то не очень умная дама возмутилась тем, что человек-победитель — мужчина. На что Санди посоветовал ей присмотреться внимательней и сказать, хотела ли бы она видеть на картине женщину.
– Я с удовольствием. – Она снова поцеловала его. – Отличная мысль. Ты прекрасно придумал.
Действительно. Этого можно не заметить первым взглядом. Уйдешь от холста со странным ощущением, что смотрел, но не видел. И на выходе из здания, или на следующий день, или через месяц поймешь, наконец, что холм, который попирают ноги Победителя, на самом деле — черепа, черепа, черепа… груда костей на выжженной почве и зарево позади.
Ей было приятно, что он ясно высказал желание. И, если честно, приятно вернуться в Первую реформатскую в то воскресенье, когда там нет отца. Приятно видеть удивленные лица, когда они с Таннером вошли в церковь, приятно взять веточку пальмы из рук встречающих, Тома и Бетси Деверо, приятно сесть на скамью, на которой они сидели с Таннером, когда она впервые пришла на службу. Ей было странно вспомнить, что на той службе она представила, будто они с Таннером пара, странно почувствовать, что мечта о будущем, воплотившись, словно сделала время иллюзорным. Сидя рядом с Таннером и слушая слово Божье, которое дикция Дуайта Хефле приглушала, но не отменяла, Бекки гадала, в чем же смысл жизни. Ведь почти все в ней суета – и привилегии, и успех, и Европа, и красота. Избавься от суеты, встань перед Господом – что останется? Только любовь к ближнему, как к самому себе. Только поклонение Богу воскресенье за воскресеньем. Проживи хоть восемьдесят лет, все равно этого ничтожно мало: эти восемьдесят лет воскресений промелькнут, моргнуть не успеешь. Жизнь лишена длительности, спасение – лишь в глубине.
Все инопланетные делегации видят эту картину. Она неспроста там висит. Послы — не самые глупые представители своих рас.
Люди любят говорить о свободе, разуме, равноправии и цивилизованности. Но в глубине души прекрасно понимают, кто они такие.
Так и вышло. Почти в самом конце службы, когда Бекки и Таннер встали спеть “Славьте Бога” и она услышала, как звенит его тенор, услышала собственный дрожащий голос, старающийся попасть в ноты, в душе ее вновь зажглось золотое сияние. И в этот раз, без марева марихуаны, оно казалось еще ярче. В этот раз Бекки не нужно было заглядывать в себя, чтобы его увидеть. Она почувствовала, как сияние заполняет ее, распространяется за ее пределы – божественная благодать, простой ответ на ее вопрос, – и от восторга у Бекки перехватило горло. Ответ – в их Спасителе, Иисусе Христе.
И очень этим довольны.
Как ни искала, она не нашла ответа в других церквях. Она нашла его там же, где начинала. И это было особенно важно.
Часть вторая. Янина
Утро, в которое они с Таннером вышли, выслушав воркования матрон, любовавшихся на них со слезами умиления, выдалось самым теплым за всю весну. После пережитого восторга Бекки остро ощущала и ласковый ветерок, и аромат цветов и весенней земли, и пламенеющий кизил у здания банка, и пение невидимых птиц, и весенние желания своего тела. Сейчас они ничуть ее не смущали: ведь их разбудило явление Бога. Бекки чувствует их, потому что она – творение Божье.
– Давай пройдемся, – предложила она.
– В этих туфлях ты натрешь ноги.
– Так красиво, я пойду босиком.
Под тротуаром на Мейпл-авеню еще таилась зима – разительный контраст с теплым солнцем. Она и забыла, когда в последний раз ходила босой. Той восьмилетней девочке, которой она была, теперь восемнадцать, а когда-то будет и восемьдесят. Чувства-воспоминания о весне подтверждали откровение, явившееся ей в церкви: время – иллюзия.
1
– Это случилось снова, – сказала она Таннеру. – Что было на Рождество, случилось снова, когда мы пели “Славьте”. Я видела Бога.
Я сапожник без сапог.
– Ты… правда? Вот это да.
Я экстрим-оператор без нукты.
– Странно, что вчера все было совершенно иначе. Вчера я была мертва, сегодня я ожила. Вчера я понятия не имела, что делать, сегодня вижу ясно.
