По ее борту крупными буквами было написано: «Полиция».

Берию арестовали без предъявления обвинений, без ордера, без возбуждения уголовного дела. Хрущев откровенно говорил:

— Товарищи, с таким вероломным человеком только так надо было поступить. Если бы мы ему сказали хоть немного раньше, что он негодяй, то я убежден, что он расправился бы с нами. Он это умел… Он способен подлить отраву, он способен и на все гнусности… Мы считали, что если он узнает о том, что на заседании будет обсуждаться о нем вопрос, то может получиться так: мы на это заседание придем, а он поднимет своих головорезов и черт его знает, что сделает.

Товарищи по президиуму ЦК смертельно его боялись.

9

После ареста Лаврентий Павлович просил его простить за его манеры:

Допрос

«Поведение мое на заседании Президиума ЦК и Президиума Совмина очень часто было неправильное и недопустимое, вносившее нервозность и излишнюю резкость. Я понял, что иногда доходило до недопустимой грубости и наглости в отношении товарищей Хрущева и Булганина».

Настроение у Глазанова было радостным, почти юмористическим, он даже обрел способность шутить. Что-то сродни выражению счастья видел теперь Ленни на его лице. Сейчас они шли по тюремному двору, направляясь к камере арестанта.

С более мелкими фигурами он и вовсе не церемонился. В марте вызвал к себе управляющего делами Совета министров Михаила Трофимовича Помазнева и сказал, что сокращает контингент, обслуживаемый Управлением охраны МВД. Тот поинтересовался, о ком идет речь. Берия перечислил фамилии чиновников, которых после смерти Сталина подвинули с высших постов: Косыгин, Суслов, Пономаренко… Пренебрежительно бросил: чекисты больше не будут обслуживать их дачи.

– Он ничего не подпишет, – уверенно предсказывал Глазанов. – Ничего. Неподатливый, как кремень. Вам, Болодин, придется хорошо поработать кулаками, прежде чем он сознается.

Заговор против Берии созрел в начале июня 1953 года. Такое дело не всякий смог бы провернуть. Мотором заговора стал Хрущев. Маленков согласился убрать Берию, потому что сам его боялся. Не понял, что тем самым лишает себя опоры. Едва Лаврентий Павлович исчез, соратники быстренько съели Георгия Максимилиановича.

У советника чуть не кружилась голова от счастья.

Молотов, Хрущев и Маленков обрабатывали других членов президиума ЦК. Головой рисковали. Важные разговоры вели на улице. Исходили из того, что нельзя пользоваться телефоном, обсуждать нечто серьезное в рабочих кабинетах или у себя на квартирах и дачах.

– Нет, – продолжал он разглагольствовать в своей манере захолустного грамотея, – нам придется сначала сломить волю этого человека. Лишить иллюзий, развеять тщеславные надежды, заставить его видеть реальность такой, какова она есть. Кирпичик по кирпичику, мы разнесем его убеждения. Да, это трудная задача. Это будет настоящая борьба, комрад Болодин, вы с такой пока не встречались. Но что за добыча! Только представьте, какой матерый волк оказался в наших руках в какой-то барселонской кутузке.

На пленуме ЦК в июле 1953 года Булганин рассказал:

Ленни довольно тупо кивал, стараясь не выходить из образа того слабоумного дебила, каким, очевидно, считал его Глазанов. Только неопределенно хмыкнул в ответ, что Глазанов охотно счел знаком полного согласия и энтузиазма. Да, глядя на комиссара, он узнавал человека, захваченного видениями грядущей славы, самыми смелыми амбициями. Таких он и в Бруклине видал в свое время. Фантазер, набитый дурацкими мечтами о тех радостях, что принесет ему завтра.

— Члены президиума оказались под надзором МВД и Берии. За членами президиума было установлено наблюдение. Товарищи, мы имеем в своем распоряжении записи подслушивания Хрущева, Маленкова, Молотова, Булганина, Ворошилова. За ними наблюдали. Я приведу один небольшой, может быть, факт, но он характерен, чтобы поняли обстановку. За два-три дня, кажется, до того, как 26 июня его арестовали, мы на машине поехали ночью в половине второго, кончив поздно работать, на квартиру — товарищ Маленков, товарищ Хрущев, я и Берия — он нас подвез на квартиру.

