– Ясно, – отрешенно пробормотал Стивен; его мозгли работали на полных оборотах. – Ага, ладно. Это можно использовать.

Малыш превращался в мужа и становился мне все больше по душе.

– А как же. Кстати, Стивен, до сегодняшнего вечера он полагал, что почти вырвался: собирался купить магазин великов, где сейчас работает, сбагрить папу в дом престарелых, переехать и зажить полной жизнью. Несколько часов назад он считал, что перед ним открыты все двери.

Молчание. На секунду у меня закралось опасение, что Стивен вообразил, будто я призываю его к сочувствию. Наконец он произнес:

– Ну, если этим я его не разговорю, то значит мне вообще грош цена.

– Вот и я того же мнения. Дерзай, малыш. И держи меня в курсе.

– Вы помните… – начал Стивен, и тут связь забарахлила так, что из трубки долетал только прерывистый треск помех. Успел услышать: “…все, что у них есть…” – и сигнал оборвался, остались лишь бессмысленные гудки.

Я опустил окно и закурил новую сигарету. Рождественские украшения добрались и сюда: на дверях красовались венки, в соседнем дворе торчал покосившийся плакат с надписью “Санта, заходи к нам!”. К ночи подморозило, и в трескучем воздухе чувствовалось дыхание зимы. Я выбросил окурок, собрался с духом, подошел к двери Оливии и позвонил.

Лив вышла в тапочках, уже умытая перед сном.

– Я обещал Холли, что зайду пожелать ей спокойной ночи.

– Холли спит, Фрэнк. Она давным-давно в постели.

– А… Ладно. – Я тряхнул головой, прочищая мозги. – Сколько же я в машине просидел?

– Долго – странно, что миссис Фицхью не вызвала полицию. В последнее время ей везде злоумышленники мерещатся.

Впрочем, Оливия улыбалась, и от того, что она не раздражалась на мое присутствие, мне стало до нелепости тепло.

– Эта дамочка всегда была с прибабахом. Помнишь, когда мы… – Я заметил отчужденность во взгляде Лив и вовремя оборвал себя на полуслове. – Слушай, можно я все-таки зайду на пару минут? Кофе глотну, приведу мысли в порядок, прежде чем ехать домой. Поболтали бы про Холли. Обещаю не засиживаться…

Очевидно, видок у меня был немногим лучше, чем настроение, потому что давление на жалость сработало. Помедлив мгновение, Лив кивнула и распахнула дверь.

Она отвела меня в уютный, теплый зимний сад – по углах оконных стекол собирался иней, но отопление работало – и ушла в кухню готовить кофе. Свет был приглушенный; я снял бейсболку Шая и сунул в карман куртки. Бейсболка пропахла кровью.

Лив принесла на подносе кофе в нарядных чашках и даже молочник со сливками.

– Похоже, у тебя выдались непростые выходные, – заметила она, усаживаясь в кресло.

– Семья, – не удержался я. – А как ты? Как Дерьми?

Повисло молчание. Какое-то время Оливия помешивала кофе и раздумывала, что ответить. Наконец она тихо, украдкой, вздохнула.

– Я сказала ему, что вряд ли нам стоит встречаться.

Густую мглу, окутавшую мою душу, внезапно прорезал мимолетный лучик счастья.

– А что случилось?

Оливия изящно пожала плечами.

– По-моему, мы не подходим друг другу.

– И Дерьми с тобой согласен?

– Согласился бы – еще через несколько свиданий. Я просто поняла это немного быстрее.

– Как обычно, – без иронии заметил я, и Лив слегка улыбнулась своей чашке. – Жаль, что у вас не сложилось.

– Не беда. Все, что ни делается… Ну а ты как? С кем-нибудь встречаешься?

– В последнее время нет. Ничего серьезного.

Разрыв Оливии с Дермотом стал лучшим подарком, который преподнесла мне жизнь за долгое время, – маленьким, но крайне приятным. Тут бы мне и закатать губу: я понимал, что не стоит искушать удачу, иначе рискую разбить ее дар вдребезги, однако удержаться было невозможно.

– Может, как-нибудь, если будешь свободна и найдется няня, сходим поужинать? Не уверен, что потяну “Котери”, но постараюсь подыскать что-нибудь получше “Бургер Кинга”.

Лив подняла брови и повернулась лицом ко мне.

– Ты имеешь в виду… В каком смысле? Ты что, приглашаешь меня на свидание?

– Ну… Да, пожалуй. Именно на свидание.

Лив долго молчала. В ее глазах отражалось движение мысли.

