– Идемте, Ватсон! – сказал Лестрейд. – Живее, у нас мало времени.

Я вышел за ним из зала, спустился на один лестничный пролет и попал в подвальный этаж. Комфортом там и не пахло, даже стены были выкрашены в зловещий цвет, изрядно облупились и имели убогий вид. Возможно, этаж был спроектирован специально для заключенных, мужчин и женщин, которым пришлось распрощаться с обычным миром наверху. Лестрейд, естественно, здесь бывал. Он быстро провел меня по коридору, и мы оказались в вытянутой комнате, выложенной белым кафелем, с одним окном и скамьей, которая тянулась по всей длине помещения. Скамью делили деревянные перегородки, и, сидя здесь, ты был изолирован и не мог общаться с теми, кто сидел по другую сторону. Я сразу понял: это был тюремный зал ожидания. Возможно, здесь до слушания держали Холмса.

Едва мы вошли, у двери возникло какое-то движение, и в сопровождении человека в форме появился Холмс. Я бросился к нему и даже был готов его обнять, но сдержался – для него это было бы еще одним звеном в цепи испытанных им унижений. Но когда я обратился к нему, голос мой предательски задрожал:

– Холмс! У меня просто нет слов. Несправедливый арест, такое обращение с вами… просто не укладывается в голове.

– Да, все это чрезвычайно интересно, – откликнулся он. – Здравствуйте, Лестрейд. Забавно развиваются события, да? Что вы об этом скажете?

– Не знаю, что и думать, господин Холмс, – пробормотал Лестрейд.

– Ну, к этому нам не привыкать. Наш друг Гендерсон устроил нам хорошенькую свистопляску, а, Ватсон? Не будем забывать, что чего-то подобного я и ожидал, будем считать, что Гендерсон сослужил нам добрую службу. Я и раньше подозревал, что мы натолкнулись на заговор, который не ограничивается убийством в гостиничном номере. Теперь я в этом уверен.

– Какой толк от этой уверенности, если вас посадят в тюрьму и нанесут разрушительный удар по репутации? – ответил я.

– Думаю, моя репутация сама о себе позаботится, – сказал Холмс. – Если меня повесят, Ватсон, вам придется убедить ваших читателей, что произошло большое недоразумение.

– Вы, конечно, можете шутить, господин Холмс, – вмешался Лестрейд с досадой в голосе. – Но хочу вас предупредить: у нас очень мало времени. А улики против вас, если говорить прямо, неопровержимые.

– Что думаете о свидетелях, Ватсон?

– Не знаю, Холмс, что сказать. Друг друга они, судя по всему, не знают. Родом из совершенно разных мест. И в то же время дают одну и ту же картину происшедшего.

– Надеюсь, мое слово для вас значит больше, чем слово нашего друга Исайи Крира?

– Естественно.

– Тогда знайте: то, что я рассказал инспектору Гарриману, полностью соответствует действительности. При входе в курильню опиума меня встретил Крир – как нового клиента, скажем так, радушно, но не без осторожности. На матрасах в полузабытьи или делая вид лежали четверо, один из них действительно был лорд Хорас Блэкуотер, хотя, конечно, тогда я его не знал. Я дал понять, что пришел за четырехпенсовой порцией радости, и Крир предложил пройти в его кабинет и там с ним расплатиться. Чтобы не вызывать подозрений, я согласился, но едва переступил порог комнаты, как на меня набросились двое, схватили за шею, связали руки.

Одного из них, Ватсон, мы знаем. Гендерсон, собственной персоной! Другой был бритоголовый, с плечами и бицепсами борца, настоящий силач. Я не мог и шевельнуться. «Очень неразумно, господин Холмс, встревать в дела, которые вас не касаются, и неразумно полагать, что вы можете тягаться с людьми, которые куда сильнее вас», – сказал Гендерсон, или что-то в этом роде. В это же время ко мне подошел Крир, в руке его был стаканчик с отвратительно пахнувшей жидкостью. Это было какое-то дурманящее зелье, и его влили мне между губ, я ничего не мог поделать – трое против одного. Вытащить оружие я не мог. Средство подействовало почти немедленно. Комната поплыла перед глазами, ноги совершенно обмякли. Эти трое отпустили меня, и я рухнул на пол.

– Мерзавцы! – вскричал я.

– А дальше? – спросил Лестрейд.

– Больше ничего не помню – пришел в себя, когда рядом оказался Ватсон. Видимо, мне дали очень сильное средство.

– Все это замечательно, господин Холмс. Но как объяснить показания доктора Экленда, лорда Хораса Блэкуотера и моего коллеги Гарримана?

– Они сговорились.

– Но зачем? Все они люди непростые.

– Именно. Будь они простыми, я был бы более склонен им поверить. Вас не удивляет, что три таких замечательных представителя рода человеческого выплыли из тьмы в одно и то же время?

– Но в логике им не откажешь. Ни одного сомнительного слова в суде не прозвучало.

– Нет? Позволю себе с вами не согласиться, Лестрейд, я насчитал несколько. Возьмем для начала милейшего доктора Экленда. Он сказал, что было слишком темно и он не мог видеть, кто стрелял, но тут же добавил, что увидел дымок из моего револьвера, – это вас не удивляет? Какое-то уникальное у него зрение. Теперь Гарриман. Есть смысл уточнить, было ли ограбление банка на Уайт-Хорс-роуд. Прямо какое-то указание свыше.

– Что вы имеете в виду?

– Если бы я собрался грабить банк, я бы подождал до полуночи, когда народ совсем разойдется с улиц. К тому же я предпочел бы районы побогаче: Мейфэр, Кенсингтон, Белгравию, – там местным жителям есть что нести в банк, соответственно, есть что украсть.

– А что скажете про Перкинса?

– Констебль Перкинс – единственный честный свидетель. Ватсон, если вас не затруднит…

Но Холмсу не удалось закончить: в дверях появился готовый метать громы и молнии Гарриман.

– Какого дьявола здесь творится?! – вскричал он. – Почему заключенный не на пути в камеру? Кто вы, сэр?

– Я инспектор Лестрейд.

– Лестрейд! Я вас знаю. Но это дело веду я. Почему вы вмешиваетесь?

– Господин Шерлок Холмс мне очень хорошо известен…

– Господин Шерлок Холмс известен очень многим. Мы всех их будем сюда приглашать для близкого знакомства? – Гарриман повернулся к полицейскому, который вывел Холмса из зала суда и теперь стоял неподалеку, явно чувствуя себя неловко. – Полицейский! Я запишу вашу фамилию и номер – будете наказаны. А сейчас отведите господина Холмса на задний двор, там его ждет полицейский транспорт, чтобы перевезти на новое место жительства.

– Куда именно? – спросил Лестрейд.

– Он будет содержаться в исправительном доме в Холлоуэе.

При этих словах я побелел: любой лондонец знал, в каких условиях содержатся заключенные в этой мрачной и внушительной крепости.

