— Что же они там делали? — спросил Гордеев. — Ходили к кому-то в гости?
– Но я хотел остепениться! – почти кричал он. – Я хотел дом, семью. Все, что есть у других.
– Но не все ведь зависит от того, чего хотите вы, дорогой. – Он напомнил ей тех маленьких детей, которые иногда падают на пол в супермаркете, бьются и орут, потому что мама не покупает им мороженое. – И мне нужно поговорить с вами кое о чем поважнее вашей любовной истории. Пейте кофе и возьмите себя в руки. Мне нужны ответы на вопросы, и я не могу просидеть с вами весь день.
Татьяна замялась.
Она опустилась на диван в гостиной и ждала, когда он присоединится.
— Я не знаю. Олег всегда говорил, что они ходят куда-то пить пиво и обсуждать мужские дела.
Позже, когда беседа закончилась и она поднялась, чтобы уходить, он сказал:
– Знаете, я очень любил Фрейю. Я думал не только о себе.
— Куда именно? Он упоминал название заведения или, может быть, адрес? Или ориентир какой-нибудь, например, магазин, остановку троллейбуса или автобуса?
«А Мэтти Джонс очень любила тебя. Но, вместо того чтобы напиваться всю ночь дешевой водкой, она убила своего ребенка». Вера посмотрела на него и промолчала. Может, в конечном счете, это и не его вина.
Она покачала головой, потом задумалась.
Когда Вера приехала к бизнес-парку, Чарли все еще был на парковке. Вера просочилась в его машину на пассажирское сиденье. Холли и Джо уже сидели сзади. Территория была симпатичная и ухоженная, парковка для посетителей укрыта от обитателей офисных зданий деревьями и кустами.
— Ориентир… пожалуй, нет, но Олег рассказывал про один дом, дескать, нагнали технику, сделали вид, что будут сносить или перестраивать, месяцы идут, а все стоит, как стояло, и дом, и техника, никакие работы не ведутся. И Олег тогда сказал, что вот, мол, дом уже скоро год как расселили, простоял пустой десять месяцев и теперь еще столько же простоит с техникой, потому что порядка нет, бесхозяйственность и показуха. Раз он знает, сколько месяцев прошло после расселения, значит, бывал там не один раз.
– Вон там машина Конни. – Чарли указал на дальний угол в тени. – Я чуть ее не проглядел.
От него воняло не так ужасно, как от Моргана, но близко к тому. Похоже, он не брился несколько дней, и в пепельнице была горка бычков.
Похоже, Татьяна Муляр всю ночь готовилась к этому разговору, вспоминала подробности, обдумывала их, делала выводы.
– Элиот приехал?
Гордеев в очередной раз бросил короткий, совсем незаметный взгляд на капитана Носилевича. «Хороший я ученик, — мысленно похвалил себя Виктор, — не утратил способность перенимать чужой опыт».
– Ну, я его не знаю, но машина, которую ты описала, приехала в половине девятого, припарковалась на зарезервированном месте рядом со входом, и высокий седой джентльмен зашел в здание.
— Как вы думаете, почему ваш муж скрыл от нас эту информацию? Он же умный человек, должен был понимать, что мы задаем свои вопросы не просто так. Тем более это касается вашей дочери, которую мы ищем. В такой ситуации скрывать что-то от милиции или лгать — настоящая глупость или даже грех.
– Значит, это он. – Вера посмотрела на часы. Было начало десятого. – Джо, ты пойдешь со мной. Холли, останься здесь и немедленно вызывай криминалистов. Чарли, поезжай домой и прими душ.
Он начал спорить.
На скулах женщины проступили красноватые пятна.
– Ты тут герой, – сказала она. – И мы этого не забудем. В душ, бриться, часок поспать – и можешь возвращаться. Ничего важного ты не пропустишь. Мы будем держать тебя в курсе.
– А чем занимаются «Фенмен энд Брайт»? – спросил Эшворт.
— Я думаю, что он мне изменяет, — выдавила она. — Он не с Буслаевым встречается, а с другой женщиной.
Она быстро шла к офисному зданию, и Джо едва поспевал за ней, так что вопрос прозвучал немного отрывисто.
— Вы у него спрашивали об этом?
– Устанавливают телефоны и интернет, в основном в развивающихся странах. Поэтому Кристофер Элиот так часто в разъездах.
— Да.
Она поискала информацию о компании в сети после того, как встретилась с Элиотом в их белом доме.
— И что он ответил? Как объяснил свою ложь? Признался в измене? Или дал какие-то другие объяснения?
– Думаете, он связан с исчезновением Конни?
– Этого я не узнаю, пока не спрошу, – ответила Вера.
— Он… Олег сказал, что я все выдумываю и что он встречался с Валентином.
Они прошли через распашную дверь к ресепшену. За стойкой сидели две лощеные женщины, обсуждали наводнение и явно наслаждались чужой драмой.
— То есть не отрицал, что действительно в указанные дни и часы находился не на работе в районе Ленинского проспекта, а именно в районе Проспекта Мира?
– Видела местные новости по телевизору? Как смыло ту машину? Кое-где даже электричество отключилось.