– Я намерен расколоть его до того, как отправим старика в Москву, – продолжал говорить Глазанов. – Мы заставим его признаться во всем и раскаяться. Обратите внимание, Болодин, здесь мы имеем дело не просто со старым коминтерновцем, а с лучшим работником ГРУ, человеком стальной воли, живой легендой революционных дней.

Они дошли до коридора, ведшего в камеру Левицкого.

Живем мы — Георгий Максимилианович, Никита Сергеевич и я — в одном доме. Мы с Никитой живем друг против друга на одном этаже, а Георгий этажом ниже. Приехали мы. Георгий Максимилианович на четвертый этаж пошел, а мы с Никитой на пятый поднялись. Стоим и говорим, что жарко дома, поедем на дачу. Никита говорит: «Я зайду домой, взгляну». А я говорю: «Я прямо поеду на дачу».

– Захватите ведро воды. Пора заняться допросом. Не время ему предаваться безмятежному сну.

В этот же лифт сел, спустился, поехал на дачу. На другой день Никита Сергеевич звонит мне: «Слушай, я для проверки хочу спросить. Ты никому не говорил, что мы уехали на дачу? Откуда Берия знает, что мы уехали на дачу? Он позвонил мне и говорит: “Ты с Булганиным на дачу поехал”».

Ленни подставил ведро под кран в стене и до краев наполнил его ледяной водой.

На другой день у товарища Маленкова Берия говорит: «Они хитрят. Поднялись на квартиру, а потом уехали на дачу». Я говорю: «Дома очень жарко, поехали на дачу». «Брось, — говорит, — ты в квартиру не заходил, спустился в лифте и поехал на дачу, а Хрущев — тот действительно зашел и за тобой следом поехал». Мы решили это в шутку превратить. Никита Сергеевич говорит: «Как здорово узнаешь, у тебя что, агенты?»

Здесь, в старинном монастыре, было темно и сыро. Как в страшных сказках, по углам лохматилась паутина и замшелые камни нависали над головами. Повсюду на стенах виднелись следы распятий, вырванных в горячие дни июльской революции. Старые камни были расписаны высокопарными революционными призывами, и эти надписи, как кровоточащие раны, резали глаза в ярком свете электрических лампочек, свисавших с протянутых на скорую руку проводов.

Булганин продолжал:

Глазанов достал ключ старой ковки и с некоторым усилием отомкнул массивную дверь. Войдя, они увидели спящего под рваным одеялом старика. Он скорчился на брошенном на пол соломенном тюфяке, а на каменной стене над ним крестообразной раной зиял очередной вырванный символ неправедной веры. Старик жалко всхрапывал. Он выглядел слабым и бледным, и в скудном свете камеры кожа его казалась старым пергаментом.

— Товарищи, разоблачение Берии, я скажу вам, в особенности завершение этого разоблачения и сам арест Берии были трудным делом и рискованным делом. И здесь надо отдать должное товарищам Маленкову, Хрущеву и Молотову (в зале бурные аплодисменты), которые организовали хорошо это дело и довели его до конца.

Некоторое время Глазанов без всяких эмоций изучал лицо арестанта, потом молча кивнул Ленни, и тот, опрокинув ведро, выплеснул воду на несчастного. Левицкий задохнулся, застонал и мгновенно сел. Вырвавшийся стон боли, крупная, до мозга костей пробирающая дрожь обнаженного тела – не человек, а беззащитное, подвергнутое побоям и насилию животное. На мгновение в глазах арестанта мелькнула тревога, выдав его ужас и панику, но спустя секунду он уже взял себя в руки, и, как заметил стоявший позади Глазанова Ленни, зрачки его расширились, резко сфокусировавшись на каком-то предмете.