– Холмс! – крикнул я. – Я вас навещу…

– Как ни печально, я вынужден возразить: пока идет расследование, принимать посетителей господин Холмс не сможет.

Что еще оставалось нам с Лестрейдом? Оказывать сопротивление Холмс не пытался. Полицейский подошел к нему, помог подняться и вывел из комнаты. Гарриман проследовал за ними, и мы остались вдвоем.

Глава 13

Яд

О смерти Салли Диксон и судебном слушании написали все газеты. Одна статья сейчас лежит передо мной, бумага изрядно поистерлась от времени, и кажется, в ней вот-вот появятся дыры.

Два дня назад на Коппергейт-сквер, неподалеку от реки и Лаймхаус-Бейсин, было совершено серьезное и омерзительное преступление. Вскоре после полуночи констебль Перкинс, патрулировавший квартал, услышал выстрел и поспешил к источнику шума. Он не успел спасти жертву, шестнадцатилетнюю девушку, она работала в лондонском пабе и жила неподалеку. Следствие установило, что она возвращалась домой и неожиданно подверглась нападению человека, только что вышедшего из курильни опиума, какими славится этот район. Этим человеком оказался Шерлок Холмс, детектив-консультант, который тут же был взят полицией под стражу. Свою причастность к преступлению он отрицает, но против него дали показания несколько весьма уважаемых свидетелей, включая доктора Томаса Экленда из Вестминстерской больницы и лорда Хораса Блэкуотера, которому принадлежит тысяча акров земли в Галламшире. Господина Холмса поместили в исправительный дом в Холлоуэе, и вся эта прискорбная история – лишнее свидетельство того, что бичом нашего общества являются наркотики; она ставит под вопрос законность существования курилен, этих рассадников порока, в которых можно свободно приобрести смертоносное зелье.


Могу не уточнять, что читать эти строки наутро в понедельник после ареста Холмса было чрезвычайно неприятно. Некоторые положения этого отчета были весьма сомнительны. «Мешок с гвоздями» находился в Ламбете. С чего репортер взял, что Салли Диксон возвращалась домой? Любопытно, что пребывание самого лорда Хораса в «рассаднике порока» было оставлено без внимания.

Выходные пришли и ушли – что мне было делать эти два дня? Только нервничать и ждать новостей. Я послал в Холлоуэй свежий комплект одежды и еду, но дошла ли передача до Холмса, я не знал. Майкрофт никак себя не проявил, хотя пропустить статьи в газетах он не мог, к тому же я послал в «Диоген» несколько сообщений. Я не знал, как быть: негодовать или тревожиться? С одной стороны, его молчание было неучтивым и даже вызывающим, – конечно, мы ослушались и сделали именно то, чего он просил не делать, но он все равно без колебаний мог бы воспользоваться своим влиянием, учитывая серьезность положения, в каком оказался его брат. Но я помнил слова Майкрофта: «Я ничем не смогу вам помочь…» Что же это за «Дом шелка» такой, способный связать по рукам и ногам человека, имеющего влияние в коридорах власти?

Я уже решил прогуляться к клубу и предстать перед Майкрофтом лично, как вдруг зазвонил дверной звонок, и после небольшой паузы миссис Хадсон вошла в сопровождении очень красивой и чрезвычайно обаятельной женщины, одетой с простой элегантностью. Я был так погружен в собственные мысли, что не сразу узнал госпожу Кэтрин Карстерс, жену уимблдонского галериста, чей визит к нам и положил начало цепи неприятных событий. На самом деле, увидев ее, я затруднился увязать обстоятельства, то есть не мог объяснить, каким образом шайка ирландских бандитов в американском городе, уничтожение четырех полотен Джона Констебла и пальба, открытая агентами Пинкертона, могли привести нас к нынешнему положению дел. Это был настоящий парадокс. С одной стороны, труп в частной гостинице госпожи Олдмор стал отправным пунктом для дальнейших событий, с другой стороны, он не имел с этими событиями ничего общего. Вероятно, тут во мне берет верх писатель, но вполне можно сказать, что два моих повествования каким-то образом переплелись воедино и персонажи из одного взяли и перекочевали в другое. Вот до какой степени я пришел в смятение, когда увидел госпожу Карстерс. Да, это именно она стояла передо мной, я тупо смотрел на нее – и вдруг она разрыдалась.

– Дорогая госпожа Карстерс! – воскликнул я, вскакивая на ноги. – Прошу вас, не надо так огорчаться. Садитесь. Налить вам воды?

Она не могла вымолвить ни слова. Я подвел ее к креслу, она достала платок и промокнула им глаза. Я налил воды и принес ей, но она жестом отказалась.

– Доктор Ватсон, – пробормотала она наконец, – вы должны простить меня за этот визит.

– Что вы! Я очень рад вас видеть. Просто, когда вы вошли, я был погружен в свои мысли, но сейчас, поверьте, я в вашем полном распоряжении. Есть ли у вас новости из Риджуэй-холла?

– Есть. Жуткие новости. А господина Холмса нет?

– Разве вы не слышали? Не читали газеты?

Она покачала головой:

– Новости меня не интересуют. Муж не желает, чтобы я читала газеты.

Я хотел показать ей статью, которую только что прочел, но передумал.

– Боюсь, господин Шерлок Холмс вышел из строя, – сказал я. – На некоторое время.

– Тогда я пропала. Мне просто не к кому больше обратиться. – Она опустила голову. – Эдмунд не знает, что я пришла к вам. Если честно, он был категорически против. Но клянусь, доктор Ватсон, я просто сойду с ума. Неужели этот кошмар, разрушающий нашу жизнь, никогда не кончится?

Она снова начала плакать, а я беспомощно сидел и ждал, пока она успокоится.

– Может, стоит рассказать, что вас сюда привело? – предложил я.

– Я расскажу. Но сможете ли вы помочь? – Внезапно она оживилась. – Конечно! Вы же доктор! Доктора к нам уже приходили. Столько, что и не перечесть. Но, может быть, вы посмотрите на то, что происходит, по-другому. Вдруг вы все поймете?

– Ваш муж заболел?

– Не муж. Золовка, Элиза. Помните ее? Когда вы познакомились, она уже жаловалась на головную боль, еще на какие-то боли, но с тех пор ее состояние внезапно ухудшилось. Эдмунд считает, что она умирает и ей ничем нельзя помочь.

– Почему вы решили прийти за помощью сюда?

Госпожа Карстерс выпрямилась в кресле. Она вытерла глаза, и мне вдруг открылась ее сила духа, которую я отметил при нашей первой встрече.