С каждой стороны стойки в больших кадках стояли цветы, у них тоже был лоснящийся вид.
— Не отрицал. Он сказал, что не хотел упоминать Валю… Валентина, потому что у него судимость. Правда, всего лишь за тунеядство, ничего такого страшного он не сделал, просто не работал дольше трех месяцев. Но все равно…
– Я могу вам помочь?
Ашингтонский акцент с надменной ноткой.
— Хорошо, мы это проверим. Муж в курсе, что вы пришли к нам?
– Надеюсь, что сможешь, дорогая. Мне нужно поговорить с Кристофером Элиотом.
Она мгновенно ответила, как автомат:
Татьяна отрицательно покачала головой.
– Мистер Элиот сегодня весь день занят, к сожалению. Возможно, его секретарь сможет вам помочь.
— Нет. Но я ему скажу. Он все равно узнает, потому что вы же будете разговаривать с Валентином. Ведь будете?
Вера положила на стол удостоверение.
— Обязательно, — кивнул Гордеев и снова бросил взгляд на Носилевича.
– Как я сказала, мне нужно поговорить с мистером Элиотом. Просто покажите нам, где его офис. Не стоит о нас предупреждать. – Проходя через дверь в коридор, она остановилась и развернулась, наслаждаясь возмущением на лице женщины. – Очень скоро на парковке начнут работать наши люди. Обеспечьте их чаем и кофе, пожалуйста. Премного благодарна.
Так и есть. Теперь все понятно. Капитану нужен был именно Олег Муляр. Ради отца пропавшей девочки Аллы он и отирается рядом с операми, занимающимися розыском исчезнувших детей. Оказывается, наблюдение за наблюдающим — неплохой метод работы, а не только фразочка из похабного анекдота про расценки в публичном доме. Надо будет укрепить навык и взять его на вооружение.
Джо, стоявший рядом, закашлялся, и Вера почувствовала себя на вершине мира.
А вот интересно, что теперь сделает бравый капитан КГБ? Скажет, что его миссия окончена, и отвалит от сотрудников милиции или продолжит «участвовать в оперативных мероприятиях» в надежде скрыть истинный объект своего интереса? Если первый вариант, значит, Носилевич уверен, что менты — тупые непрофессионалы и ни о чем не догадались. Если второй, значит, уважает. Ну, более или менее.
Гордеев усилием подавил невольную улыбку и продолжил задавать вопросы Татьяне Муляр.
Офис Элиота был на втором этаже с видом на лес и холмы вдали. Она подумала, что здесь он, наверное, скорее чувствовал себя как дома, чем в белом доме. Возможно, он был военным. Офицером, конечно. Одним из тех, кто мог собрать все свое добро в рюкзак и одинаково хорошо служить в Афганистане и Южной Джорджии. Наверняка в его паспорте стояли штампы со всего мира. Но сейчас его штаб-квартира была здесь. На стене висела карта с красными кнопками по всему африканскому континенту. На столе стояла фотография двух маленьких мальчиков.
– Это Патрик? – Вера указала на младшего. Он был худенький, больше похожий на отца, чем на мать.
***
Элиот сидел за столом. Он приподнялся, когда Вера зашла:
– Инспектор Стенхоуп? – приветствуя и прохладно интересуясь причиной вторжения одновременно. После ее вопроса он посмотрел на фотографию. По выражению его лица было невозможно понять, о чем он думает. – Да, это Патрик. Это фотография с его второго дня рождения. Через неделю он погиб.
Участковый Синицын после обеденного перерыва вернулся на рабочее место и первым делом поднял недавние ориентировки на розыск. Вообще-то про мальчика и девочку, пропавших 10 ноября в центре столицы, он и без всяких ориентировок помнил, потому как к работе своей относился вдумчиво, со всей возможной тщательностью, но освежить память не мешало бы. Проверил телефонограммы: нет, розыск Сергея Смелянского и Аллы Муляр не снят, значит, их пока не нашли. Если дети сбегают из дома, то либо пускаются в путешествия, либо где-то отсиживаются. В первом случае их чаще всего отлавливает транспортная милиция, во втором — местная, территориальная. Человеку нужно где-то спать и что-то есть, это без вариантов. А еду нужно добывать. То есть либо просить кого-то ее покупать, либо воровать. Излишне активно приобретаемые конфеты и колбаса вполне могли быть свидетельством того, что у старухи Лихачевой кто-то поселился. Может, гости нагрянули, родня какая-нибудь. Конфеты в огромных количествах говорят, скорее, в пользу детей и подростков, водка — нет, для оправдания водки нужны взрослые мужики. Так что вполне можно думать о родственном семействе с многочисленными чадами и домочадцами, дом-то у Лихачевой хоть и ветхий, но просторный. Можно подумать и о спекуляции, как подсказывает продавщица Раечка. А можно предположить, что конфеты и колбаса покупаются для детей, которые по каким-то причинам прячутся у бабки, а водка — на продажу. Как говорится, мухи — отдельно, котлеты — отдельно. Но проверить в любом случае надо.
– Дома его фотографий нет, – утвердительно сказала Вера.