Через два часа уходит корабль. Центр по достоинству оценил мою эффективность. Оказывается, Экмен уже много лет назад был признан антисоциальным элементом и осужден. Мне не дали задания на его устранение, потому что попросту не считали это возможным. А теперь я получила хорошую премию сверх забросных выплат и устное уведомление: ставится вопрос о моей реабилитации под другим именем, и, соответственно, выдаче мне полноценного сертификата.
– Ты о чем?
Я не настолько наивна, чтобы надеяться. Они выразились так: «эффективный элемент персонала на заданиях особой категории». По-человечески это значит — высококлассный киллер на зарплате. Они ни за что не выпустят меня из-под колпака, хотя бы из соображений безопасности.
Она вкратце пересказала ему разговор с Гигом. Щадя чувства Таннера, умолчала о том, как Гиг о нем отозвался, но Таннер все равно разозлился. Бекки знала, что Лора частенько на него кричала, но Таннер на ее памяти разозлился один-единственный раз, когда из-за Квинси группа опоздала на концерт в Чикаго.
Но они выдадут мне новое оружие.
Аджи увезли с Фронтира раньше, на грузовозе. Она уже снесла яйца и легла на кладку. Чем дальше, тем она меньше со мной разговаривала. Я успела потрогать и рассмотреть колыбельки ее детей прежде, чем она начала на меня рычать. Яйца нукт красивые — розовые, полупрозрачные. К концу срока становится видно, как внутри спит малыш.
– Какого черта? Он звонил тебе домой? Тайком от меня?
Через две недели прилетела команда с Земли, какие-то незнакомые мне люди. С ними был мастер Михаль, моя первая любовь. Он сильно постарел и обрюзг, стал совсем седым. Я почти не разговаривала с эвакуаторами. Кажется, только поздоровалась, впустила и сразу ушла в сторону. Они понимали, что со мной, и не тратили времени зря. Сняли гнездо с пола — целиком, вместе с дремлющей Аджи. Крыша ангара раскрывалась, но ее все равно пришлось разобрать, снять створки, чтобы не побеспокоить самку, поднимая гнездо. Хозяин разрешил. Он был там и смотрел на меня сочувственно. Хотя и не знал, что произошло. У меня был убитый вид.
Много позже я подумала, что один из крупнейших «кемайловых» вполне мог и знать о случившемся. И подозревать, что надето у меня под одеждой.
– Так это не ты дал ему мой номер?
Я не собиралась сдавать биопластик. Обойдутся. Это мой трофей. За три месяца страданий и потерянного навеки друга — как бы дорого пластик ни стоил, он дешевле.
Когда Михаль стал беседовать с Аджи, в мастере пробудилось что-то прежнее, — задор, солнечная искра, которая светила всем. И я ощутила укол ревности.
– Я? Ему? Еще не хватало. Если ему есть о чем со мной поговорить, пусть со мной и говорит. Ты ему это сказала? Сказала, чтобы говорил со мной, а не с тобой?
Мне было очень тяжело.
– Я всего лишь взяла трубку.
Я положила вещи в каюту и вышла на космодром, чтобы в последний раз посмотреть на Фронтир. Попрощаться и поблагодарить. Ррит Кадара, беспощадная, хищная, и вдобавок жестоко оскорбленная людьми планета, но она разрешила мне выжить.
– Как же меня это достало. Он, конечно, агент хороший, но полный мудак. Он к тебе пристает с самого первого дня. Подумать только – позвонить тебе тайком от меня!
Несмотря ни на что — спасибо. И извини, хотя вряд ли ты сможешь. Постараюсь не возвращаться.
И вспышка Таннера, и его решительность обрадовали Бекки.
Пока я предавалась таким философским мыслям, ко мне подошел второй пилот. Я долго не могла понять, чего он хочет, пока не сообразила, что за мной приударяют.
– По-моему, он думал, – ответила она, – что это я подбила тебя поехать в Европу.
Бывает же такое… Из стройной я стала костлявой, кожа у меня на лице полосатая из-за биопластикового контура, который я носила в пустыне. Даже тональный крем не особо помогает. И глаза на неподвижном из-за дефекта лице красные.
– Я уже объяснил ему, зачем еду. И сказал, что, если его это не устраивает, я найду себе другого агента.
– Да, но дело вот в чем… Дело вот в чем. Может, нам не стоит ехать?
Что ж, хоть какое-то человеческое общение… Я невпопад ответила на пару комплиментов, постаралась улыбнуться и не напугать при этом кавалера своей атрофией. В конце концов, он посоветовал мне идти внутрь, потому что сейчас начинают тестировать генераторы, и удалился сам, очень довольный, что напал на настоящую глупую блондинку. Пообещал, что во время полета мы обязательно встретимся в кают-компании…
Он остановился как вкопанный.