– Знаешь, я запомнил то, что ты говорила в ту ночь – о том, как люди мучают друг друга. Я до сих пор сомневаюсь, что согласен с тобой, но стараюсь вести себя так, как будто ты права. Чертовски стараюсь, Оливия.

Лив запрокинула голову и глядела на плывущую за окнами луну.

– Когда ты первый раз забрал Холли на выходные, я очень боялась. Я глаз не сомкнула все то время, пока ее не было. Ты, конечно, думал, что я воевала с тобой из-за выходных только от упрямства, но это совсем не так. Я была уверена, что ты возьмешь Холли, сядешь на самолет – и я никогда больше вас обоих не увижу.

– Такая мысль меня посещала.

– Знаю. – Плечи Оливии дрогнули, но голос оставался ровным. – Однако ты этого не сделал. Я не настолько наивна, чтобы полагать, будто ты остался ради меня; нет – отчасти потому, что, уехав, ты лишился бы своей работы, но главным образом потому, что это причинило бы боль Холли, а такого ты ни за что бы не допустил.

– Ну, я стараюсь как могу, – подтвердил я.

В отличие от Лив, я не стал бы с уверенностью утверждать, что мое решение остаться обернулось благом для Холли. Будь все иначе, я бы сейчас держал пляжный бар где-нибудь на Корфу на подхвате с загорелой, избалованной местным населением дочкой, и никакая новоявленная родня не дурила бы ей мозги.

– Вот об этом я тогда и говорила. Людям необязательно мучить друг друга только потому, что они друг друга любят. Мы с тобой портили друг другу жизнь по собственной воле, а не по прихоти какой-то неотвратимой судьбы.

– Лив… – начал я. – Мне надо кое-что тебе сказать.

Пока мы с Холли ехали в машине, я почти всю дорогу пытался придумать, как обойтись без драм. Оказалось – никак. Кое о чем я умолчал, что-то сгладил, но к концу моего рассказа Оливия смотрела на меня огромными глазами, прижимая дрожащие пальцы ко рту.

– Боже всемогущий, – прошептала она. – Боже всемогущий… Холли…

– С ней все будет в порядке, – как мог убедительно заверил я.

– Одна с… Господи, Фрэнк, надо… Что нам теперь…

Уже давным-давно Лив не показывалась мне на глаза иначе как во всеоружии, собранной и элегантной. Теперь, ранимая и дрожащая, она думала только о том, как защитить ребенка, и надрывала мне душу. Я не рискнул ее обнять, но потянулся к ней и сплел ее пальцы со своими.

– Ш-ш-ш. Тише, милая. Все будет хорошо.

– Он угрожал ей? Напугал ее?

– Нет, милая. Он встревожил ее, смутил, но в опасности она точно себя не чувствовала. Я уверен, что ей действительно ничего не угрожало: по-своему, по-уродски, он и правда к ней привязан.

Мысли Лив уже унеслись вперед.

– Насколько веские против него улики? Ей придется давать показания?

– Не знаю… – Мы оба понимали, что существует много разных “если”: если прокурор предъявит обвинение, если Шай не признает вину, если судья решит, что Холли способна достоверно изложить события… – Впрочем, вернее всего, придется.

– Боже правый, – повторила Оливия.

– Это будет еще не скоро.

– Не в этом дело. Просто я знаю, что хороший адвокат может сделать со свидетелем. Я сама так делала. И не хочу, чтобы через такое прошла Холли.

– Сама понимаешь, тут никуда не денешься, – мягко сказал я. – Остается только верить, что с ней все будет хорошо. Она сильная девочка.

На миг мне с уколом в сердце вспомнились весенние вечера, когда я сидел здесь и наблюдал, как что-то крохотное яростно толкается в животе Оливии, спеша покорить мир.

– Сильная, да, она сильная. Но это неважно. Ни у какого ребенка на свете не хватит сил для такого.

– У Холли хватит, потому что выбора у нее нет. И еще, Лив… Ты и без меня это знаешь, но тебе нельзя обсуждать с ней дело.

Оливия вырвала ладони из моих рук и вскинула голову, готовая защищать свое дитя.

– Ей необходимо выговориться, Фрэнк. Мне даже представить трудно, каково ей, и я не допущу, чтобы она держала все в себе…

– Правильно, но ей нельзя говорить ни с тобой, ни со мной. С точки зрения присяжных, ты прежде всего прокурор – и необъективна. Один только намек, что ты ее натаскивала, – и все дело насмарку.

– Плевать мне на дело. С кем еще ей разговаривать? Тебе отлично известно, что психологу она не скажет ни слова. Когда мы с тобой разъехались, Холли с этой женщиной даже говорить не стала. Я не позволю, чтобы у нее остался след на всю жизнь. Не позволю.