Хрущев прервал его:

– Встаньте, Левицкий, – произнес Глазанов с театральной сердечностью, совершенно не свойственной его характеру. – Нам с вами придется потрудиться.

— Одна поправка есть: и себя ты не исключай из этого.

Старик, с тела которого ручьями стекала вода, уже стоял рядом с койкой и глядел прямо перед собой. Его глаза, сохраняя совершенно отсутствующее выражение, смотрели в одну точку.

Раздались аплодисменты.

Булганин:

– Мы готовы выслушать то, что вы нам расскажете, – продолжал комиссар. – Вы же не откажете нам в этом? Так что не тяните. Все ваши преступления должны предстать перед нами.

— Я очень тебе благодарен, Никита, за эту реплику и заявляю тебе и всем другим товарищам, что я поступил так, как должен поступить каждый порядочный член партии.

За членами президиума ЦК наблюдение установил Сталин. Личная охрана не столько берегла руководителей государства, сколько докладывала, с кем разговаривал подопечный, кому звонил, поэтому Берия и знал, кто дома ночует, а кто на даче. Кроме того, Берия велел Лечебно-санитарному управлению Кремля присылать ему информацию о состоянии здоровья министров и других высших чиновников.

Левицкий перевел взгляд на своего мучителя и невозмутимо спросил:

Товарищи по партийному руководству свергли Берию не только потому, что он претендовал на первую роль. Опасались, что он вытащит на свет документы, свидетельствующие об их причастности к репрессиям.

Лаврентий Павлович, имея в своем распоряжении архивы госбезопасности, запросто мог обнародовать любые документы и выставить товарищей по президиуму ЦК преступниками, а себя разоблачителем их преступлений. Он-то знал, кто в чем участвовал. Одни подписывали уже готовые списки, другие сами требовали кого-то арестовать.

– Ваша фамилия Глазанов?

Начальник Центрального архивного управления МВД генерал Василий Дмитриевич Стыров уже велел своим работникам собрать все материалы, в которых упоминается Маленков.

– Тут я задаю вопросы.

А Лаврентий Павлович и считал, что его должны бояться. На совещании однажды искренне заметил:

– Тем не менее я узнал вас. Вы – Глазанов. Николай Ильич, если не ошибаюсь. Я помню вас по бакинской конференции в двадцать седьмом году. Вы были в свите Глицкого. Высказывалось мнение, что вы – довольно умный человек.

— Нет людей, работающих за совесть, все работают за страх.

– Старик, здесь слушают только меня. Товарищ, который стоит рядом, не привык особенно стесняться, а у меня нет времени слушать ваши хвастливые воспоминания. Если вы вынудите меня, я тут же отдам ему приказ избить вас до кровавого месива.

Маленков первым предложил собрать в апреле 1953 года пленум ЦК, чтобы осудить культ личности. Но он не решался назвать имя вождя, а Берия прямо говорил о культе Сталина, о сталинских ошибках и преступлениях.

– Мы оба знаем, до чего абсурдно ваше предложение. Избейте меня до кровавого месива, и вам придется грузить на пароход и отправлять в Москву только это месиво, и больше ничего.

Ленни, внимательно наблюдавший за нападками двух русских друг на друга, услышал вздох, сорвавшийся с губ Глазанова невольно и, может быть, даже незаметно для него самого.

– Мне говорили, что вы хитрец. Даже называли вас Сатана Собственной Персоной.

Он ознакомил членов ЦК со своей запиской по «делу врачей». Это объемистый документ в несколько десятков страниц. В нем цитировались показания следователей МГБ и резолюции Сталина, который требовал нещадно бить арестованных. Эти документы произвели впечатление разорвавшейся бомбы.

«Членов и кандидатов в члены ЦК знакомили в Кремле, — вспоминал Константин Симонов, — с документами, свидетельствующими о непосредственном участии Сталина во всей истории с “врачами-убийцами”, с показаниями арестованного начальника следственной части бывшего МГБ о его разговорах со Сталиным, о требованиях Сталина ужесточить допросы — и так далее, и тому подобное. Чтение было тяжкое, записи были похожи на правду и свидетельствовали о болезненном психическом состоянии Сталина, о его подозрительности и жестокости, граничащих с психозом… Поэтому к тому нравственному удару, который я пережил во время речи Хрущева на XX съезде, я был, наверное, больше готов, чем многие другие люди».