– Мы с золовкой недолюбливаем друг друга, – сказала она. – Не буду этого скрывать. С самого начала она считала меня авантюристкой, вонзившей когти в ее брата, когда он пребывал в состоянии глубокой подавленности, охотницей за чужим состоянием, только и мечтавшей на ее брате нажиться. А я, между прочим, привезла сюда свои деньги, и немаленькие. Я, между прочим, вернула Эдмунду здоровье на борту «Каталонии». Кем бы я ни была, Элиза и ее матушка с самого начала меня возненавидели, с самого начала меня отвергли. Понимаете, Эдмунд всегда принадлежал им – младший брат, преданный сын, им невыносимо было думать, что кто-то еще может сделать его счастливым. И в смерти своей матери Элиза обвиняет меня. Представляете? Пламя вырвалось из газовой горелки, трагический несчастный случай, а она вбила себе в голову, что ее мама покончила жизнь самоубийством, лишь бы не видеть меня новой хозяйкой в их доме. Возможно, у них обеих помутился рассудок. Я не смею сказать это Эдмунду, но это правда. Почему они не могли смириться с тем, что он любит меня, почему не могли за нас порадоваться?

– А это новое заболевание?..

– Элиза считает, что ее травят ядом. Мало того, она убеждена, что это моих рук дело. Не спрашивайте, почему она в этом убеждена. Я же говорю – помутнение рассудка!

– Вашему мужу об этом известно?

– Конечно! Она обвинила меня в его присутствии! Бедный Эдмунд! Я никогда не видела мужа таким смущенным. Он не знал, как реагировать. Что будет с ее рассудком, если он возьмет мою сторону? Эдмунд был совершенно подавлен, но, едва мы остались одни, он кинулся ко мне, умоляя его простить. Элиза больна, в этом нет сомнений. Эдмунд считает, что ее навязчивые мысли – следствие этой болезни. Вполне возможно, он прав. Но все равно для меня это положение стало невыносимым. Пищу для нее теперь готовят отдельно, и Кирби несет ее прямиком из кухни в ее комнату, ни на секунду не выпуская из поля зрения. Фактически Эдмунд ест из той же тарелки, что и она. Он делает вид, что составляет ей компанию, но по сути выполняет те же функции, что и дегустатор в Древнем Риме. Может, мне следует его за это поблагодарить. Вот уже неделю он ест все, что и она, и прекрасно себя чувствует, а ей становится все хуже. Если я добавляю ей в пищу сонную одурь, почему же эта отрава действует так избирательно? Это настоящая загадка.

– А в чем причину ее болезни видят доктора?

– Они в полном замешательстве. Сначала они решили, что это диабет, потом заражение крови. Теперь они опасаются худшего и лечат ее от холеры. – Она опустила голову, а когда подняла снова, глаза ее были полны слез. – Скажу вам жуткую вещь, доктор Ватсон. Иногда я хочу, чтобы Элиза умерла. Я никогда не желала смерти другому человеку, даже моему бывшему мужу в минуты его пьяного буйства. Но порой я думаю: если Элиза уйдет, по крайней мере нас с Эдмундом оставят в покое. Разлучить нас – вот мечта всей ее жизни.

– Вы хотите, чтобы я съездил с вами в Уимблдон? – спросил я.

– Вы поедете? – Глаза ее загорелись. – Эдмунд не хотел, чтобы я встречалась с Шерлоком Холмсом. По двум причинам. С его точки зрения, деловые отношения между ним и вашим коллегой завершены. Человек из Бостона, который его преследовал, мертв, а значит, никаких действий больше не требуется. И если я приведу в дом детектива, Элиза, по его мнению, лишний раз убедится в своей правоте.

– А вы что считаете?

– Я надеялась, что господин Холмс докажет мою невиновность.

– Если вам станет легче на душе, я готов вас сопроводить, – сказал я. – Но имейте в виду, я всего лишь врач общей практики, мой врачебный опыт ограничен, хотя длительное общение с Шерлоком Холмсом научило меня подмечать необычное, и, возможно, я увижу нечто, ускользнувшее от внимания других докторов.

– Правда, доктор Ватсон? Я буду вам очень благодарна. Временами я чувствую себя совершенно чужой в этой стране, и какое благо, что можно рассчитывать на чью-то поддержку.

Мы вышли вместе. Я не собирался покидать Бейкер-стрит, но было ясно, что сидение в четырех стенах вряд ли что-то даст. Лестрейд по моей просьбе пытался что-то сделать, но разрешение посетить Холмса в Холлоуэе пока получено не было. Майкрофт в «Диогене» появится только ближе к вечеру. И несмотря на сказанное госпожой Карстерс, тайна человека в кепке была далека от разрешения. Будет интересно снова встретиться с Эдмундом Карстерсом и его сестрой… Конечно, я плохая замена Холмсу, но вдруг удастся увидеть или услышать что-то, способное пролить свет на происшедшее и ускорить освобождение моего друга.

Поначалу Карстерс не обрадовался, когда я появился в вестибюле его дома с изысканными картинами и негромко тикающими часами. Он собирался ехать на обед и был одет со всей тщательностью: сюртук, серый сатиновый шейный платок, до блеска начищенные туфли. Цилиндр и трость лежали на столике у двери.

– Доктор Ватсон! – воскликнул он и повернулся к жене. – Кажется, мы договорились, что прибегать к услугам Шерлока Холмса больше не будем?

– Я не Холмс, – уточнил я.

– Это верно. Я только что прочитал в газете, что господин Холмс попал в пренеприятную историю.

– Он расследовал дело, которое к его двери принесли вы.

– Но это дело завершено.

– Вынужден с вами не согласиться.

– Будет тебе, Эдмунд, – вмешалась госпожа Карстерс. – Доктор Ватсон был настолько добр, что приехал сюда со мной из Лондона. Он согласился осмотреть Элизу и высказать свое авторитетное мнение.

– Элизу осмотрели уже несколько докторов.

– Еще одно мнение лишним не будет. – Госпожа Карстерс взяла мужа за руку. – Ты не представляешь, в каком я состоянии последние несколько дней. Прошу тебя, дорогой. Пусть доктор ее осмотрит. Может быть, ей полегчает, хотя бы потому, что кто-то выслушает ее жалобы.

Карстерс смягчился. Похлопал жену по руке:

– Хорошо. Но прямо сейчас не получится. Сестра поднялась поздно, и я слышал, что она принимает ванну. С ней Элси. Пока она приведет себя в надлежащий вид, пройдет не меньше получаса.

– С удовольствием подожду, – сказал я. – Пока есть время, если не возражаете, я бы осмотрел кухню. Коль скоро ваша сестра настаивает, что в пищу ей что-то подмешивают, есть смысл посмотреть, где эту пищу готовят.

– Разумеется, доктор Ватсон. Извините, что был груб. Господину Холмсу я желаю всего наилучшего, а вас рад видеть. Просто этому кошмару не видно ни конца ни края. Сначала Бостон, потом моя несчастная мама, потом убийство в гостинице и вот теперь Элиза. Только вчера я приобрел работу гуашью рубенсовской школы, прекрасная работа – «Моисей на Красном море». И сейчас я думаю: а вдруг на меня наслали проклятия, как на египетского фараона?