Ее оптимизм, вера в то, что ничего непоправимого еще не случилось, проникли мне в грудь и сдавили сердце.

– Конечно, – сказал я. – Знаю, что не позволишь. Послушай, пусть Холли говорит с тобой сколько захочет, только смотри, чтобы об этом не узнал никто, включая меня. Ладно?

Оливия поджала губы, но не ответила.

– Понимаю, это не решение всех проблем… – добавил я.

– Ты же был против того, чтобы она хранила секреты.

– Да, но уже поздновато считать это главной задачей.

– Полагаю, это переводится как “я же предупреждал”, – сказала Лив с ноткой горькой усталости в голосе.

– Вовсе нет, – искренне ответил я. Лив резко вскинула на меня удивленный взгляд. – Это означает, что мы оба облажались, и сейчас важнее всего постараться уменьшить ущерб. И я верю, что ты прекрасно с этим справишься.

Лив смотрела все так же настороженно и устало, ожидая подвоха.

– На сей раз никаких скрытых смыслов. Честно. В настоящий момент я просто рад, что у ребенка такая мать.

Этого Лив не ожидала; она отвела взгляд и беспокойно заерзала в кресле.

– Почему ты сразу мне не рассказал? Позволил уложить ее в постель как ни в чем не бывало…

– Я просто подумал, что сегодня вечером ей не помешает капелька нормальности.

Лив нервно шевельнулась.

– Мне надо ее проведать.

– Если проснется, она позовет нас. Или спустится.

– А вдруг нет? Я мигом…

Лив торопливо, по-кошачьи тихо поднялась по лестнице. В этой знакомой сцене было что-то до странности успокаивающее. Сразу после рождения Холли она повторялась по десять раз за ночь: стоило монитору пискнуть, и Оливия непременно проверяла, как спит дочь, сколько бы я ни уверял ее, что ребенок с такими мощными легкими вполне способен показать, что ему нужны родители. Лив никогда не боялась синдрома внезапной смерти, не боялась, что Холли выпадет из кроватки и ударится головой, не боялась прочих стандартных родительских страшилок. Ее волновало только, что Холли может проснуться среди ночи и вообразить, будто осталась одна.

Оливия вернулась и сообщила:

– Крепко спит.

– Хорошо.

– И такая безмятежная. Поговорю с ней утром. – Оливия тяжело опустилась в кресло и откинула волосы с лица. – Фрэнк, ты сам-то в порядке? Я даже не подумала тебя спросить, а ведь ты сегодня вечером тоже натерпелся…

– Все нормально, – ответил я. – Вообще-то мне уже пора. Спасибо за кофе. Очень кстати.

Лив удержалась от дальнейших расспросов о случившемся.

– А не уснешь за рулем? – спросила она.

– Доеду как-нибудь. Увидимся в пятницу.

– Позвони завтра Холли. Даже если считаешь, что тебе нельзя говорить с ней обо всем этом… Все равно позвони.

– Конечно. Я и сам собирался. – Я залпом допил остатки и поднялся. – Правильно ли я понял, что о свидании больше и речи быть не может?

Оливия долго глядела мне в лицо.

– Только давай не будем понапрасну обнадеживать Холли.

– Как скажешь.

– Я сильно сомневаюсь, что получится снова сойтись после… Господи, после всего.

– Понимаю. Мне все равно хотелось бы попробовать.

Оливия шевельнулась в кресле. Лунный свет скользнул по ее лицу, глаза пропали в тени, и я различал только гордый, изящный изгиб губ.

– Чтобы убедиться, что предпринял все возможное? – спросила она. – Что ж, полагаю, лучше поздно, чем никогда.

– Нет, – возразил я. – Просто мне очень хочется пойти с тобой на свидание.

Я чувствовал на себе взгляд ее укрытых тенью глаз.

– Мне тоже, – сказала она наконец. – Спасибо за приглашение.

На миг в голове у меня помутилось, и я чуть не бросился к ней, чтобы сделать сам не знаю что: схватить, прижать к себе, рухнуть на мраморные плиты пола и зарыться лицом в ее мягкие колени. Я сдержал себя, стиснув зубы так, что чуть не сломал челюсть. Вновь обретя способность двигаться, я взял со стола поднос и отнес на кухню.

Оливия не пошевелилась. Я вышел из дома сам; возможно, я пожелал ей спокойной ночи, не помню. Пока я шел к машине, я чувствовал Лив позади, чувствовал ее тепло, словно яркий белый свет, ровно горящий в темной комнате. Этот свет берег меня по пути домой.