– Я вовсе не хитрец, товарищ Глазанов. Я старый человек, и у меня не так уж много сил или коварства. Просто мне не чужды некоторые убеждения, которых не поколебать ни одному честолюбивому подонку.

Берия тем самым снимал с себя ответственность и намерен был призвать к ответственности других. Напугал партийный аппарат. Хрущев и Маленков предпочли обвинить Берию во всех преступлениях.

Как же получилось, что такой опытный человек, такой умелый интриган, который выжил при Сталине, позволил себя арестовать? Расслабился, потерял бдительность, недооценил товарищей, в особенности Никиту Сергеевича Хрущева.

– И все-таки я сломаю вас, Левицкий. Вы у меня расколетесь прямо здесь, до всякой Москвы, можете не сомневаться. Время работает на меня. Время и значительный опыт комрада Володина, здесь присутствующего.

— Он считал нас простаками, — скажет потом на пленуме Маленков.

– Ваше тщеславие, товарищ Глазанов, погубит вас много быстрее, чем мой идеализм погубит меня.

— Но мы не такие простаки оказались, — довольно отзовется Хрущев. Судьбу Берии решил деятельный и напористый Хрущев. После свержения Берии он выдвинется на главные роли и будет избран первым секретарем ЦК КПСС. Другие члены партийного руководства не собирались расстреливать Берию. Маленков полагал достаточным передать пост министра внутренних дел кому-то другому, лишить Лаврентия Павловича должности первого заместителя председателя Совета министров, но назначить его министром нефтяной промышленности.

– В ребра, – велел Глазанов. – Пока не сильно.

Начальник 1-го отдела 9-го управления (охрана руководителей партии и государства) МВД СССР генерал Николай Степанович Захаров 25 июня 1953 года около полуночи проверял посты на улице Грановского, где жили несколько членов президиума ЦК. К дому подъехали четыре правительственных лимузина «ЗИС» (два с охраной). Захаров спрятался за угол и стал наблюдать.

Ленни подошел к старику и тяжким одиночным ударом саданул его так, что у того перехватило дыхание. Когда его скрючило, Ленни нанес еще два удара правой в солнечное сплетение. У Левицкого вырвался резкий крик, он стал валиться на пол. Пытаясь удержаться, он схватился за Минка, и тот, мгновенно выбросив колено вперед и вверх, двинул его между ног. Старик охнул и мешком рухнул на пол. Теперь он валялся там мокрый, дрожащий, с побелевшими губами. Кашель выворачивал его наизнанку, лицо исказилось от боли, но он молчал.

Из первой машины вылез Маленков, за ним появился Берия. Они несколько минут поговорили, потом расстались. Георгий Максимилианович поднялся в свою квартиру. Берия поехал к себе домой. Следующий день станет для него последним.

– Посмотрите, как быстро всесильный Левицкий превратился в ничто, – издевался Глазанов. – Болодин сорвал маску, Левицкий, и обнажил ваше подлинное лицо. Вы жалки, Левицкий. Как и ваше устаревшее притворство, которое комрад Болодин без труда раскусил. Притворный акцент. Пьянство, из-за которого от вас и по сю пору несет перегаром. Вы жалкий старый дурак.

Арест Берии взял на себя Булганин. Сразу после смерти Сталина Военное и Военно-морское министерства объединили в Министерство обороны, которое возглавил Булганин. Непосредственное руководство он поручил своему новому первому заместителю маршалу Жукову.

Глазанов в глубоком разочаровании даже покачал головой.

Работая над мемуарами, Георгий Константинович описал эти события. Но напечатать главу под названием «После смерти Сталина» ему не позволили. Лишь когда Жукова не стало, в 1974 году, текст принесли заведующему общим отделом ЦК Константину Устиновичу Черненко. Он отдал рукопись на хранение в 6-й сектор. Ее опубликовал журнал «Исторический архив» (1999. № 3).