Геннадий Синицын в свои тридцать три года все еще ходил в старлеях, потому как должность не позволяла получить более высокое звание, и мечтал о работе в уголовном розыске. Дружил с операми из райцентра и из поселкового отдела, присматривался, прислушивался, старался набраться ума и опыта. А вдруг когда-нибудь повезет! Вдруг его заметят и предложат перевод! К подвигам и славе Гена не стремился, его манила сама работа как таковая, с ее тонкостями и хитростями. Как добывать информацию? Как ее использовать? Как действовать, чтобы не спугнуть преступника раньше времени? Как поступать, чтобы потом не получить нагоняй от следователя, когда он ничем не может подтвердить те факты, которые ты с таким трудом и риском раздобыл? В общем, нюансов много, и все они были Синицыну безумно интересны.
Он нахмурился.
– Мы все горюем по-разному, инспектор.
Поэтому Геннадий подавил первый порыв отправиться к бабке Лихачевой самому. Отправиться-то можно, вопросов нет, участковый на то и поставлен, чтобы постоянно вступать в контакт с населением, проверять обстановочку по месту жительства, задавать любые вопросы и бдить, да только правильно ли это? Конечно, более чем вероятно, что никакого криминала там нет, но… А вдруг есть?
– Вы никогда не думали о том, чтобы завести еще одного ребенка?
Вера думала, что он скажет ей, что это не ее дело, как поступила бы она, но, возможно, он был благодарен возможности поговорить об этом, пусть даже с чужим человеком.
И старший лейтенант Синицын позвонил в уголовный розыск районного отдела внутренних дел.
– Я бы хотел еще одного ребенка, но Вероника и слышать об этом не могла. Сказала, что не может так рисковать. Вдруг что-то случится, что-то пойдет не так? Она не смогла бы вынести потерю еще одного ребенка. Это бы ее убило.
***
– Вам эта реакция не казалась преувеличенной? – спросила Вера осторожно и тихо.
Ольга Алексеевна Ермашова работала следователем уже два десятка лет. Сперва служила в следственном отделе РУВД, потом, когда производство по делам несовершеннолетних передали в подследственность прокуратуры, перешла в районную прокуратуру. Подростки-обвиняемые — дело морально тяжкое, потому что у всех, как правило, есть родители, которые или приходят и плачут, умоляя проявить милосердие к нечаянно оступившейся глупой деточке, или организовывают телефонные звонки либо «сбоку по диагонали», либо прямо сверху. И то и другое давно уже перестало нервировать следователя Ермашову, она привыкла и натренировалась не реагировать там, где можно, а уж где никак не получалось — научилась реагировать умно и тонко.
Однако такого, как сегодня, в ее практике пока еще не случалось. Ее вызвал начальник следственной части Краснопресненской прокуратуры и заявил, что нужно возбудить уголовное дело в связи с исчезновением двух подростков, которые пока еще не найдены, и что с ними случилось — неизвестно. Ольга Алексеевна даже поначалу решила, что ослышалась или поняла что-то не так.
Он пожал плечами.
— Есть основания предполагать убийство? — переспросила она.
– Я же говорю, инспектор, мы все горюем по-своему.
— Есть, — ответил начальник, но как-то неуверенно.
— Какие именно? Трупы? Свидетели?
– Конечно. – «А ты горюешь, постоянно переезжая. Часы, проведенные в аэропортах, поездки на грузовиках по пыльным дорогам, новые лица, новые места. Никаких привязанностей». – Где вы познакомились с Вероникой?
— Нет, пока ничего не обнаружили.
На этот раз он усомнился в причине вопроса.
— Может, следы крови в месте, где детей видели в последний раз?
– Мне не дают с ним поговорить. Я звонил тысячу раз в изолятор, а они говорят, надо согласовать с адвокатом. А адвокат плевать на меня хотел.
– Ну что вам, сложно, что ли?
— Тоже нет.
– Понятно…
Это знакомо. Члены семьи и родственники уверены, что адвокат должен представлять и их интересы тоже. Но мальчика жалко.
И он ответил. Возможно, он так же привык исполнять приказы, как и отдавать их.
— Тогда что?
– Мне очень жаль, но я не имею права вмешиваться. Твой папа сам должен поговорить с адвокатом. Ты должен понять – это его адвокат, а не твой. А Адам – его клиент, а не мой.
Начальник вздохнул и укоризненно покачал головой.
– В отеле «Уиллоуз». На вечеринке в честь помолвки. Друзья друзей. Кажется, я знал ее с детства. Знаете, как бывает, когда растешь в одной и той же местности. Ее родители были намного более знатными, чем мои, но у них не хватало денег. Там была эта печальная история о пожаре. Дом был не застрахован. Но впервые пообщались мы на вечеринке в «Уиллоуз». Вероника, кажется, уезжала. Работала няней у друзей ее родителей, в Скоттиш-Бордерс. Она выглядела прелестно. Она и сейчас такая, конечно, но тогда она была просто потрясающе красива.
– Ну, пожалуйста… – голос дрогнул. Это «пожалуйста» прозвучало совсем по-детски. – Чем-то вы можете мне помочь?
– Тебе хоть раз позволили поговорить с отцом?