23

Я не трогал свою семью, пока Стивен готовил дело и предъявлял Шаю обвинение в двух убийствах, а Высокий суд отказывал Шаю в выходе под залог. Джордж, добрая душа, позволил мне вернуться к службе без единого слова; более того, подкинул мне новую и безумно сложную операцию, в которой фигурировали Литва, автоматы Калашникова и несколько занятных парней по фамилии Витаутас. При желании этой работе можно было посвящать хоть по сто часов в неделю – а желание у меня было. В отделе поговаривали, что Снайпер накатал гневную жалобу на мое вопиющее самоуправство, вследствие чего Джордж ненадолго вынырнул из своей обычной полукомы и завалил его бюрократической писаниной на несколько лет вперед, затребовав подробные разъяснения в трех экземплярах.

Когда я счел, что эмоциональный накал в моей семье немного снизился, я выбрал вечерок и вернулся домой пораньше, часов в десять вечера. Я сделал сэндвич, запихнув между двумя кусками хлеба все, что нашлось в холодильнике, поел, прихватил на балкон сигареты и стакан “Джемисона” – и позвонил Джеки.

– Господи! – ахнула она. Фоном работал телевизор. В голосе сестры звучало изумление; что еще таилось в глубине, я не разобрал. – Это Фрэнсис, – пояснила она Гэвину. Тот что-то невнятно пробормотал, и шум телевизора стих – Джеки отошла в сторону. – Господи! Я и не думала… Ну как у тебя дела?

– Потихоньку. А ты как?

– Так себе. Сам знаешь.

– Как мама?

Тяжелый вздох.

– Фрэнсис, она не ахти.

– В каком смысле?

– Да осунулась как-то вся и страшно притихла – сам знаешь, на нее это не похоже. Уж лучше бы брюзжала направо и налево.

– А я уж боялся, ее удар хватит, – как бы в шутку сказал я. – Надо было догадаться, что она не доставит нам такого удовольствия.

Джеки не засмеялась.

– Кармела рассказала, что заезжала к ним вчера вечером с Дарреном, а он разбил эту фарфоровую фиговину – помнишь, на полке в гостиной, мальчик с цветами? Разбил вдребезги. Даррен перепугался насмерть, а ма ни слова не сказала, молча подмела осколки и в ведро выкинула.

– Со временем она оклемается. Ма крепкая, ее так просто не сломать.

– Крепкая, но все-таки…

– Да уж.

Послышался хлопок двери, и в трубке зашелестел ветер – Джеки вышла для секретного разговора.

– Па тоже плох. Он не вставал с постели с тех пор, как…

– Черт с ним. Пусть там и сгниет.

– Да, я понимаю, но речь не о том. Ма одна не справляется, когда он такой. Я не знаю, что делать. Я стараюсь почаще приезжать, Кармела тоже, но у нее дети и Тревор, а у меня работа. Даже когда мы там, нам не хватает сил его поднять, чтоб ему не было больно; вдобавок он не хочет, чтобы мы, девочки, помогали ему вылезти из ванны и все такое. Раньше Шай… – Джеки осеклась.

– Всем этим занимался Шай.

– Да.

– Мне приехать, помочь?

– Тебе? – От удивления сестра не сразу нашлась с ответом. – Ох, нет, Фрэнсис, не стоит.

– Притащусь хоть завтра, если надо. Я к ним не совался, думал, что от меня будет больше вреда, чем пользы, но если я не прав…

– Да нет, ты все правильно думал. Я не в плохом смысле, просто…

– Все нормально, я так и понял.

– Я передам, что ты о них спрашивал.

– Передай. И если что-то изменится, дай мне знать, ладно?

– Хорошо. Спасибо за предложение.

– А что насчет Холли?

– Ты о чем?

– Ей будут рады в мамином доме?

– А ты хочешь, чтобы она… Я-то была уверена…

– Не знаю, Джеки. Так далеко я не загадывал. Скорее всего, нет. Просто хотел узнать, как ее там встретят.

– Еще неизвестно. – Сестра тихонько вздохнула. – Пока не… Сам понимаешь. Пока все не утрясется.

Пока не состоится суд, пока Шая не оправдают или не осудят на два пожизненных – а это в немалой степени зависело от показаний Холли.

– Джеки, я так долго ждать не могу. Мне сейчас не до околичностей. Речь идет о моем ребенке.

Снова вздох.

– Честно говоря, Фрэнсис, на твоем месте я бы ее придержала. Для ее же блага. Все в раздрае, все на взводе, рано или поздно кто-нибудь ляпнет ей что-то обидное – не нарочно, но… Подожди пока. Как думаешь, это ничего? Она не очень расстроится?