А вдруг мне все-таки выдадут сертификат? Я еще могу родить.
– Ты не хочешь ехать?
Я проводила пилота взглядом и почему-то вспомнила про Экмена. Надо же, у нас было много общего. Голубоглазые блондины, приговоренные к эвтаназии. Лучший Самец Человечества вызывал у меня раздражение и гнев, но галантный пилот так безнадежно не тянет на призового самца…
– Нет, хочу, но… это все суета. Вчера я этого не понимала, а сейчас понимаю. Я хочу как лучше тебе, а не мне. А Гиг говорит, лучше не ехать.
Корабль ходил транзитом с Фронтира через DFG-99/6, Терру-2 и RTG-50/1 на Терру-без-номера. Обычными пассажирами на нем были коммерсанты. Агенты «кемайловых» — они даже не таились, их легко было узнать по неповторимому аромату. Хозяева грузовозов, торговавшие фруктами и овощами, которые выращивались на Терре-без-номера. Еще кто-то. Иногда туристы.
– Разумеется, говорит. Его же волнуют только деньги, а если я уеду в Европу, он не получит свою долю.
– А вдруг он прав? Вдруг это ошибка?
Раньше звездоплавание было пыткой. Даже медкомиссия требовалась. Некоторые пассажиры могли не выдержать перегрузок. Тесный и опасный челнок, который к тому же наносил жуткий вред окружающей среде, с натугой прорывался сквозь атмосферу к огромному космическому крейсеру. Эти крейсера строились прямо на орбите и стоили неимоверных денег. Когда-то, еще в школе, нас водили в Музей звездоплавания, там был пассажирский отсек такого корабля, после демонтажа спущенный на землю и оставленный для истории. Помню, мне там страшно стало. Живи я лет на семьдесят раньше, ни за что бы не полезла в космос. Да тогда и незачем было. Ничего интересного. Но летали, летали — даже на Луну и Марс когда-то летали туристы. Там сохранились брошенные корпуса отелей. И зачем, спрашивается, летать на безжизненные планеты?
– Он ни фига не знает о тамошней музыкальной сцене. Он так и сказал: “Я ни фига о ней не знаю”.
– Зато о здешней знает. И если ты хочешь контракт с лейблом, хочешь прославиться, может, стоит прислушаться к Гигу?
Гипертехнологичный корабль поднимается прямо с земли на таких же генераторах, что и у «крыс». А потом переходит в другие отношения с пространством. В «состояние мерцания». Помереть мне, если я хоть что-нибудь в нем понимаю. В школьном учебнике физики про это только научно-популярно. Мерцающему кораблю все равно, в какой среде перемещаться, хоть сквозь планету или звезду. Он некоторым образом не существует.
Таннер уставился на нее.
Но это еще можно представить, если поднатужиться. А вот почему у этих кораблей определенная скорость?
– Что он тебе наговорил?
Ладно, на то есть физики.
– То, что я тебе сказала.
Полет длился пять земных суток. Я могла позволить себе каюту VIP-класса, но взяла билет в двухместную. Лети я с Аджи, конечно, поселилась бы без лишнего соседа. А так… Я представила, насколько мне будет одиноко и плохо. Лучше уж стану молча злиться на безвинного человека, чем впаду в клиническую депрессию.
– Я думал, мы оба хотим поехать в Европу. Дело же не только в музыке… я думал, мы хотим побывать там вдвоем.
Но до Терры-2 никаких соседей у меня не было. Приходилось развлекаться встречами за ужином со вторым пилотом по имени Саймон. Ужас, до чего имя ему подходило. Если учесть, что оно всегда казалось мне дурацким. Чернявый Саймон оказался фетишистом, обожавшим светлые волосы. Все остальное его мало интересовало.
– Да, я этого хочу. Но… может, не этим летом?
– Бекки! Разве ты не хочешь быть со мной?
На Второй Терре, во время шестичасовой посадки, я вышла из корабля. Единственная планета угасающей красной звезды, она славится изумительной красотой. Даже обычные съемки завораживают, но они, по рассказам, только жалкое подобие, — эту Терру обязательно нужно увидеть глазами. Я надеялась немного развеяться. Может, сходить в кино, посидеть в кафе. И выкинуть, наконец, из памяти проклятую фронтирскую пустыню, сожравшую все, что у меня еще оставалось.