— Ольга Алексеевна, дело надо возбудить. Ты меня поняла?
«Верность. Еще одна добродетель военного».
– Всего один раз… – а глаза потухшие, совсем не детские. – Несколько недель назад. Надзиратель стоял и слушал.
– И что он сказал? – Эмили попыталась сдержать любопытство, но все же спросила.
– Сказал, что хочет выйти на свободу.
Он вытащил из кошелька маленькую фотографию. На ней была Вероника лет двадцати. Очень худая и бледная. Длинные темные волосы, откинутые с лица. Серьезная. Ни намека на смех.
— Да не поняла я ничего! — вспыхнула Ермашова. — По какой статье мне возбуждаться? По сто третьей? По сто второй? Без трупов?
Эмили отвернулась и посмотрела в окно. Она не имеет права задавать эти вопросы тринадцатилетнему мальчонке. Неэтично.
– Саймон был первым ребенком Вероники? – спросила Вера.
Еще несколько минут пыталась убедить мальчика, что он пришел не по тому адресу, что она не имеет права вмешиваться в дело Адама.
— Найди другую статью, какую хочешь. Но дело должно быть возбуждено. Есть указание.
– Конечно! – Он рассмеялся. – Это была очень простая беременность. Никаких проблем, никаких выкидышей. Ничего такого. Он родился чуть раньше срока, я пропустил сами роды. Вернулся с Ближнего Востока, когда все хлопоты были позади. Но все прошло очень гладко. Поэтому я думал, что мы можем рискнуть и завести еще одного ребенка после смерти Патрика. – Он посмотрел на нее. – К чему это все, инспектор?
– Хорошо, – сдалась она. – Я помогу тебе написать письмо адвокату твоего отца.
Она грузно опустилась на стул, поставила локти на столешницу, оперлась подбородком на сжатые кулаки.
– Копаюсь в прошлом, – весело ответила она. – Просто любопытство. Но я здесь не для этого. Я здесь потому, что на улице стоит машина, принадлежащая пропавшей женщине.
Она открыла Word, написала несколько строчек, отправила в распечатку и дала ему подписать.
– Отправишь сам, – сказала она. – Не могу же я послать это в фирменном конверте.
— Сергей Васильевич, вы знаете уголовный кодекс не хуже меня, а может, даже и лучше. Статью о похищении ребенка можно применять только в тех случаях, когда пропадает младенец или есть основания подозревать умысел на подмену. Что еще вы можете мне предложить? Развратные действия в отношении несовершеннолетних? А доказательства где? Хоть один факт есть?
– Что?
Оливер взял у нее сложенный вчетверо лист бумаги. Рука его мелко дрожала.
– Конни Мастерс. Она живет в Мэллоу-Коттедже, прямо через дорогу от вас.
— Может, незаконное лишение свободы? Если детей похитили, то их ведь где-то держат, — скучным голосом предложил начальник.
А куда подевалась Йосефин?
– Я слышал о ней от жены, но никогда с ней не встречался.
Наверное, зашла из туалета в ресторан – потрясти задницей перед шефами.
— А если их не похитили, а они сами сбежали? Под самовольное оставление подростком места жительства никакую статью не подвести, хоть тресни. У нас есть хотя бы один факт, намекающий на похищение?
– Значит, вы не знаете, что ее «Ниссан Микра» делает у вас на парковке?
Только этого не хватало – к ней направлялся Магнус Хассель.
– Простите, инспектор, не имею ни малейшего понятия.
Она не в состоянии вести с ним светскую беседу. Просто не сможет. Особенно, когда рядом нет Йосефин.
Сергей Васильевич явно взбодрился.
Он посмотрел на нее ясными серыми глазами, и впервые в жизни Вера не могла понять, говорит человек правду или нет. Она представила себе его за деловыми переговорами. Или за игрой в покер. Он был бы хорош. Даже если он блефовал, его лицо это не выдало бы.
Застегнутый на все пуговицы плащ, в руке – кожаный портфель.
Она встала, заметив, что Эшворт удивился, что она готова оставить все как есть. У двери она остановилась и развернулась, посмотрев Элиоту в глаза.
– Как приятно! – выглядит так, как будто ему и в самом деле приятно. – Ты одна?
— Один факт как раз есть. Перед исчезновением детей видели разговаривающими с двумя неизвестными мужчинами в подворотне. И свидетели имеются, все честь по чести. Они дали описание этих мужчин и их автомобиля.
– Патрика похоронили? – спросила она. – Могила есть?
Зачем он подошел так близко? Ощущение такое, что шеф «Лейона» вторгся в ее личное пространство.
Даже если вопрос его и шокировал, он этого не показал.
Так, с этим уже можно работать.
– Нет, я не одна, – с трудом стараясь казаться беззаботной, сказала она. – С Йосефин.
– Нет. Его кремировали. Так решила Вероника.
Подошел слишком близко и стоит. Держится неестественно прямо, как пьяные, желающие показаться трезвыми.
– А пепел рассеяли по Гриноу, ее старому семейному поместью.
— И свидетели видели, как пропавших детей затаскивали в машину?
– Ты смелая женщина.
Утверждение, а не вопрос.