– С этим я как-нибудь справлюсь. Но беда в том, что Холли вбила себе в голову, будто она виновата в том, что случилось с Шаем, – а даже если нет, вся семья ее винит. Если держать Холли подальше от ма – это меня как раз таки нисколько не удручает, – девочка только сильнее в это поверит. Мне, прямо скажем, по барабану, пусть это чистая правда и пусть вся родня считает ее прокаженной, но мне нужно, чтобы Холли знала: ты – исключение. Девочка расстроена, она уже потеряла столько людей, что на всю жизнь хватит. Мне нужно, чтобы она знала: ты по-прежнему в ее жизни, ты не собираешься отказываться от нее и нисколько не винишь ее за ту наковальню, которая свалилась нам на голову. Или это слишком сложно?

Джеки разразилась сочувственными охами.

– Господи, да как же мне ее винить, бедную лапулечку, – ее и на свете-то не было, когда все началось! Крепко обними ее от меня и скажи, что я навещу ее, как только смогу.

– Хорошо. Я так и думал. Впрочем, неважно, что скажу я: ей нужно услышать это от тебя. Можешь позвонить ей, договориться о встрече? Успокой ребенка, ладно?

– Конечно, позвоню. Все, давай прямо сейчас, как подумаю, что она сидит вся на нервах и в расстройстве…

– Джеки, – сказал я. – Погоди секунду.

– Что?

Я готов был дать себе подзатыльник, но все равно спросил:

– Скажи мне, раз уж зашла речь… А мне ты будешь еще звонить? Или только Холли? – Пауза длилась всего долю секунды, но мне и этого хватило. – Если не будешь, ничего страшного, крошка. Я понимаю, что тебя беспокоит. Просто хочется знать, чтобы даром не тратить время и нервы. Разве так не лучше?

– Да, лучше. Господи, Фрэнсис… – Быстрый вздох, почти спазм, словно ее ударили в живот. – Конечно же, я с тобой свяжусь. Конечно. Просто… возможно, не сразу. Может, через несколько недель или… Не буду тебе врать: у меня голова кругом, не знаю, что и делать. Наверное, должно пройти время…

– Разумно, – сказал я. – Поверь, мне знакомо это чувство.

– Прости, Фрэнсис, – тонким, обреченным голосом сказала она.

Даже у такого гада, как я, хватило совести ее не попрекать.

– Всякое бывает, крошка. Ты не виновата – не больше, чем Холли.

– Я виновата. Если бы я не привела ее к ма…

– Если бы я не привез ее в тот самый день. А еще лучше – если бы Шай… Ладно, чего уж там… – Остаток фразы повис в пространстве между нами. – Ты старалась как лучше; большего не сумел бы никто. Соберись с мыслями, крошка. Не спеши и позвони, как будешь готова.

– Позвоню. Ей-богу, позвоню. И, Фрэнсис… Береги себя. Серьезно.

– Ладно. Ты тоже, милая. Когда-нибудь свидимся.

Перед тем как Джеки отключилась, я снова услышал быстрый, судорожный вздох. Хотелось надеяться, что она вернется в дом, в объятия Гэвина, а не останется плакать в темноте.

* * *

Через несколько дней я отправился в “Джервис-центр” и купил циклопических размеров телик, созданный для тех, в чьем мире невозможно накопить на что-то более существенное. Я подозревал, что электроники, даже самой впечатляющей, недостаточно, чтобы Имельда удержалась и не врезала мне по яйцам, а потому припарковался в начале Хэллоус-лейн и стал ждать, пока Изабель вернется домой оттуда, где пропадала целый день.

Стоял холодный серый день, небо набухло то ли дождем, то ли снегом, выбоины подернулись тонкой ледяной коркой. Изабель стремительной походкой появилась со стороны Смитс-роуд, склонив голову и плотно кутаясь в легкое псевдодизайнерское пальто от пронизывающего ветра. Меня она не замечала, пока я не вышел из машины и не заступил ей дорогу.

– Изабель? – уточнил я.

Она с подозрением уставилась на меня.

– А кто спрашивает?

– Тот самый урод, который расколотил твой телик. Приятно познакомиться.

– Отвали, а то закричу.

Малышка с характером, вся в мать. Прямо на сердце потеплело.

– Сбавь обороты, мисс Шумахер. В этот раз обещаю не буянить.

– Тогда что тебе надо?

– Я привез вам новый телик. С Рождеством!

Взгляд стал еще подозрительнее.

– Почему?

– Слышала когда-нибудь про муки совести?