Мы спустились вниз, в большую и довольно просторную кухню, до того заполненную всякими кастрюлями и сковородками, дымящимися котлами и столами для резки и рубки, что складывалось впечатление активной деятельности, хотя деятельность была сведена почти к нулю. В комнате находились трое. Одного я узнал сразу. Это был дворецкий Кирби, который в свое время пустил нас в Риджуэй-холл. Он сидел за столом и намазывал хлеб маслом. Маленькая рыжеволосая толстушка стояла у плиты и помешивала суп, и аромат говядины и овощей распространялся по комнате. Третьим был молодой проныра, он сидел в углу и лениво протирал ножи и вилки. Кирби с нашим появлением поднялся, а парень остался сидеть, поглядывая через плечо, будто вошли какие-то незваные гости, не имевшие права его беспокоить. Этому длинноволосому блондину с девичьим лицом было лет восемнадцать-девятнадцать. Я вспомнил, как Карстерс говорил Холмсу и мне, что под лестницей у них работает племянник жены Кирби, Патрик, – видимо, это он и был.

Карстерс представил меня:

– Это доктор Ватсон, он пытается определить, чем больна моя сестра. Он задаст вам несколько вопросов – постарайтесь ответить на них как можно откровеннее.

Я навязчиво вторгся в кухню, но совершенно не знал, что говорить, и начал с поварихи, которая из троих казалась наиболее открытой для беседы.

– Вы миссис Кирби? – спросил я.

– Да, сэр.

– Всю еду готовите вы?

– Да, сэр, мы с мужем готовим всю еду на этой кухне. Патрик чистит картошку, помогает мыть посуду, если есть настроение, но вся пища проходит через мои руки, и, если что-то в этом доме отравлено, доктор Ватсон, здесь вы отраву не найдете. Моя кухня безукоризненна, сэр. Раз в месяц мы делаем тут полную чистку с карболкой. Можете пройти в буфетную, если желаете. Все на своих местах, свежего воздуха в достатке. Продукты покупаем неподалеку, ничего несвежего сюда не попадает.

– Прошу прощения, сэр, но причина болезни госпожи Карстерс не в еде, – пробормотал Кирби, бросив взгляд на хозяина дома. – Господин Карстерс ест то же самое, а чувствует себя хорошо.

– Если позволите сказать, в этом доме творится что-то странное, – заявила миссис Кирби.

– Что вы хотите этим сказать, Маргарет? – спросила госпожа Карстерс.

– Точно сама не знаю, мадам. Ничего не хочу сказать. Но мы все страшно тревожимся за бедную мисс Карстерс, и с этим домом явно что-то не так, но что бы это ни было, моя совесть чиста, а если кто с этим не согласен, я завтра же соберу вещи и уеду.

– Никто вас не обвиняет, миссис Кирби.

– Она права. С этим домом что-то не так.

Это впервые заговорил племянник Кирби, и его акцент напомнил мне слова Карстерса о его ирландском происхождении.

– Вас зовут Патрик, верно? – спросил я.

– Верно, сэр.

– Откуда вы родом?

– Из Белфаста, сэр.

Наверняка это было чистым совпадением, но Рурк и Килан О’Донахью тоже были из Белфаста.

– Вы здесь давно, Патрик? – решил уточнить я.

– Два года. Приехал чуть раньше госпожи Карстерс. – И парень ухмыльнулся, будто отпустил какую-то шутку для своих.

Это было совершенно не мое дело, но он вел себя – сидел на стуле развалившись, говорил развязным тоном – нарочито неуважительно, и я поразился, что Карстерс такое ему позволяет. Жена его не была столь терпимой.

– Как ты смеешь так с нами разговаривать, Патрик! – возмутилась она. – Если тебе есть что сказать, говори прямо, без намеков. Если тебе тут не нравится, ты волен уехать.

– Вполне нравится, госпожа Карстерс, и никуда особенно я ехать не собираюсь.

– Какая наглость! Эдмунд, ты скажешь ему что-нибудь?

Карстерс помедлил, но тут паузу прервал резкий звонок. Кирби взглянул на ряд колокольчиков, висевших на дальней стене.

– Это мисс Карстерс, сэр, – сказал он.

– Наверное, закончила с купанием, – предположил Карстерс. – Можем к ней подняться. Или у вас есть другие вопросы, доктор Ватсон?

– Нет, – ответил я.

Несколько заданных мной вопросов оказались совершенно бесполезными, и я внезапно пал духом – мне пришло в голову, что, будь на моем месте Холмс, он, наверное, уже нашел бы ключ к разгадке. Какой он сделал бы вывод, глядя на молодого слугу из Ирландии и его непонятные отношения со своими хозяевами? Что особенного увидел бы в этой комнате? «Ватсон, вы смотрите, но не наблюдаете». Он произносил эту фразу не один раз, и сейчас я, как никогда, был с ней согласен. На столе лежит кухонный нож, на плите бурлит суп, с крючка в буфетной свисает пара фазанов, Кирби смотрит себе под ноги, его жена стоит, держа руки на фартуке, Патрик продолжает улыбаться… Все это сказало бы Холмсу больше, чем мне? Безусловно. Покажите Холмсу каплю воды, и он убедит вас в существовании Атлантического океана. Покажите ее мне – и я стану искать кран. Вот в чем было главное наше отличие.

Мы пошли по лестнице до самого верха. По дороге нам встретилась девушка, она несла таз и два полотенца. Это была Элси, служанка. Голову она держала книзу, и на ее лице я не прочитал ровным счетом ничего. Она проскользнула мимо нас и исчезла.

Карстерс тихонько постучал в дверь и вошел в спальню сестры – проверить, готова ли она меня принять. Я и Кэтрин Карстерс ждали снаружи.

– Я вас оставлю, доктор Ватсон, – сказала она. – Если я войду, золовка только огорчится. Пожалуйста, дайте мне знать, если заметите что-то, имеющее отношение к ее болезни.

– Конечно.

– Еще раз спасибо, что приехали. Мне легче на душе оттого, что вы мой друг.

Она удалилась, и тут же Карстерс открыл дверь и пригласил меня войти. Я вошел в тесноватую, шикарно меблированную комнату с маленькими окнами, встроенную в свес крыши; занавески наполовину задернуты, в камине горит огонь. Вторая дверь открывалась в смежную туалетную комнату, откуда явственно доносился запах лаванды. Элиза Карстерс полулежала на подушках, укутанная шалью. Я сразу заметил, что со времени нашего прошлого визита ее здоровье сильно ухудшилось. Вид у нее был утомленный и измученный, так часто выглядели мои самые тяжелые пациенты, глаза излучали жалобный свет над крутыми утесами, в которые превратились ее скулы. Она причесалась, но волосы все равно в беспорядке спадали на плечи. Руки ее, как у покойницы, лежали на простыне прямо перед ней.

– Доктор Ватсон! – приветствовала она меня скрипучим голосом. – Почему вы решили меня навестить?

– Об этом меня попросила ваша невестка, мисс Карстерс, – ответил я.

– Моя невестка хочет моей смерти.