Что он имеет в виду? Знает что-то о погоне в Осло? Или что-то другое? Катино дело? Он и об этом знает? Или думает: вот сидит беременная женщина и пьет спиртное, несмотря на беременность… а про беременность-то откуда ему знать?
Начальник снова поскучнел.
– Да.
– Что ты имеешь в виду?
— Не видели, — признался он.
Магнус Хассель положил руку ей на плечо.
– По этой причине это место так для нее важно? – спросила Вера.
– Я имею в виду, что у тебя хватило смелости уйти от нас и начать собственное дело. На такое не многие решаются.
— Тогда о чем мы вообще разговариваем? — вздохнула Ермашова. — Не усматриваю оснований для возбуждения уголовного дела. Пусть милиция сначала найдет этих детей, потом будет видно, возбуждаться или нет и по какой статье.
Эмили выдохнула с облегчением.
– Оно важно для всех нас.
– Никакой смелости не понадобилось. Вы с Андерсом меня просто вышибли. Напомнить?
На этот раз Вера вышла из офиса и аккуратно закрыла за собой дверь.
— Ольга Алексеевна, ты меня не слышишь? — Голос начальника перестал быть скучным и начал возвышаться, набирая обороты. — Есть указание! Очень понятное и очень жесткое! Должно быть возбуждено уголовное дело, и должен быть следователь. Я сам не знаю, как выполнять такое указание, но ты должна его выполнить.
– Не совсем так, Эмили… не совсем так. Ты мне очень нравилась, – он пожал ее плечо. – Всегда нравилась. И сейчас очень нравишься.
— То есть вы хотите, чтобы я нарушила закон?
Эмили не хотелось выслушивать его излияния.
Глава тридцать восьмая
– Могу пригласить на стаканчик чего-нибудь?
— Нет, я хочу, чтобы ты придумала, как это сделать, не нарушая закона.
Когда же появится Йоссан?
По дороге от бизнес-парка к Барнард-Бридж Вера молчала, лишь один раз ответив на звонок. Джо Эшворт подумал, что звонил парень из соцслужбы, потому что Вера назвала его Крейг, но он не понимал, к чему все это. Крейг говорил, Вера слушала, и так всю недолгую дорогу. Они по-прежнему, вопреки всем правилам, ездили на «Лендровере» Веры, – тому было лет сто, и он мог сломаться в любой момент. Вера же говорила, что, если дорогу затопит, они хотя бы смогут проехать. Окна толком не закрывались, двигатель работал так громко, что Джо казалось, будто они в танке. Воняло дизелем.
– Мартини?
Эмили чувствовала себя, как каменная скульптура. И, как и полагается скульптуре, не произнесла ни слова.
Ермашова поняла, что отказываться бесполезно. Но хотелось бы знать почему. Телефонное право сильнее любого уголовного и уголовно-процессуального кодекса, это понятно, но интересно, кто этим правом сегодня воспользовался.
Они заехали на гравийную дорожку перед белым домом, и она наконец заговорила:
– Что с тобой? – спросил Магнус.
— От кого хоть указание-то? — спросила она вполне мирным тоном.
Эмили покрутила бокал. Легко и ломко звякнули кубики льда. Попыталась стряхнуть руку, но Магнус сжал плечо железной хваткой.
– Здесь будешь молчать, хорошо? И записывай. В подробностях. Нам это понадобится в суде.
– Или, может, хочешь пойти в другое место? Проведем время, как римляне… а потом ко мне.
— Не могу сказать.
Она опять промолчала, чувствуя, как в душе поднимается ярость, только публичного скандала не хватало…
— Да бросьте, Сергей Васильевич. Я же не фамилию спрашиваю и не должность, а так, в общих чертах. Сверху?
– Да что с тобой?
Вероника открыла им дверь, как только они постучали. Она выглядела бледной и напряженной, напомнив Эшворту фотографию, которую им показывал в офисе Кристофер Элиот. От жесткости не осталось и следа. Она снова была уязвимой молодой женщиной, одетой в длинное непромокаемое пальто и резиновые сапоги.
Надо было бы встать и уйти. Но рука у нее на плече весит тонн десять, не меньше.
— Не совсем.
– Оставь ее.
— По горизонтали, от коллег?
Эмили вздрогнула и обернулась. Андерс Хенрикссон. Подкрался со спины.
– Извините, инспектор, я как раз ухожу.
– Ей не по себе с настырными стариками вроде тебя, – попытался пошутить Андерс. – Разве ты не видишь? Ты не в форме.
— По диагонали. От старших братьев.
– Нам нужно поговорить.
Магнус, видимо, устал заботиться об осанке. Его заметно качнуло.
Тут уж Ермашова взбеленилась так, что даже не сочла нужным изображать дипломатичность. Помочь коллегам из МВД — святое дело. Пойти навстречу «убедительной просьбе» откуда-нибудь из горкома партии или повыше — тут тоже особо не повыпендриваешься. А вот КГБ Ермашова воспринимала совсем иначе. Они не коллеги и не начальники, они — секретные контролеры и надзиратели, и сотрудничать с ними ей было противно. Особенно так сотрудничать, как это требовалось сегодня. Одно дело проявить некоторое лукавство, договориться со своим внутренним убеждением при оценке доказательств, усмотреть смягчающие или, наоборот, отягчающие обстоятельства там, где попросят, то есть действовать все-таки в рамках закона, и совсем другое — грубо нарушить закон и возбудить уголовное дело, когда для этого нет вообще ни единого основания.