Изабель сложила руки на груди и презрительно оглядела меня. Вблизи сходство с Имельдой оказалось не столь разительным, а подбородок был круглый, как у Хирнов.

– Не нужен нам твой ящик, – заявила она. – Хотя спасибо, конечно.

– Тебе не нужен, а твоей маме и сестрам, возможно, пригодится. Может, хоть спросишь у них для начала?

– Ага, сейчас. Откуда нам знать, вдруг этот ящик сперли позавчера? Мы возьмем, а ты вечером придешь нас арестовывать?

– Ты переоцениваешь мои умственные способности.

Изабель подняла бровь.

– Или ты недооцениваешь мои. Потому что я не настолько тупая – брать что-то у копа, который ненавидит мою маму.

– Что ты, какая ненависть! Мы немного разошлись во мнениях, все разрешилось, с моей стороны ей нечего опасаться.

– Надеюсь. Моя мама тебя не боится.

– Хорошо. Хочешь верь, хочешь не верь, я ее обожаю. Мы выросли вместе.

Изабель задумалась.

– Тогда зачем ты разбил наш телик? – строго спросила она.

– А что мама говорит?

– Ничего.

– Тогда и я промолчу. Джентльмену не пристало раскрывать тайны дамы.

Изабель бросила на меня уничтожающий взгляд, чтобы показать, что мое фразерство не произвело на нее впечатления; впрочем, она находилась в том возрасте, когда любые мои попытки ее впечатлить были заведомо обречены на провал. Я попробовал представить, каково это – видеть свою дочь с грудью, подведенными глазами и законным правом сесть на самолет и улететь куда захочется.

– Эта фигня, чтобы она на суде говорила как надо? Так она уже дала показания тому молодому парню – как его там, – ну, рыжему хлюпику.

Я почти не сомневался, что Имельда Тирни еще десять раз изменит эти показания до начала суда; однако, если бы мне вздумалось ее подмазать, вовсе необязательно было спускать месячный бюджет, хватило бы пары блоков сигарет “Джон Плеер Блю”. Впрочем, я предпочел не делиться этими соображениями с Изабель.

– Меня это не касается, – сказал я. – Давай проясним: я не имею отношения ни к этому делу, ни к этому парню, и мне ничего не нужно от твоей мамы. Понятно?

– Значит, ты такой первый. А раз тебе ничего не надо, я пойду, ладно?

Хэллоус-лейн словно вымерла – ни старушек, начищающих медь, ни занятых агрессивным шопингом аппетитных мамочек, двери плотно закрыты от холода, – но я ощущал на себе любопытные взгляды из-за занавесок.

– Можно спросить?

– Валяй.

– Где ты работаешь?

– Тебе-то что?

– Люблю везде совать нос. Это секрет?

Изабель закатила глаза.

– Я хожу на курсы юридических секретарей. Достаточно?

– Здорово! Молодец.

– Спасибо. С какой стати ты решил, что меня колышет твое мнение?

– Как я говорил, когда-то мне очень нравилась твоя мама. Приятно узнать, что у нее есть заботливая дочь, которой можно гордиться. А теперь будь умницей и отнеси ей этот чертов телик.

Я распахнул багажник. Изабель шагнула поближе, держась на расстоянии – вдруг я затолкаю ее внутрь и продам в рабство? – и взглянула.

– Нехило, – сказала она.

– Последнее слово современных технологий. Хочешь, я донесу, или позовешь приятеля, чтобы помог?

– Не нужен нам твой телик. Что тебе тут непонятно?

– Послушай, этот ящик стоил мне больших денег. Он не ворованный, не посыпан сибирской язвой, и правительство не сможет следить за тобой через экран. В чем проблема? Неужели так боишься копов?

Изабель взглянула так, словно сомневалась, что я в состоянии собственные трусы надеть не задом наперед.

– Ты родного брата сдал, – сказала она.

Приехали. Только такой безнадежный болван, как я, мог воображать, будто никто ничего не узнает. Если Шай держал рот на замке, обитатели Фейтфул-Плейс всегда могли положиться на собственную непостижимую шпионскую сеть; а если все не вскрылось само собой, ничто не мешало Снайперу бросить маленький намек при повторном опросе населения. Тирни не погнушались бы краденым теликом; вероятно, даже приняли бы такой подарок от дружелюбного соседа-барыги Деко, если бы тот решил, что чем-то им обязан. Однако они не испытывали никакого желания иметь дело с таким, как я. Даже если бы я посчитал нужным оправдываться, ни для Изабель Тирни, ни для завороженных зрителей и ни для кого в Либертис это ничего бы не изменило. Отправь я Шая в реанимацию – да хоть на Гласневинское кладбище, – все потом целый месяц одобрительно кивали бы мне и хлопали по плечу; но, что бы он ни натворил, это не оправдывало доноса на родного брата.