В тот мартовский день 1953 года Жуков, командовавший войсками Уральского военного округа, вернулся в Свердловск с учений. Его искал Булганин. Распорядился по телефону:

– От Сатаны Собственной Персоной я ждал большего. Вместо него я встретился с провинциальным актеришкой из глупой оперетки. Вы мне омерзительны.

— Завтра утром вам нужно быть в Москве.

Жуков пытался узнать причину срочного вызова.

Он наклонился над лежащим телом и быстро произнес прямо в ухо:

Ответ гласил:

— Прилетишь — увидишь.

– Так вот. Теперь я буду задавать вопросы, а вы – отвечать. Если ваши ответы устроят меня, мы продолжим. Если нет – наш комрад Болодин с американской эффективностью бьет вас в ребра. Физически он почти неутомим и не знает, что такое усталость, к тому же мозгов у него в голове не так уж много. Теперь рассудите сами, Левицкий, как вы должны поступить?

«В последние годы меня редко вызывала Москва, чтобы порадовать чем-то приятным», — вспоминал Жуков. Так что он мог ожидать все, что угодно. Прямо с аэродрома его повезли в Военное министерство.

Булганин уже был в шинели, он спешил:

Левицкий перекатился на живот. Лицо его стало совершенно серого цвета, а глаза не могли ни на чем сосредоточиться. Глазанов придвинулся ближе.

— Сегодня состоится пленум ЦК. Вам надо быть. Я тороплюсь в Кремль.

– А теперь, der Teuful Selbst, объясните мне для начала, почему именно Испания?

Жуков пошел к начальнику Генерального штаба маршалу Василевскому. Тот тоже ничего не знал.

В тот же день Жуков был назначен первым заместителем министра обороны.

Левицкий плюнул ему в лицо.

— В прошлом между нами не все было гладко, — сказал ему Булганин. — Но на прошлом надо поставить крест и работать на здоровых дружеских началах.

— Вы сделали много неприятного для меня, подставляя под удары Сталина, — ответил Жуков, — но если искренне хотите дружной работы, давайте забудем о прошлом.



К подготовке ареста Берии его привлек Булганин, но поручение дал главный человек в стране — Маленков.

Вечером он лежал на сером мощеном полу камеры, с трудом хватая ртом воздух. Его била опытная рука. Ни одно из ребер не сломано, но боль непереносима. Этот Болодин знает, как привести человека на грань смерти, а потом вернуть обратно. Он знает, как добиться того, что будущее покажется сплошным криком боли.

Хрущев осторожно спросил Жукова:

Он попытался справиться с дрожью. Попытался подчинить разуму страдание, которое испытывало его тело, и вывести его из себя наружу.

Давай же, старый черт!

— У вас нет сомнений на сей счет?

Он горько усмехнулся. Какой там черт. Всего лишь жалкий избитый старик, валяющийся в камере испанской тюрьмы, по каменном полу которой снуют крысы. Вот так и заканчиваются грандиозные приключения; так заканчивались все их суетные и дурацкие крестовые походы. Его замысел пришел к концу, как пришли к концу и эти, пусть странные, поиски. Как он теперь видел, они были обречены с самого начала. В жизни, в истории, в нем самом, наконец, они должны были воплотить те озарения, которые когда-то посещали его за шахматной доской. Парад дурости! Костер амбиций! Абсурдность больного эго!

— Какие могут быть сомнения? — ответил маршал. — Поручение будет выполнено.

Слишком много у него врагов. Коба. Глазанов, ученик своего главаря. Заокеанское чудовище с пудовыми кулаками и глазами убийцы. И британские охотники за шпионами, которые маячат где-то на расстоянии.

— Имейте в виду, — заметил Хрущев, — что Берия ловкий и довольно физически сильный человек. К тому же он, видимо, вооружен.

Всем вам нужен я. Потому что всем вам нужен Ладья.