– Добрый вечер, – Эмили постаралась воспользоваться случаем. – Желаю приятно провести время.
Вера прошла мимо нее в дом, на кухню, как будто хозяйка здесь она, а не Вероника. Эшворт проследовал за ней. Вероника попыталась сопротивляться, но Вера рявкнула:
Кивнула Андерсу, бросила на Магнуса яростный взгляд и пошла в задрапированному бархатными шторами выходу. С Йосефин объяснится позже.
— Что?! С каких это пор Комитет нам указания раздает?
Она отдернула драпировку и замерла. Голова закружилась.
Пальто и ПОРТФЕЛЬ. Он подошел к ней с портфелем…
— С таких. — Сергей Васильевич посмотрел ей прямо в глаза, и взгляд его не обещал ничего хорошего. — С недавних. Сама должна понимать, в какой стране мы теперь живем. Они и раньше нами командовали, уж тебе ли не знать. А теперь вообще все под себя подомнут. У них на все один ответ: государственная необходимость, а вам знать не положено. Так что утрись, Ольга Алексеевна, и сделай, как велено. И я вместе с тобой утрусь. Я уже позвонил в РУВД, опера подъедут к пяти часам, доложат тебе все материалы, вместе подумаете, как лучше выкрутиться. Времени тебе даю до завтрашнего утра. Утром постановление о возбуждении дела должно быть у меня на столе. Все поняла?
Сверкнула мысль, которую она еще не успела додумать до конца. Кто убил Катю… может, разгадка куда проще, чем она думала. И в то же время труднее.
— У меня очная ставка на пять часов назначена.
– Быстро! Я тороплюсь.
— Перенеси.
32
Они сидели за кухонным столом: Вера и хозяйка – друг напротив друга, Эшворт на другом конце, положив блокнот на колени. Вероника сняла пальто, но все еще была в сапогах.
Роксана у родственников в Тегеране всего четыре дня, но ей кажется, будто она здесь давным-давно. Никогда не испытывала ничего подобного. И дело даже не в том, что Этти, Вал и Лейла приняли ее как полноправного члена семьи. Этти, к примеру, настаивала, чтобы она каждый день навещала бабушку – та, к счастью, жила в соседнем доме. Или ругалась, что Роксана неправильно настроила кондиционер, – как будто Роксана и в самом деле ее дочь.
Ермашова очень хотела громко и четко послать начальника, Комитет госбезопасности и вообще всю систему, но вместо этого молча поднялась и пошла к двери.
Конечно, Веленьяк – и чудесное место: большие парки, прекрасные богатые дома. Девушки небрежно сдвигают хиджаб на затылок. А брюки натянуты на попах так, что и в Стокгольме не увидишь.
***
Все это замечательно, но вряд ли объясняет, почему ей здесь так хорошо. Так в чем же дело? Наверное, вот в чем: сильное и ни с чем не сравнимое чувство – она дома. Здесь ей не надо ничего изображать. Здесь она может жить простой жизнью с людьми, которые ничего от нее не требуют, – разве что бабушку навестить. Не надо получать высшие оценки. Не надо думать о престижной работе. Не надо искать популярности – она уже есть. Ты популярна, потому что здесь твоя родина. И так могло бы быть всегда, если бы папа с мамой не были вынуждены эмигрировать. Бежать.
Но у нее есть дело, ради которого она приехала. Она не может остаться в Тегеране навечно. Скоро придется возвращаться в Стокгольм.
Кирилл Носилевич терпеливо отстоял в своем углу все время, пока Гордеев и вернувшийся Гога Телегин не закончили опрашивать свидетелей. Виктор злился с каждой минутой все больше и больше, ведь если он правильно угадал, комитетчику вовсе не нужны были подробности десяти дней жизни этих людей, он получил желаемое, когда явилась Татьяна Муляр. И теперь получалась какая-то нелепая игра, на которую тратились время и силы: Гордеев делал вид, что ничего не понял, и продолжал добросовестно выполнять указание и задавать совершенно бессмысленные, на его взгляд, вопросы, а Носилевич делал вид, что все это ему важно и интересно. Правило «ни в коем случае не засвечивать объект внимания», конечно, полезное, но иногда оборачивается против всех участников игры.
Вал и его приятель Яхан покатали ее по городу. Повозили по широким центральным улицам, показали мавзолей Хомейни, роскошные мечети. Показали бурлящий Нижний город, где детишки продают жвачку и цветы. Впечатляющие граффити. Cтатуя Свободы – но не сама статуя, а ее обнаженный, без тоги, скелет. Она долго не могла отвести глаз от этой жутковатой карикатуры.
– Где вы спрятали Конни Мастерс?
Показали северный Тегеран – «престижный район», сказал Вал. И отец рассказывал. Здесь воздух чище, деревья склоняют ветки чуть не до земли, в тени их прячутся «порше» и вылизанные такси. Снуют презирающие смерть скутеристы.