Изабель глянула по сторонам и, убедившись, что рядом есть кому прийти на подмогу, сказала – да погромче, чтобы прохожие услышали:

– Возьми свой телик и засунь себе в жопу.

Она отпрыгнула, быстро и проворно, как кошка, на случай, если я на нее брошусь, и показала мне средний палец, чтобы все уж точно уразумели, что к чему. Потом круто развернулась на шпильках, гордо процокала по Хэллоус-лейн, достала ключи, скрылась в улье старого кирпича, тюлевых занавесок и жадных глаз – и захлопнула дверь.

* * *

Вечером пошел снег. Оставив телик в начале Хэллоус-лейн – пусть сопрет очередной клиент Деко, – я отогнал машину домой и отправился бродить. Возле Килменхэмской тюрьмы на меня, кружась, бесшумно посыпались первые громадные снежинки. Начавшись, снег уже не переставал, хотя таял, едва коснувшись земли. Впрочем, в Дублине и такого годами не увидишь. Перед больницей Святого Иакова резвилась толпа студентов: красноносые и хохочущие, они устроили битву снежками, горстями соскребая снег с остановившихся на светофоре машин и прячась за случайными прохожими, и не обращали ни малейшего внимания на возмущенное сопение возвращающихся с работы офисных служащих. Романтичные парочки грели ладони друг у дружки в карманах и, откинув головы, смотрели на падающие снежинки. Пьяницы тащились домой из пабов с утроенной сверхосторожностью.

Глубокой ночью я очутился на Фейтфул-Плейс. Огни не горели, только Вифлеемская звезда поблескивала в окне Салли Хирн. Я стоял в тени – там, где когда-то дожидался Рози, – спрятав руки в карманы и глядя, как ветер волнами гонит снежинки через желтый круг фонаря. Улица казалась уютной и мирной, как на рождественской открытке, укутанной на зиму, видящей сны о бубенцах и горячем какао. Не слышалось ни звука, кроме шуршащих порывов снега о стены и далеких церковных колоколов, отбивающих четверть часа.

В гостиной дома три забрезжил свет, отодвинулась занавеска, возник темный силуэт, подсвеченный тусклой настольной лампой: Мэтт Дейли в пижаме. Он уперся ладонями в подоконник и долго смотрел, как снежинки падают на булыжную мостовую. Потом его плечи поднялись и опустились от глубокого вздоха, и он задернул занавески. Через мгновение свет погас.

Даже не боясь попасться на глаза мистеру Дейли, я не мог заставить себя пройти по улице. Я перелез через стену во двор шестнадцатого дома.

Под ногами хрустел гравий и замерзшие сорняки, цепко укоренившиеся в земле в том месте, где умер Кевин. В доме восемь окна Шая были темны и пусты. Никто не потрудился закрыть занавески.

Распахнутая в черноту задняя дверь дома шестнадцать болталась и беспокойно скрипела под ветром. Я стоял на пороге и глядел на залитую слабым снежно-голубым светом лестницу и на пар своего дыхания в морозном воздухе. Если бы я верил в привидения, этот дом разочаровал бы меня раз и навсегда: призракам полагалось кишеть здесь сонмищами, просачиваться сквозь стены, порхать в воздухе и со стенаниями тесниться в углах под потолком, однако я нигде еще не видел подобной пустоты – пустоты, которая душила желание жить. Чего бы я ни искал – Снайпер со своей неизменной предсказуемостью наверняка предположил бы, что примирения с утратой или еще какого дерьма в том же роде, – здесь этого не было. Несколько снежинок влетели в дом через мое плечо, полежали секунду на половицах и растаяли.

Я подумывал унести что-нибудь с собой или, наоборот, оставить что-то от себя – просто так, но оставлять было нечего, а брать ничего не хотелось. Я нашел в сорняках пустую пачку из-под чипсов, сложил ее и подсунул в дверь, чтобы не открывалась. Затем снова перелез через ограду и пошел дальше.

В той комнате наверху я, шестнадцатилетний, впервые прикоснулся к Рози Дейли. Наша компания собралась там летним пятничным вечером, захватив пару больших бутылок дешевого сидра, полную пачку сигарет “Супер Кинг Лайт” и пакетик клубничных леденцов, – мы еще не распрощались с детством. В каникулы мы подрабатывали на стройках – я, Живчик Хирн, Дес Нолан и Джер Брофи, – так что были как на подбор загорелые, мускулистые и при деньгах. Мы смеялись громко и раскатисто и, распираемые новообретенной мужественностью, травили байки с работы, безбожно привирая, чтобы поразить девчонок. Девчонки – это Мэнди Каллен, Имельда Тирни, сестра Деса Джули и Рози.