– У меня не сложилось такого впечатления. Позвольте мне взять вашу руку и проверить пульс.

– Берите что угодно. У меня все равно ничего не осталось. А после того как я умру – помяните мое слово, – Эдмунд будет следующим.

– Перестань, Элиза! Что ты говоришь! – отругал ее брат.

Я нащупал ее пульс – он бился быстро, ее тело боролось с недугом. Кожа приобрела голубоватый оттенок, что вместе с другими известными мне симптомами позволяло предположить: диагноз холеры вполне мог соответствовать истине.

– У вас бывают рези в желудке? – спросил я.

– Да.

– А суставы ноют?

– Я чувствую, как гниют мои кости.

– За вами следят врачи. Какие лекарства они вам прописали?

– Сестра пьет настойку опия, – сказал Карстерс.

– Вы принимаете пищу?

– Пища меня и убивает!

– Вы должны есть, мисс Карстерс. От голодания вы еще больше ослабеете. – Я отпустил ее руку. – Я мало что могу вам предложить. Открывайте окно, чтобы давать доступ свежему воздуху. Чрезвычайно важна гигиена тела.

– Я принимаю ванну каждый день.

– Советую каждый день менять одежду и постельное белье. Но прежде всего вы должны есть. Я был у вас на кухне и видел, что пищу готовят как должно. Вам нечего бояться.

– Меня пытаются отравить.

– Если тебя пытаются отравить, значит и меня тоже! – воскликнул Карстерс. – Прошу тебя, Элиза! Где твой здравый смысл?

– Я устала. – Больная откинулась на подушки и закрыла глаза. – Спасибо, что навестили меня, доктор Ватсон. Открыть окно и поменять белье! Видно, что в своей профессии вы один из лучших!

Карстерс вывел меня из комнаты, и, по правде говоря, я почувствовал облегчение. Элиза Карстерс и в первую нашу встречу была груба и высокомерна, а болезнь только усугубила эти черты ее характера. У дверей мы с Карстерсом попрощались.

– Спасибо за визит, доктор Ватсон, – сказал он. – Я понимаю, какие силы привели мою дорогую Кэтрин к вашим дверям, и очень надеюсь, что господин Холмс выпутается из положения, в котором оказался.

Мы пожали друг другу руки. В последнюю минуту я вдруг вспомнил:

– Есть один вопрос, господин Карстерс. Умеет ли ваша жена плавать?

– Что? Какой удивительный вопрос! Зачем вам это знать?

– У меня есть свои методы…

– Что ж, на самом деле Кэтрин вообще не умеет плавать. Она боится моря и сказала мне, что не войдет в воду ни при каких обстоятельствах.

– Спасибо, господин Карстерс.

– Всего доброго, доктор Ватсон.

Дверь закрылась. Я получил ответ на вопрос, который интересовал Холмса. Теперь осталось понять, зачем этот вопрос был задан.

Глава 14

Во мглу

Когда я вернулся, меня ждала записка от Майкрофта. Он будет в «Диогене» ближе к вечеру и с удовольствием встретится со мной, если я появлюсь в это время. Поездка в Уимблдон и обратно меня здорово измотала – в придачу к бурным событиям последних дней. Увы, стоит мне перенапрячься, полученные в Афганистане раны дают о себе знать. Но все равно я решил, что поеду, как только переведу немного дух. Холмс подвергается суровым испытаниям, тут некогда думать о собственном благополучии. К тому же вполне возможно, что второй раз Майкрофт не соблаговолит меня принять, – его дородность вполне может соперничать с капризностью. Гигантская тень этого человека витала над властями предержащими. Я съел приготовленный миссис Хадсон поздний ланч, вздремнул в своем кресле, потом взял кеб и отправился на Пэлл-Мэлл – небо уже темнело.

Майкрофт снова принял меня в комнате для посетителей, но на сей раз был более сдержан и официален, чем во время нашего последнего визита вместе с Холмсом. Он перешел к делу безо всяких обиняков:

– Дела обстоят плохо. Очень плохо. Почему брат пришел ко мне за советом, которому не захотел следовать?

– Думаю, ему больше требовались сведения, нежели совет, – предположил я.

– Верное замечание. Но поскольку я мог ему дать только одно, но не другое, было бы разумно с его стороны отнестись к моим словам внимательней. Я сказал ему, что ни к чему хорошему его поиски не приведут, но такова его природа, упрямство свойственно ему с молодости. Шерлок всегда был импульсивен. Это же говорила и наша матушка – она боялась, что в один прекрасный день он попадет в беду. Вот бы посмеялась, узнав, что он сделал карьеру сыщика!

– Вы ему поможете?

– Мой ответ вам уже известен, доктор Ватсон, я его дал вам при нашей последней встрече. Я ничего не смогу сделать.

– Вы позволите, чтобы его повесили за убийство?

– До этого не дойдет. Не может дойти. Я уже провожу закулисную работу и, хотя и сталкиваюсь с попытками помешать и напустить тумана – а их на диво много, – могу сказать, что до этого не дойдет. Он слишком хорошо известен среди публики, у которой есть вес в обществе.

– Его держат в Холлоуэе.

– Знаю, за ним там хорошо присматривают – по крайней мере, насколько это возможно в таком мрачном месте.

– Что можете сказать об инспекторе Гарримане?

– Хороший сотрудник полиции, человек честный, в послужном списке ни пятнышка.

– А другие свидетели?

Майкрофт прикрыл глаза, приподнял голову, словно дегустировал хорошее вино. Так он взял паузу на размышление.

– Я знаю, доктор Ватсон, на что вы намекаете, – сказал он наконец. – И можете поверить, несмотря на безрассудное поведение Шерлока, его благополучие мне дорого, и я пытаюсь разобраться в том, что произошло. Я уже израсходовал немало собственных средств, чтобы понять, кто такие доктор Томас Экленд и лорд Хорас Блэкуотер, и должен с сожалением сказать, что, насколько я понимаю, тот и другой абсолютно безукоризненны, оба из хороших семей, оба холосты, оба богаты. Клубными интересами они не связаны. Они не учились в одной школе. Почти всю жизнь жили на удалении не менее ста миль друг от друга. Кроме того, что оба случайно оказались в один и тот же вечер в Лаймхаусе, их не связывает ничего.

– Если не считать «Дома шелка».

– Именно.

– А что это такое, вы мне не скажете.

– Не скажу, потому что не знаю. Именно по этой причине я предупредил Шерлока держаться от этой истории подальше. Если есть нечто, братство или общество, внутри правительства, и от меня это скрывают, и тайна столь велика, что при одном ее упоминании меня немедленно вызвали в Уайтхолл, мои инстинкты говорят мне: надо отвернуться и посмотреть в другую сторону, но уж никак не печатать дурацкое объявление в национальных газетах! Я сказал брату все, что мог сказать… наверное, даже больше, чем имел право.

– Что же будет? Вы позволите, чтобы его отдали под суд?