— Я, конечно, не спец по арестам, — с присущей ему уверенностью ответил Жуков, — этим не довелось заниматься. Но у меня не дрогнет рука.

Похоже, что Ладья тоже обречен. Сейчас он это ясно видел. Угрожающий шах. Они уже настигают его и вот-вот схватят. Подобно мне, Ладья перестанет существовать.

Жуков подобрал людей, которым верил и которые не испугались. Один военачальник упал в обморок, когда ему объяснили, что предстоит сделать. Маршал взял в помощь четверых: командующего Московским округом противовоздушной обороны генерал-полковника Кирилла Семеновича Москаленко, первого заместителя командующего округом генерал-лейтенанта Павла Федоровича Батицкого, начальника штаба Московского района ПВО генерал-майора Алексея Ивановича Баксова и начальника политуправления округа генерал-майора Ивана Григорьевича Зуба.

Пот бежал по телу, оставляя ледяные следы. Он попробовал было сесть, но тело немедленно пронзила такая боль, что он рухнул обратно. Он предпринимал новые и новые попытки, пока наконец ему это не удалось. Теперь он сидел, опершись на стену. Победа, гигантская победа!

Жуков рассказывал, что подготовка к аресту Берии заняла около месяца. Во избежание утечки информации под предлогом командировки участники операции были изолированы даже от семей.

В тот день всех собрали с оружием у министра обороны. Булганин и Жуков в своих машинах, не подлежащих проверке, привезли офицеров в Кремль будто бы для доклада о ситуации в системе противовоздушной обороны Москвы. Захватили с собой карты, схемы и другие секретные материалы, чтобы часовые у входа в зал заседаний не могли изъять у офицеров личное оружие, как это полагалось.

Началось заседание президиума Совета министров.

Маленков сказал:

— Раз собрались все члены президиума ЦК, давайте вначале обсудим партийные дела.

К чему борьба? Все равно ты в конце концов признаешься, как признаются все. Почему же не дать Глазанову этот момент славы, его крохотный триумф? Он ведь тоже обречен, если не в этом году, так в следующем. Коба настигнет его, отыщет по той вони, которая тянется за этим амбициозным дураком. Чем больше он старается, чем больше устраивает арестов и экзекуций, чем сильнее громит врагов Кобы, тем вернее подводит под меч самого себя. Глазанов, ты такой умный, неужели ты этого не видишь?

— Обсудим дело Берии, — предложил Хрущев.

Не ожидавший ничего подобного Лаврентий Павлович изумленно слушал посыпавшиеся на него обвинения.

И в эту минуту он услышал, что кто-то поднимается по ступеням старой наружной лестницы, затем услышал клацанье старого замка. Дверь камеры распахнулась.

Маленков говорил о том, что органы госбезопасности нужно поставить под контроль партии, дабы исключить повторение прежних преступлений:

Силуэт, заполнивший весь дверной проем, загородил резкий свет коридорной лампы.

— Органы занимают такое место в системе государственного аппарата, где имеется наибольшая возможность злоупотребить властью. Получилось, что товарищ Берия с этого поста контролирует и партию, и правительство. Это чревато большими неприятностями, если сейчас же не поправить… А то возникла разобщенность, все делаем с оглядкой, настраиваемся друг против друга. А нужен монолитный коллектив!.. Управление охраны подчинить ЦК, а то и шагу не сделаешь без контроля… ЦК должен проверить организацию прослушивания, товарищи не уверены, кто и кого прослушивает.

Пришедший двигался довольно легко, несмотря на свои габариты. Быстро прикрыл за собой дверь и приблизился к Левицкому. Тот пристально следил за ним, без тени страха, но в глубоком удивлении. Что? Что такое? Неужели его… Человек наклонился, сильными руками отвел голову Левицкого от стены и стал осторожно поворачивать ее туда и сюда.

Коротко выступил и Хрущев. После чего Берии объявили, что он арестован.

– От тебя до сих пор несет, schtetl, хоть прошло столько лет, – проговорил американец, и до старика внезапно дошло, что он слышит идиш.