Месяц за месяцем Рози постепенно превращалась в мой тайный магнитный полюс. Ночами я лежал в постели и чувствовал, как она, за кирпичными стенами и булыжной мостовой, влечет меня к себе сквозь пучину своих снов. Ее близость волновала так, что я едва дышал, – мы все сидели, прислонившись к стенам, и мои ноги лежали совсем рядом с ногами Рози; стоило мне шевельнуться, моя голень прижалась бы к ее голени. Даже не глядя на Рози, я кожей чувствовал каждое ее движение, знал, когда она заправляла прядь волос за ухо или чуть сдвигалась вдоль стены, подставляя лицо солнцу. Когда я все-таки решался на нее взглянуть, у меня начисто отшибало мозги.

Джер растянулся на полу и развлекал девчонок основанной на подлинных событиях историей о том, как самолично поймал стальную балку, которая грозила рухнуть с третьего этажа кому-то на голову. Нас всех слегка вело – от сидра, никотина и компании. Мы знали друг друга с пеленок, но тем летом все менялось с ошеломительной быстротой. На пухлых щеках Джули розовели пятна румян, на шее Рози поблескивал под солнцем новый серебряный кулон, у Живчика наконец перестал ломаться голос; и все мы пользовались дезодорантом.

– …И этот мужик говорит мне: “Сынок, если бы не ты, я бы не ушел сегодня домой на своих двоих…”

– Знаете, чем пахнет? – спросила Имельда, ни к кому в особенности не обращаясь. – Хреном. Первосортная свеженькая хрень.

– Ну, хрен ты всегда узнаешь, – заметил Живчик, ухмыляясь.

– Размечтался. Если твой узнаю, покончу с собой.

– Это не хрень, – возразил я. – Я рядом стоял, все видел. Точно говорю, девчонки, этот парень – настоящий герой.

– Герой, как же! – Джули подтолкнула Мэнди локтем. – Да вы гляньте на него. Он и мячик-то не поймает, какая там балка.

Джер напряг бицепс.

– На, пощупай – и повтори.

– Неплохо… – Имельда вскинула бровь и стряхнула пепел в пустую банку. – А теперь пекторальные покажи.

Мэнди взвизгнула.

– Пошлячка!..

– Сама ты пошлячка, – сказала Рози. – Пекторальные – это грудные мышцы. А ты что подумала?

– Где вы таких слов набрались? – спросил Дес. – Я сроду ни про какие пекторальные не слышал.

– У монашек, – ответила Рози. – Они даже картинки нам показывали. На биологии, сечешь?

Несколько мгновений Дес только и мог, что шлепать губами; потом до него дошло, и он запустил в Рози леденцом. Она ловко поймала конфету, бросила ее в рот и рассмеялась. Мне страшно захотелось врезать Десу, но достойного предлога не нашлось.

Имельда по-кошачьи улыбнулась Джеру:

– Так мы их увидим или нет?

– Это вызов?

– Ага. Давай.

Джер подмигнул нам. Потом встал, поиграл бровями, глядя на девчонок, и начал с зазывной неспешностью поднимать футболку на животе. Мы все восторженно завопили; девчонки начали прихлопывать. Джер стянул футболку, крутанул ее над головой, бросил в девчонок и изобразил культуриста.

Девчонки хохотали так, что уже не могли хлопать. Они повалились в угол, положив головы друг другу на плечо, и держались за животы.

– Ну ты зверь… – Имельда утерла слезы.

– Господи, у меня пупок развяжется… – выдавила Рози.

– Это не пекторальные! – задыхалась Мэнди. – Это сиськи!

– Врешь ты все, – обиделся Джер, выйдя из образа и разглядывая грудь. – Никакие не сиськи. Парни, это разве сиськи?

– Шикардос, – ответил я. – Иди, я померяю, купим отпадный лифчик.

– Иди в жопу!

– Будь у меня такие, я бы из дома не выходил.

– Отвали и сдохни. Что тебе не нравится?

– А они должны быть такими мягкими? – поинтересовалась Джули.

– Давай сюда. – Джер махнул рукой Мэнди, чтоб вернула футболку. – Раз не цените, убираю.

Мэнди покачала футболку на пальце и взглянула из-под ресниц на Джера.

– Может, возьму на память.

– Божечки, ну и запах, – сказала Имельда, отпихивая футболку от лица. – Поосторожней, такое потрогаешь – мигом забеременеешь.