– Что я позволю или чего я не позволю, к делу отношения не имеет. Боюсь, уровень моего влияния вы переоцениваете. – Из кармана жилетки Майкрофт извлек коробочку из черепашьего панциря и достал из нее понюшку табаку. – Я могу выступить в его защиту, не более и не менее. Могу выступить его представителем. Могу и свидетелем. – Видимо, на лице моем отразилось разочарование, потому что Майкрофт отложил табак в сторону, поднялся и подошел ко мне. – Не переживайте, доктор Ватсон, – посоветовал он. – Мой брат – человек необычайных возможностей, и даже в этот мрачный час он может здорово вас удивить.

– Вы съездите к нему? – спросил я.

– Думаю, что нет. Такой визит приведет его в смущение, да и мне будет неловко, а польза будет нулевая. А вот вы ему скажите, что были у меня и я делаю все, что в моих силах.

– Мне не разрешают с ним встретиться.

– Обратитесь с повторным прошением завтра. В конце концов они просто должны вас к нему допустить. У них нет причин вам отказывать. – Он проводил меня до двери. – Моему брату повезло, что у него есть такой стойкий союзник, равно как и замечательный биограф, – заметил он.

– Надеюсь, я еще не поставил точку в его приключенческой саге.

– До свидания, доктор Ватсон. Мне не хотелось бы вести себя с вами невежливо, поэтому буду весьма признателен, если вы меня больше не побеспокоите – за исключением, разумеется, чрезвычайных обстоятельств. Всего вам наилучшего.

Я возвращался на Бейкер-стрит с тяжелым сердцем: Майкрофт проявил еще меньше желания помочь, чем я от него ожидал. Какие же обстоятельства он готов считать чрезвычайными, если не нынешние? По крайней мере, он обещал похлопотать, чтобы меня допустили к Холмсу, так что мой визит хоть в чем-то оказался полезным. У меня болела голова, боль пульсировала в локте и плече – силы были на исходе. Но оказалось, что день еще не закончен. Я вышел из кеба и направился к хорошо знакомой двери – и вдруг дорогу мне перегородил крепко сбитый невысокий брюнет в черном пальто, он буквально навис надо мной с тротуара.

– Доктор Ватсон? – спросил он.

– Да?

Я хотел быстрее попасть домой, но крепыш занял все пространство передо мной.

– Я попросил бы вас, доктор, проехать со мной.

– По какому делу?

– По делу, которое имеет отношение к вашему другу, господину Шерлоку Холмсу. Никаких других дел и быть не может.

Я присмотрелся к нему повнимательнее, и увиденное совершенно меня не вдохновило. С первого взгляда я бы принял его за лавочника, может быть, за моряка или даже гробовщика – было в его лице что-то нарочито скорбное. Тяжелые брови, свисавшие с верхней губы усы. Черные перчатки и шляпа-котелок. По тому, как он стоял, покачиваясь на носках, я так и ждал – вот сейчас он выхватит из кармана рулетку и начнет меня обмерять. Только с какой целью? Сшить мне новый костюм или сколотить гроб?

– Что вам известно о Холмсе? – спросил я. – Что у вас за сведения, которыми вы не можете поделиться со мной здесь?

– Лично у меня, доктор Ватсон, нет вообще никаких сведений. Я лишь выполняю поручение человека, у которого эти сведения есть, я его покорный слуга, и он послал меня сюда передать вам: он просит вас приехать.

– Куда приехать? Кто он?

– К сожалению, отвечать на эти вопросы я не уполномочен.

– Тогда, боюсь, вы попусту тратите время. Сегодня у меня нет желания снова куда-то ехать.

– Вы не поняли, сэр. Джентльмен, на которого я работаю, не приглашает вас приехать. Он требует, чтобы вы приехали. Мне неприятно вам об этом говорить, но он не привык, чтобы ему отказывали. Я бы сказал, что ваш отказ будет ужасной ошибкой. Взгляните вниз, сэр. Видите? Не пугайтесь. Уверяю, вам ничто не угрожает. Прошу вас проследовать за мной…

Я в изумлении отпрянул: глянув вниз, как он сказал, я увидел в его руке револьвер, направленный мне в живот. Достал ли он его во время нашего разговора, держал ли с самого начала – сказать не берусь, но он словно провернул малоприятный трюк, и оружие появилось почти из воздуха. Видно было, что к револьверу ему не привыкать. Если револьвер впервые попадает к тебе в руки, ты держишь его совсем не так, как держит бывалый стрелок. К какой категории относился человек, взявший меня на мушку, было ясно с одного взгляда.

– Вы же не будете стрелять в меня посреди улицы, – сказал я.

– Наоборот, доктор Ватсон, именно это мне и велено сделать, если вы станете упираться. Но давайте будем откровенны друг с другом: охоты убивать вас у меня не больше, чем у вас – охоты умирать. Возможно, вам будет легче, если я скажу – и готов в этом поклясться, – что мы не собираемся причинять вам вред, хотя в данную минуту вам может казаться иначе. Но через некоторое время вам все объяснят, и вы поймете, зачем нужны такие меры предосторожности.

У него была необычайная манера выражаться: подобострастная, но чрезвычайно угрожающая. Он показал револьвером на черный экипаж, запряженный двумя лошадьми, которых придерживал кучер. Это была карета с окнами из матового стекла, и я подумал, что человек, который хочет со мной встретиться, может сидеть внутри. Я подошел и открыл дверцу. Внутри никого не было, убранство салона было богатым.

– Нам далеко ехать? – поинтересовался я. – Домовладелица ждет меня к ужину.

– Там, куда мы едем, вас накормят лучше. Чем быстрее вы сядете, тем быстрее мы отправимся в путь.

Неужели он застрелил бы меня перед входом в собственное жилище? Склонен думать, что да. Было в нем нечто неумолимое. Садясь в экипаж, я тем не менее понимал: возможно, сейчас меня увезут – и больше никто никогда меня не увидит. Что, если этого человека прислали те же люди, которые убили Росса и его сестру, которые так ловко вывели из игры Холмса? Я заметил, что стенки экипажа были обиты шелком – не белым, а жемчужно-серым. Но тут же вспомнил услышанное: у хозяина есть кое-какие сведения. Как ни посмотри, получалось, что выбора у меня нет. Я забрался в карету. Мой спутник влез следом и закрыл дверь, и тут я понял, что в одном отношении свалял дурака. Мне-то казалось, что матовое стекло нужно для того, чтобы никто не мог заглянуть в экипаж снаружи. А оказалось наоборот – я ничего не вижу изнутри.

Мой сопровождающий сел напротив, кучер тут же прошелся по спинам лошадей кнутом, и мы тронулись. Я видел только преходящее мерцание газовых фонарей, но и оно исчезло, как только мы выехали за городскую черту в северном, как мне показалось, направлении. На сиденье для меня лежало одеяло, и я укрыл им колени – декабрьскими вечерами всегда холодно. Мой спутник молчал и, кажется, даже заснул, голова склонилась вперед, а револьвер вроде бы безнадзорно лежал на коленях. Но когда примерно через час я попытался открыть окно – вдруг по местности догадаюсь, где мы находимся, – он встрепенулся и покачал головой, будто журил непослушного ребенка.