В его глазах стояли слезы. Увидев их, Бекки захотела быть с ним.
– Хочу, конечно. Я люблю тебя.
Я вышла на крышу здания порта, на смотровую площадку. Полдень только что миновал. Дул пронизывающий ветер. Я была легко одета, на Фронтире я привыкла к постоянной жаре. Здесь оказалось холодно. Я поежилась, и биопластик, лелеявший мое тело под одеждой, начал вырабатывать тепло.
– Тогда к черту Гига. Поехали в Европу.
Никакими словами не передать. Все говорят «розовая жемчужина в перламутре», это уже избито. Солнце Терры-2 действительно нужно увидеть своими глазами. Иначе не представишь. Минуту спустя я поняла, что стою как ребенок, с открытым ртом. Облака — синие, голубые, розовато-лиловые, сиреневые, полупрозрачные, быстрые, как шелковые платки…
– Но милый…
Я смотрела в новое небо, любуясь и замирая. И я вытянула руку, чтобы опереться о загривок Аджи, стоящего рядом со мной.
– Ошибка, не ошибка – какая разница? Я хочу быть с тобой и праздновать жизнь музыкой. Пока я с тобой… Бекки. Пока я с тобой, ошибок быть не может.
После этого мне расхотелось куда-либо идти.
На другой стороне улицы, во дворе, испещренном пучками зеленой травы, завели газонокосилку. Та кашлянула, с шумом извергла облако сизого дыма. Теплело с каждой минутой, до дома рукой подать. Увидев слезы в глазах Таннера, услышав, как он внезапно высказал ту самую мысль, которая пришла к ней в церкви – что главное в жизни любовь и поклонение Богу, – Бекки почувствовала, что тело ее сейчас взмоет в небо. Она взяла Таннера за руку, прижала его ладонь к своему бедру.
В каюте меня встретила соседка. Совсем юная и смешная.
– Идем ко мне.
И в парадной форме.
Он понял, что она имеет в виду.
Мы считали, что парадная форма существует для парадов и только. И что женщине не следует демонстрировать выправку. Меняются времена…
– Сейчас?
— Эльса, — представилась она. — А это Ирлихт. Ничего, что мы? Вы извините, что я взяла в двухместный, но у меня денег не хватило, а в четырехместный вообще брать нельзя, там тесно очень.
– Да, сейчас. Я готова как никогда.
Ей было не меньше восемнадцати, но она показалась мне совсем ребенком. Может, из-за манеры речи. Точно горох сыпался.
– У меня репетиция в половину второго.
Ирлихт, имея глубокомысленный вид, смотрел в окно и успел напустить в задумчивости целую лужу слюней. Бедная Эльса, стюардессы ее убьют. Конечно, это было не окно совсем, а просто телещит, на котором медленно плыло звездное небо. Для разрядки пассажирских нервов. Комната без окон многих людей вгоняет в стресс. Удивительно — знаешь, что иллюзия, а все равно действует…
– Ты же солист, – ответила Бекки. – Позвони и отмени.
— Конечно, Эльса, ничего. Я сама экстрим-оператор, — я старалась говорить ласково. У меня сорвался голос. Я столько раз за последнее время обдумывала эту фразу, и так давно не произносила вслух…
— Вы? — она хлопнула глазами и оглядела комнату, не забыв про потолок. Попыталась выглянуть в коридор через мое плечо. Правильно, девочка… вот только нет его здесь.