Вошли офицеры во главе с Жуковым и генералом Москаленко. Офицеры были с оружием в руках. Жукова выбрали еще и потому, что он был физически крепким. Москаленко был тщедушным, боялись, что его Берия с ног собьет.

Звуки родного языка затопили его. Когда-то это был единственный язык, который он знал. Когда-то, годы, века назад. Это было тогда, когда не было ничего.

Но применять силу не понадобилось. На Берию как столбняк нашел. Жуков резким движением отбросил лежавшую перед ним папку с бумагами, думая, что в ней оружие. Оружия не было. Берию увели. Сказать он ничего не успел.

– Еврей? – осведомился он.

Лаврентий Павлович не предполагал, что его ждет суд и расстрел. На заседании президиума его обвинили в том, что он поставил Министерство внутренних дел над партией и правительством, что он высокомерен и груб с товарищами. За это не расстреливают, справедливо считал Берия. Он забыл, что сам расстреливал и за меньшее. Товарищи смертельно боялись даже арестованного Берию. Хотели себя обезопасить. Поэтому его не просто сняли с должности, а решили уничтожить.

– Да. Избранный народ. Вырос в маленькой говенной деревне. Как и ты, старый дятел. И тоже помню день казачьего погрома.

О том, что произойдет, поставили в известность далеко не всех участников заседания, спешно собранного в Кремле. Микояну сказал Хрущев по дороге на заседание: они ехали в одной машине. Ворошилову — Маленков. Ворошилов бросился его обнимать. Маленков его остановил:

О, как давно это было! Уральские казаки в меховых папахах и сапогах, с кривыми шашками наголо, верхом на лоснящихся жиром черных конях. Ранним утром они вылетели из леса, где беспробудно пили всю ночь. Он помнил алую кровь, помнил запах горящих изб, вопли, жар пламени, захлебывающегося в рыданиях брата. Помнил, как зарезали мать, зарубили отца. Опять потоки текущей алой крови, опять дым охваченных огнем бревенчатых изб, пламя, крики. И еще он помнил лошадей, этих огромных лоснящихся чудовищ, готовых насмерть затоптать тебя копытами…

— Тише, он же слушает.

– Мы переделали тот старый мир, – заговорил Левицкий. – У нас произошла революция.

— Если и подслушает, расшифровать не успеет…

– Срал я на твою революцию.

А кто-то узнал только в тот момент, когда началось заседание. Когда Берию увели, заседание продолжилось.

Берию держали в комнате отдыха до позднего вечера. В Кремле сменили охрану, но арестованного рискнули вывезти только когда стемнело. Завернули в ковер, вынесли и запихнули в огромный лимузин Булганина. Отвезли на гауптвахту штаба Московского военного округа.

Старик смотрел на огромную, нависшую над ним тень.

Начальник гауптвахты полковник Сергей Петрович Гаврилов в перестройку рассказал, как это происходило. В семь вечера приехал министр Булганин, сам выбрал камеру, велел срезать отопительную батарею, о которую можно размозжить голову, и оплести окно проволокой, чтобы нельзя было разбить окно и осколками перерезать вены. Не хотели, чтобы Берия покончил с собой.

«Его прислали сюда убить меня? Для него, с такими-то ручищами, это не составит ни малейшего труда. Но почему сейчас, в темноте? Почему не расстрел?»

В половине второго ночи доставили Берию. Гауптвахту очистили от всех задержанных. Караул сменили. Отрыли траншеи, бронетранспортеры были готовы к бою. Члены президиума ЦК сидели в Кремле до поздней ночи, пока не получили сообщение о том, что Берия доставлен на гауптвахту. Тогда разошлись. Но беспокоились они напрасно.

– Что тебе от меня нужно? Признание? Лучше ступай к своим козам, ты, скотоложец вонючий.