– Доктор Ватсон, честное слово, я был о вас лучшего мнения. Мой хозяин предпринял серьезные меры для того, чтобы его адрес остался вам неизвестен. Он человек, склонный к уединению. Так что прошу вас, держите руки при себе, а окно пусть остается закрытым.

– Нам еще долго ехать?

– Ровно столько, сколько понадобится.

– А имя у вас есть?

– Есть, сэр. Но, боюсь, разглашать его я не уполномочен.

– Что вы можете мне сказать о вашем работодателе?

– Я могу говорить о нем без умолку, сэр, хоть всю дорогу до Северного полюса. Это замечательный человек. Но ему не понравится, если я познакомлю вас с его биографией. В общем, меньше знаешь – крепче спишь.

Поездка превратилась для меня в настоящее мучение. Я видел, что мы в пути уже два часа, но не имел никакого представления о том, в какую сторону мы едем и далеко ли мы от Лондона, – мне вдруг пришло в голову, что, вполне возможно, мы нарезаем круги и пункт назначения совсем недалеко. Раз или два экипаж менял направление – меня немного покачивало в сторону. В основном колеса катились по гладкому покрытию, но иногда нас слегка подбрасывало, – видимо, мы съезжали на мощеную дорогу. В какую-то минуту над нами промчался паровоз. Надо полагать, мы находились под мостом. В остальном меня окутывала мгла, она была повсюду, и в конце концов я задремал. Проснулся я оттого, что мы внезапно остановились, а мой спутник навис надо мной, открывая дверцу экипажа.

– Мы идем прямо в дом, доктор Ватсон, – сказал он. – Таковы мои инструкции. Прошу вас, не мешкайте снаружи. Ночь холодная и отвратительная. Так что, если не пойдете прямо в дом, это для вас чистая смерть.

Я мельком глянул на массивный недружелюбный дом – фасад задрапирован плющом, сад зарос сорняками. Возможно, это Хэмпстед или Гэмпшир. Территория обнесена высокими стенами, ворота из кованого железа уже успели за нами закрыться. Само здание напомнило мне аббатство – зубчатые окна, горгульи, над крышей торчит башня. Все окна верхнего этажа утопали во мраке, в нижних комнатах кое-где горел свет. Дверь под портиком была распахнута, но никто не спешил оказать мне радушный прием, хотя едва ли слово «радушие» было применимо к такому месту даже в солнечный летний день. Подталкиваемый моим попутчиком, я быстро вошел в дом. Он хлопнул дверью за моей спиной – и звук эхом покатился по мрачным коридорам.

– Сюда, сэр.

Он взял лампу, и я пошел за ним по проходу, мимо окон с витражами, стен из дубовых панелей, картин, до того темных и выцветших, что без рам я вообще мог бы их не заметить. Мы подошли к двери.

– Вам сюда. Я скажу ему, что вы приехали. Он скоро появится. Ничего не трогайте. Никуда не ходите. Проявите сдержанность!

Дав это странное указание, он ушел тем же путем, каким пришел.

Я оказался в библиотеке. В очаге из камня тлели дрова, на каминной полке горели свечи. Центр комнаты занимали круглый стол и кресла из темного дерева, горело еще несколько свечей. Два окна были плотно зашторены, на голом деревянном полу лежал толстый ковер. В библиотеке, наверное, было несколько сотен книг. Полки тянулись от пола до потолка – немалое расстояние, – перед ними стояла лестница на колесах, чтобы перевозить ее вдоль книжных стеллажей. Владелец этого дома – кем бы он ни был – наверняка неплохо ориентировался во французском, итальянском и немецком, потому что все три языка были широко представлены в библиотеке – естественно, наряду с английским. Его интересы охватывали физику, ботанику, философию, геологию, историю и математику. Беллетристики, насколько я понял, не было. Подбор книг, скажу честно, напомнил мне о Шерлоке Холмсе, ибо довольно точно отражал его пристрастия. Архитектура комнаты, форма камина, богато украшенный потолок – все это говорило о том, что дом построен в эпоху короля Якова Первого. Выполняя данные мне указания, я сел в одно из кресел и протянул руки к огню. Я был рад, что есть возможность согреться, – несмотря на одеяло, я продрог до крайности.

Напротив двери, в которую я вошел, была еще одна; она внезапно открылась, и на пороге возник человек, до того высокий и худой, что словно не вписывался в проем, – кажется, чтобы войти, ему пришлось пригнуться. На нем были темные брюки, турецкие тапочки и бархатная домашняя куртка. Он почти полностью облысел, лоб высокий, глаза глубоко посаженные и запавшие. Движения плавные, руки, похожие на палки, скрещены на груди и вцепились друг в друга, словно он хотел не дать себе развалиться. Я заметил, что за библиотекой находится химическая лаборатория – именно там он чем-то занимался, пока я его ждал. За его спиной просматривался длинный стол, заваленный какими-то трубками, ретортами, бутылочками, баллонами для кислот, шипело несколько горелок Бунзена. От самого хозяина сильно пахло химикатами, но, хотя мне было интересно, что за эксперименты он там ставит, я решил, что лучше не спрашивать.

– Доктор Ватсон, – начал он, – прошу прощения за то, что заставил вас ждать. Одно деликатное дельце требовало моего внимания, но сейчас я его плодотворно завершил. Вам предложили вина? Нет? К своим обязанностям Андервуд относится весьма добросовестно, в этом нет сомнения, но особой деликатностью не отличается. К сожалению, в моей работе иногда выбирать не приходится. Полагаю, во время долгой поездки он проявлял о вас должную заботу.

– Он даже не счел нужным представиться.

– Ну это неудивительно. Я тоже не намерен сообщать вам свое имя. Но уже поздно, а у нас с вами серьезное дело. Надеюсь, вы отужинаете со мной.

– Я не привык ужинать с людьми, которые скрывают от меня собственное имя.

– Я вас понимаю. Но примите во внимание вот что: в этом доме с вами может случиться что угодно. Если я скажу, что вы полностью в моей власти, это может прозвучать глупо и мелодраматично, но дело обстоит именно так. Вы не знаете, где мы находимся. Никто не видел, как вы сюда приехали. Если вы не выйдете за стены этого дома, мир останется в полном неведении. Поэтому из вариантов, которыми вы располагаете, приятный ужин в моем обществе – это самое предпочтительное. Пища бесхитростная, зато вино отменное. Стол накрыт в соседней комнате. Прошу вас, идемте за мной.