В начале сентября в Риме, в квартире, где они ночевали, они познакомились с парочкой из Германии, парнем и девушкой, двадцати с небольшим, направлявшейся на ферму в Тоскане, которая принадлежала отцу девушки, и Бекки ухватилась за приглашение поехать с ними, хотя формально немцы пригласили Таннера, а не ее, когда услышали, как он играет. Как Бекки ни напрашивалась на приглашение, как ни притворялась, что всю жизнь мечтала побывать в Тоскане, как непритворно ни восторгалась рассказами о ферме, парочка ничего этого не заметила, и в этом заключалась ирония судьбы, потому что Таннеру интереснее были люди, а не места, и Рим не вызывал у него раздражения. Это Бекки не терпелось уехать. В Риме стоял удушливый зной, в квартире, где они ночевали, просторной и удачно расположенной, окнами на Камподеи-Фьори, почти не было мебели – комната за комнатой с белесым от солнца паркетом, но ни стола, ни стула. Бекки с Таннером спали в углу комнаты, некогда явно служившей бальным залом, возле открытого окна, в которое доносилась вонь гнилых овощей. В противоположном углу разместилась неприветливая юная пара, видимо, откуда-то из-за железного занавеса, расхаживавшая нагишом и шумно совокуплявшаяся на единственном в комнате предмете мебели, золоченой кушетке длиною в двенадцать футов. Гостеприимством Эдоардо, эльфообразного итальянца в обтягивающих белых брюках и мокасинах на босу ногу, пользовалось полдюжины других длинноволосых путешественников; сам Эдоардо занимал две комнаты за кухней, обставленные как положено. Бекки и Таннер познакомились с Эдоардо в переулке: Таннер пел и играл, Бекки сидела на тротуаре, писала в дорожном дневнике. Эдоардо бросил в гитарный чехол Таннера банкноту в пять тысяч лир и пригласил их переночевать; их не пришлось долго упрашивать. Накануне вечером под подушкой в своем крохотном гостиничном номере у вокзала они обнаружили скомканную салфетку с засохшими выделениями, которой утром там не было.
— А где? — по-детски непосредственно спросила она.
Фестиваль фолк-музыки в Риме проходил в последние дни августа, организаторы отклонили заявку Таннера на участие, однако сказали, что порой в последний момент появляется время для выступления. Ухватившись за эту надежду (и еще потому, что тетя Шерли особенно любила Рим, и потому что их европейские железнодорожные проездные вот-вот закончатся), они четыре дня назад приехали из Гейдельберга в Рим. В Гейдельберге, где Таннер выступал как официально приглашенный музыкант, правда, в одиннадцать утра и перед неблагодарной публикой, они питались бесплатно, спали в застеленных чистым бельем немецких кроватях и не обналичили ни один из дорожных чеков.
Я замялась.
В Риме они пробавлялись tavola calda
[69] и с трудом решались купить мороженое. Их окружали тысячи достопримечательностей, но единственное безопасное место для Бекки, пока Таннер играл на улице, было или возле него, или в раскаленной квартире без мебели: итальянцы не давали Бекки прохода. Эдо-ардо разрешил им оставаться у него сколько угодно, но спали они на паркете, на спальных мешках. И жизнь на ферме в Тоскане в компании двух уважающих чужую личную жизнь немцев показалась мечтой. Римский зной вымотал Бекки всю душу, сыграть на фестивале Таннеру так и не удалось, а до концерта под открытым небом в Париже, куда они намеревались добираться автостопом, нужно было как-то убить неделю: на концерте, о котором люди говорили все лето, должны были выступать The Who и Кантри Джо Макдональд. Еще у Бекки была задержка. Всего несколько дней, но у нее кончился гель (которым она не очень-то пользовалась, считая избыточным, а потому и не пополнила запас), и она боялась, что дело серьезнее, чем она полагала.
Ей не понадобился ответ. Она села на кровать, глядя расширенными глазами. Ирлихт подошел, понюхал меня с уважением, а потом что-то тихо сказал и осторожно ткнулся мордой мне в живот. И я машинально запустила руки под его нижнюю челюсть.
Ночной перелет из Чикаго в Амстердам, холодные датские ливни, теплый прием, который Таннеру оказали в Орхусе, теперь превратились в воспоминания столь далекие, точно все это происходило с кем-то другим. Судя по галочкам в ее дневнике, они с Таннером три раза занимались любовью в Орхусе и еще сорок шесть раз после. Каждый день, любовалась ли она подсолнухами Ван Гога или тусовалась с американскими музыкантами, участвовала ли в пикнике на зеленых альпийских склонах или досадовала на душ, заливавший пол, поскольку в ванной не было ни порожка, ни занавески, она снова и снова радовалась, что очутилась в Европе, но каждую ночь ее охватывала горечь, от которой ее спасали только любовь и близость с Таннером.
Оказывается, я все это уже успела забыть… Насколько нукты красивы и грациозны. Какова на ощупь непробиваемая шкура. Их дивную, дикую, хищную, инопланетную пластику. Ирлихт даже позволил мне приподнять его верхнюю губу и провести пальцем по влажным зубам.