Коля Разин со своим списком управился куда быстрее. Около четырех часов он зашел в кабинет, где в самом разгаре была беседа с последним человеком из гордеевского списка.
– Я не понимаю, о чем вы.
В первый день приходили папины двоюродные братья и сестры. Потом пришла папина тетка и без конца спрашивала, когда же приедут родители и Каспар. Ели роскошный арбуз, а потом долго обедали в тенистой столовой в центре дома, и она рассказывала, рассказывала… Рассказывала, как в молодости жила в Париже. Днем работала, а по вечерам – что ты думаешь, девочка? Елисейские Поля лежали у моих ног. «Вот тут мои ноги, – она похлопала себе по лобку, – а вот тут Елисейские Поля».
Этти смеялась так, что папина тетка начала ее успокаивать – чего доброго соседи подумают, что они пьянствуют.
— Телефонограмма, — сказал Коля, кладя перед Гордеевым листок с записью.
– Не бесите меня, дамочка. Ее машину нашли на парковке у офиса вашего мужа. Мне нужно знать, где они. Ее девочка наверняка напугана до смерти.
– Что ж, Роксана, когда-нибудь и ты будешь принимать нас в Стокгольме. Твой папа говорит, что ты гуляешь почище, чем Вал.
К 17.00 прибыть в прокуратуру Краснопресненского района к следователю Ермашовой О. А. со всеми материалами по делу Смелянского — Муляр. Это еще что?
Виллы в Веленьяке окружены каменными высокими заборами. Почти у всех во дворе – бассейн. На фоне заснеженных гор странно смотрятся небоскребы и гигантские подъемные краны – будто нарисованы.
Вероника молчала. Она смотрела в сад, горделивая и бесстрастная.
– Вот отсюда у нас и деньги, – улыбнулся Вал. – Цены возросли втрое, многие районы не узнать. Они растут как на дрожжах, у них формируется характер – как у маленьких детей.
Виктор буквально кожей чувствовал на себе пристальный взгляд Носилевича. «Ничего, перетопчешься, — недоброжелательно подумал он, складывая листок телефонограммы и засовывая в карман. — Сдохни теперь от любопытства».
Роксана поняла, о чем он. Омид, отец Вала и Лейлы, когда-то работал в отделе городского планирования. Потом уволился, но в девяностые годы начал потихоньку, с помощью бывших товарищей по работе, скупать земли. Когда эти участки начали застраивать, он сказочно разбогател. Два года назад Омид умер, но Этти продолжала управлять недвижимостью как заправский бизнесмен. А вот чем занимаются Вал и Лейла, Роксана никак не могла понять.
— Понял, — равнодушно бросил он, не глядя на Разина. — Закончим со свидетелем и поедем.
– Я знаю, это вы оставили «Ниссан», и при необходимости я это докажу. Я обзвоню все службы такси в долине Тайна и найду того, кто забрал вас отсюда и привез обратно. Ведь вы не могли попросить мужа вас подбросить, не так ли? Вы не могли рисковать, чтобы он задавал вопросы.
– Помогаю маме, – сказал Вал, но за все дни Роксана ни разу не видела, чтобы он занимался чем-то другим, кроме еды и игры на гитаре. Или он мотался по городу на своем непропорционально огромном «рендж-ровере». Или спал прочти до самого ланча.
Но больше всего Вал любил верховую езду. Конные экскурсии в горы. Если бы не это увлечение, Роксана вряд ли собралась в Тегеран. Но она увидела на стене комнаты Вала шлем для конного спорта – и сорвалась с места. Как ему объяснить цель поездки? Но по скайпу Вал говорил так дружелюбно…
На открытом подвижном лице старшего лейтенанта отразилась обида, но он ничего не сказал и молча вышел.
Вероника молчала. Но Эшворт видел, как дрожит ее бледная рука, лежавшая на столе. «Скоро она расколется», – подумал он.
Наконец, задан последний вопрос, получен последний ответ, свидетель отпущен и можно выдохнуть.
Вечером – пирушка у Яхана. Как выглядит его квартира в обычные дни, можно только догадываться, но сейчас – идеальное место для молодежной тусовки. Изящные, наверняка спланированные дизайнером, драпировки разделяют большую комнату на интимные уголки, небольшой ярко освещенный бар, напротив – пульт диджея. На потолке: стробоскоп, зеркальные фасетчатые шары, меняющие цвет прожектора. Все как на настоящей дискотеке.
Вера наклонилась вперед и заговорила совсем другим голосом. Так тихо, что Эшворт на другом конце стола едва мог разобрать слова:
Роксана пригляделась – ни одной девушки в хиджабе. Густые, роскошные волосы. Впрочем, у нее не хуже. Двое парней тут же сняли футболки – у каждого на голых торсах обнаружилось больше татуировок, чем у Зета и Билли, вместе взятых. А кое-кто, и девушки, и молодые люди, ходят среди гостей в купальниках и поливают разгорячившихся приятелей из водяных пистолетов.