Он вывел меня в коридор – напротив оказалась столовая, под которую, кажется, было отведено целое крыло дома. На одном конце располагался помост для музыкантов, на другом – огромных размеров камин. Все расстояние между ними занимал длинный обеденный стол, где легко могло поместиться человек тридцать, и я явственно представил себе, как в безвозвратно ушедшие времена тут собиралась большая семья с друзьями, играла музыка, потрескивали поленья в камине, а слуги бесконечной чередой подносили и уносили все новые блюда. Но сегодня зала была пуста. Одинокий абажур отбрасывал пятно света на холодную нарезку, хлеб, бутылку вина. Видимо, нам с хозяином дома предстояло трапезничать вдвоем, и я занял свое место слегка подавленный, об аппетите не было и речи. Он сел в торец стола, ссутулившись и даже сгорбившись в кресле, явно не предназначенном для человека с такой нескладной фигурой.

– Меня часто посещало желание познакомиться с вами, доктор Ватсон, – заговорил хозяин дома, накладывая себе еду. – Вам будет приятно услышать, что я ваш большой поклонник и у меня есть все до одной ваши «Записки». – Он принес с собой журнал «Корнхилл мэгэзин» и раскрыл его на столе. – Я только что прочел ваш рассказ «Медные буки» – написано мастерски. – (Несмотря на причудливые обстоятельства этого вечера, я испытал некоторое удовлетворение, потому что сам был доволен тем, как закончилась эта история.) – Судьба мисс Вайолет Хантер не была мне особенно интересна, – продолжал он. – А Джефро Рукасл был скотиной, каких еще надо поискать. Девушка оказалась на диво легковерной – это меня поразило. Но, как всегда, больше всего меня захватило ваше описание господина Шерлока Холмса и его методов. Жаль, что вы не привели семь разных объяснений совершенного преступления, которые он вам изложил. Это позволило бы читателям лучше постичь суть истории. Но и так вы сделали достоянием общественности работу выдающегося ума, и мы вам за это благодарны. Вина?

– Спасибо.

Он разлил вино по бокалам, потом продолжил:

– Жаль, что Холмс не посвятил себя целиком правонарушениям подобного рода, а именно преступлениям бытового свойства, где мотивы могут быть самыми незначительными, а жертвами вообще можно пренебречь. Рукасла за его роль в этом деле даже не арестовали, хотя и сильно изуродовали.

– Самым жутким образом.

– Что ж, это само по себе достаточное наказание. А вот когда ваш друг нацеливает свое внимание на вещи более серьезные, на деловые предприятия, организованные людьми вроде меня, тут он преступает черту и становится бельмом на глазу. Опасаюсь, что недавно он совершил именно это, и, если будет упорствовать, нам, вполне возможно, придется встретиться, а такая встреча, смею вас заверить, совершенно не в его интересах.

В голосе его появились нотки, заставившие меня содрогнуться.

– Вы не сказали мне, кто вы, – заметил я. – Может быть, объясните, чем вы занимаетесь?

– Я математик, доктор Ватсон. Нимало не льстя себе, могу сказать: мою работу по биному Ньютона изучают в большинстве университетов Европы. А еще вы наверняка определили бы меня как преступника, хотя мне хочется думать, что преступление я превратил в науку. Сам я стараюсь не обагрять руки кровью. Это удел таких, как Андервуд. Можно сказать, что я – мастер абстрактного мышления. Ведь преступление, в наиболее чистой форме, – это абстракция, как музыка. Я делаю оркестровку. Остальные исполняют свои партии.

– Чего же вы хотите от меня? Зачем вы меня сюда привезли?

– Помимо удовольствия пообщаться с вами? Я хочу вам помочь. А если точнее – и я сам себе удивляюсь, произнося эти слова, – я хочу помочь господину Шерлоку Холмсу. Очень жаль, что он не обратил на меня внимания два месяца назад, когда я послал ему некий памятный подарок – приглашение изучить дело, из-за которого у него сейчас возникли такие неприятности. Наверное, мне следовало выразить свою мысль с большей определенностью.

– Что же вы ему послали? – спросил я, хотя уже знал ответ.

– Кусочек белой ленты.

– Вы связаны с «Домом шелка»!

– Не имею с ним ничего общего! – Впервые в его голосе зазвучали сердитые нотки. – Не огорчайте меня, пожалуйста, своими дурацкими умозаключениями. Оставьте их для ваших книг.

– Но что это такое, вы знаете.

– Я знаю все. Мне становится известно обо всех злодеяниях, крупных и мелких, какие происходят в Англии. У меня есть агенты во всех городах, на всех улицах. Они мои глаза. Которые никогда не мигают. – Я молчал, давая ему возможность продолжать, но он решил сменить курс. – Вы должны дать мне обещание, доктор Ватсон. Поклянитесь всем, что для вас свято, что никогда не расскажете Холмсу или кому-то еще об этой встрече. Никогда о ней не напишете. Никогда на нее не сошлетесь. Если вам станет известно мое имя, вы сделаете вид, что слышите его впервые в жизни и оно вам ни о чем не говорит.

– Откуда вы знаете, что я такое обещание сдержу?

– Потому что вы – человек слова.

– А если я откажусь?

Он вздохнул:

– Имейте в виду, что жизнь Холмса в большой опасности. Мало того: если вы откажетесь выполнить мои указания, Холмс в течение двух суток будет мертв. Помочь вам могу только я, но для этого вы примете мои условия.

– Если так – я согласен.

– Вы клянетесь?

– Да.

– Чем?

– Моим браком.

– Этого мало.

– Моей дружбой с Холмсом.

Он кивнул:

– Кажется, мы друг друга поняли.

– Так что же такое «Дом шелка»? Где мне его найти?

– Ответить на эти вопросы я не могу. Хотел бы ответить, но, боюсь, Холмсу предстоит добраться до истины самому. Почему? Во-первых, я знаю, что он человек исключительных способностей, и мне интересно изучать его методы, следить за работой его ума. Чем больше я о нем знаю, тем меньше опасений он мне внушает. Но есть и еще один вопрос, более принципиального свойства. Я назвал себя преступником, но что, собственно говоря, это значит? Всего лишь то, что есть некие правила жизни в обществе, которые я рассматриваю как помеху и предпочитаю их игнорировать. Уверяю вас: многие респектабельные банкиры и юристы скажут вам то же самое. Это всего лишь вопрос степени. Но я не животное, доктор Ватсон. Я не убиваю детей. Я считаю себя цивилизованным человеком, и в обществе есть другие правила, на мой взгляд незыблемые.

Итак, что должен сделать такой, как я, когда он сталкивается с группой людей, чье поведение – чьи преступления – выходят за рамки допустимого? Я могу сказать вам, кто эти люди и где их найти. Я мог бы давным-давно известить полицию. Увы, такой поступок нанес бы существенный ущерб моей репутации в глазах многочисленных подручных, у которых в отличие от меня нет особых проблем с нравственностью. Есть такая вещь, как закон преступного мира, и многие известные мне преступники относятся к нему очень серьезно. И я, в общем-то, склонен с ними согласиться. Кто дал мне право судить коллег по преступному миру? Мне бы совершенно не хотелось, чтобы они судили меня.