Доброта, с которой Таннер относился не только к ней, а вообще ко всем встречным, казалась Бекки чудом. Даже когда она во время менструации срывалась на него, он не обижался. Когда они бежали на поезд, а тот ушел у них из-под носа, Таннер лишь пожал плечами и сказал: не судьба. Когда Бекки в Утрехте подхватила желудочный грипп и умоляла Таннера идти без нее на главный концерт, он не только отказался ее оставить, но и сказал, что любит ее любую, даже когда она блюет. И когда Бекки ловила себя на том, что ей хочется, чтобы Таннер был решительнее, ей достаточно было вспомнить его простодушное любопытство, его готовность удивляться, его искренние похвалы певцам, которым удалось добиться большего, вспомнить, как Таннер недоуменно покачивал головой, если кто-то вел себя как мудак, как изящно он присоединялся к импровизации – как сперва ненавязчиво повторял за другими, наблюдал за прочими музыкантами, а потом, в нужный момент, вступал с сольной партией и оттягивался по полной, демонстрируя высшее музыкальное мастерство, и если его спрашивали, всегда охотно объяснял, как играть тот или иной трудный пассаж. Задние страницы ее дневника полнились адресами европейцев, которые надеялись снова увидеть Таннера и звали их с Бекки в гости. В европейской музыкальной тусовке было принято поддерживать друг друга: здесь им помогли бы, даже если бы у них кончились дорожные чеки. И хотя Бекки не нравился Рим с его жарой и засранцами на мопедах, и хотя Таннеру в Штатах придется начинать с нуля, домой она не спешила.
— Вы… не плачьте, — шепотом сказала Эльса.
…Она собиралась навестить родственников перед началом нового учебного года. Она летела на Терру-без-номера с Земли. Это самый оживленный маршрут, без пересадок, но Эльса решила повидать еще какие-нибудь планеты. Она впервые покинула Землю. Заказала два билета — первый с Земли на Терру-2, привлеченная рассказами о волшебной красоте здешней природы, а второй — транзитным кораблем на Терру-без-номера. Конечно, все билеты были дешевыми, но — насколько возможно. Компания четырехметрового псевдоящера не позволяла селиться в многоместных каютах.
Семья от нее отказалась – за исключением разве что Джадсона, который слишком мал, а значит, не в счет. Клем не общался с ней после февральской ссоры, Перри четыре месяца провалялся в психушке (это стоило бешеных денег), а родители сделали все, чтобы изгадить ей жизнь. Мало того, что отец отобрал у нее деньги и даже не извинился, так еще мать, вместо того чтобы принять сторону Бекки или хотя бы посочувствовать ей, уступила ему безропотно. Никогда еще родители не объединялись против нее и так не липли друг к другу. После Пасхи вернулись из Альбукерке как новобрачные – легкие шлепки, влажные поцелуи, сюсюканье, отец строит матери глазки, мать на него не надышится, слушается во всем. И так же противна ей была их новая набожность. Теперь отец каждую трапезу начинал с длинной молитвы, мать вторила ему дрожащими аминями. Бекки и сама верующая, но не додумалась бы навязывать свою веру людям, которые хотят есть. Она и сама грешит прилюдными поцелуями, но у нее есть веское оправдание: она не мать взрослых детей.
Соседка Эльсы на корабле с Земли устроила отвратительный скандал, увидав их. Эльсу едва не выгнали. К счастью, на корабле обнаружилось пустое хозяйственное помещение, и Ирлихта заперли там. Ему было очень плохо и обидно, а Эльса втихую ревела в подушку, ненавидя весь космос вообще.
И вновь, как после получения наследства, ее вызвали в отцов кабинет. Поднимаясь на третий этаж, Бекки чувствовала запах сигарет (мать вернулась на законное ложе, но курить не бросила). Стол отца был завален счетами и юридическими документами. Отец все поглядывал на них, все перекладывал их с места на место, рассказывая Бекки о финансовых трудностях, а мать смотрела на него с одобрением. Суть заключалась в том, что он хотел “позаимствовать” деньги, которые Бекки отложила на колледж, и возместить навахо ущерб за сожженный Перри сарай.
– Вот пусть Перри и платит, – сказала Бекки.
Мое имя она спросила только после того, как все это выпалила. Спохватилась… Странно, но болтливость Эльсы совсем меня не раздражала. Может, потому, что рядом молчаливо присутствовал Ирлихт.
– К сожалению, на его счету не осталось денег.
— Янина, — ответила я. — Эльса, называй меня на «ты». Экстрим-операторы не говорят друг другу «вы», никогда.
– Я о тех деньгах, которые я дала.