— Ну что? — насмешливо спросил Гордеев, обращаясь к Кириллу. — Наше взаимовыгодное плодотворное сотрудничество закончилось? Получили, что хотели? Или Комитету от скромной милиции еще что-то нужно?
Около бара на ковре устроилась компания с кальяном – передавали по кругу украшенную затейливой восточной финифтью трубку со шлангом. На экране компьютера – «Шахи заката», нон-стоп. В углу за драпировкой девушка в исчезающе короткой юбке тискается с усатым красавцем.
– Расскажите мне о вашем ребенке, Вероника. Вашем первом ребенке. Расскажите мне о Матильде.
— Пока не знаю, — уклончиво ответил Носилевич. — Переговорю с коллегой, который работал с Разиным, доложим руководству, там будет видно. Вам сообщат.
Бартендер налил Роксане мохито. Она не заметила, чтобы он добавлял ром. Попробовала – и чуть не задохнулась. Похоже, не добавлял ничего другого, кроме рома.
Вал прыснул.
Вероника сидела совершенно неподвижно, но глаза ее наполнились слезами. Она моргнула, и слезы потекли по щекам. Эшворт заметил, что на ней не было макияжа. Может, поэтому она выглядела иначе.
«О как! Нам сообщат. Сделают великое одолжение. Век бы тебя не видеть, капитан Носилевич».
– Никаких бутылок. Водка, виски, ром – табу. Переливаешь джин в бутылку из-под газировки. Сухой вермут – в другую. Смешиваешь две газировки – сухой мартини. Или так: наливаешь пятьдесят граммов рома. Осторожно, по ножу, доливаешь еще пятьдесят – коктейль готов.
Роксана рассмеялась.
Капитан убыл на своих сверкающих свежепомытых «Жигулях», Телегину в прокуратуре делать было нечего, официально он не входил в состав группы, так что Виктор и Коля Разин отправились вдвоем. Гордеев заметил, что старший лейтенант слегка прихрамывает.
– Сколько лет вам тогда было, Вероника? Это есть в записях. В записях соцслужбы. Я могу проверить.
— Есть такое, — смущенно признался Разин. — Вчера новые ботинки надевал, ноги стер в кровь, так что сегодня опять в старые влез, а новые водкой смочил, газет внутрь напихал, подожду, может, помягче станут. Как думаешь, зачем нас дернули? Дело же не возбуждали, какой может быть следователь?
«О, она уже проверила, – подумал Эшворт. – Вот к чему был тот звонок».
Через полчаса она сидела на огромном ковре в мокром до нитки платье. Прикидывала, как рассказать об этой тусовке Зету, но не находила слов. Ясно было одно: ее переполняла энергия. Такого она никогда не испытывала – ни с супер-к, ни без. Она не узнавала ни одного лота, выпила всего два коктейля, Вал и Лейла куда-то запропастились – неважно. Словно кто-то там наверху учел все ее мысленные пожелания и создал эту ночь специально для нее.
— Нормальная двухходовка, — хмыкнул Гордеев. — Ты же представляешь себе, что такое эти Смелянские? Ну, уровень, запросы, потребности.
– Как дела?
Она обернулась – Вал. С кальяном.
— Более или менее, — кивнул Разин. — И чего?
– Пятнадцать, – сказала Вероника. – Мне было пятнадцать.
– Потрясающе. Со мной давно такого не было.
– Неплохо, – кивнул Вал. – Яхан в кои-то веки расстарался.
— А то, что вчера во время разговора с Еленой Андреевной наш старший брат ловко вбросил в ее голову мысль о том, что если дело не возбудили, значит, относятся несерьезно. Вот когда за работу берется настоящий следователь, тогда все как у больших. А милиция — она что? Она просто орган дознания, а дознание — это такое маленькое следствие, невзаправдашнее, вроде как игрушечное. По мелким, незначительным делам.
– Подростковая беременность тогда воспринималась иначе, не так ли? Стигма. Особенно для такой семьи, как ваша. Расскажите мне об этом.
Роксана улыбнулась.
Вал затянулся. Прелестный запах: цветочный, медово-сладкий… но что-то еще. Что-то очень знакомое.
— Да бред же! — возмутился старший лейтенант. — Это же все не так!
– Травку покуриваешь?
– Отец ребенка был старше меня, – произнесла она. – Механик. Он водил большой мотоцикл и одевался в кожу, и он казался мне самым модным мужчиной в мире. Я сказала ему, что мне семнадцать, и он пришел в ужас, когда узнал, какая я маленькая. – Она нервно усмехнулась, и Эшворту захотелось расплакаться. – Он предложил мне жениться, как только я достигну нужного возраста. Но, конечно, моя семья никогда бы на это не пошла. Такой позор.
– А как же.
— Правильно. Но об этом знаем мы с тобой и все опера и их начальники. А если так сказать обычному обывателю, то звучит совсем иначе, согласен? Кирилл улучил правильный момент и изящно настрополил Смелянскую, чтобы она подняла свои нехилые связи и погнала волну, мол, моего сына не ищут, как положено, не работают в полную силу, даже уголовное дело не возбудили. И вот результат. Подозреваю, что сейчас нам начнут выкручивать руки и мозги, чтобы придумать, на чем возбудить дело.