В перестроечные годы появились рассказы отставных офицеров о том, как в день ареста Берии их части подняли по тревоге и приказали подготовиться к бою. И вроде бы офицеры 3-го управления (военная контрразведка) Министерства внутренних дел пытались помешать войскам развернуться. Начальником 3-го управления был генерал Сергей Гоглидзе… Ходили слухи, будто дивизия войск МВД была подтянута к Москве и ждала только приказа Берии войти в столицу.

– Я хочу помочь тебе.

На самом деле никто из подчиненных и не попытался прийти на помощь недавнему хозяину Лубянки.

– Что такое? Помочь? Я не ослышался?

26 июня начальника Отдела охраны правительства полковника Захарова срочно вызвали к первому заместителю министра внутренних дел генерал-полковнику Сергею Никифоровичу Круглову. Он сидел в расстегнутом кителе, волосы взлохмачены:

– Помочь. Тебе. Я помогаю тебе, ты помогаешь мне. Сделка. Между нами, евреями.

– Тогда говори. Я тебя слушаю.

— Ты знаешь, что Берия арестован?

– Одно имя. Назови мне его имя, и я вытащу отсюда твою задницу.

Захаров обомлел:

– Чье имя?

— Впервые слышу.

– Имя того, о ком тут никто не знает. Того английского парня, душой которого ты, старый бес, завладел.

— Так вот, тебе дается задание. Срочно выезжай на его дачу в Сосновку. Разоружи и замени охрану. Сколько там охранников? Пять? Всех заменить, потом решим вопрос с их трудоустройством. Но это еще не всё. Тебе поручается сообщить жене Берии, что ее муж арестован. Передай, что она не должна выезжать с дачи. Связь мы отключим, такая команда дана. Задача ясна?

– Что еще за парень?

— А как быть с его прикрепленными Саркисовым и Надарая?

– Ты зовешь его Ладьей, как в твоих шахматах. Удивился? Даже не думал, что кто-нибудь знает про это? Но я все знаю!

Левицкий физически ощущал близость этого огромного, нависшего над ним существа. Помолчал минуту-другую и почувствовал, как отрешенное спокойствие овладело им. Новая фигура в нашей игре.

— Не волнуйся. В отношении их и особняка Берии меры уже приняты. Захаров взял группу офицеров из резервного отделения и поехал в Сосновку. Вызывал охранников бериевской дачи поодиночке и отбирал у них оружие. Потом вошел в дом и попросил горничную сказать Нине Теймуразовне, что хотел бы с ней побеседовать. Услышав об аресте мужа, она разрыдалась.

– Что за парень?

В Киеве арестовали министра внутренних дел республики генерал-лейтенанта Павла Яковлевича Мешика. Полковник Георгий Захарович Санников, служивший в МВД Украины, обратил внимание на то, что в здании внезапно сменилась охрана. Появились армейские офицеры в полевой форме. Они потребовали от всего оперативного состава сдать оружие. Незнакомые люди ходили по кабинетам и собирали пистолеты.

– Ты со мной не шути. Я тебя могу в одну секунду прикончить. А могу в одну секунду освободить. Хочешь отправиться в Америку? Будешь там сочинять для «Дейли форвард». Посиживать в парке с такими же старыми дятлами-фантазерами с Ист-Сайд да болтать про революцию. Выкладывай имя!

Левицкий попытался сосредоточиться, выстроить цепь возможных событий. Откуда он узнал? И что ему известно? Кто рассказал ему? И кто послал сюда?

Когда Мешику объявили, что он арестован, уже бывший министр поинтересовался:

– Я не знаю ничьих имен.

— Товарищу Берии известно?

– Ты знаешь прорву имен. В тридцать первом ты был в Англии вместе с Читериным и Лемонтовым. Лемонтов сбежал, а Читерин – в нескольких футах отсюда. Под землей, конечно. Назови имя этого английского парня, или я упрячу тебя туда живым. Ты будешь очень медленно подыхать, так медленно, что забудешь, что когда-то жил.

Ему насмешливо ответили:

И тут перед Левицким забрезжил шанс на спасение. Этот большой американский Болодин допустил грубый промах. Он раскрылся. Теперь ясно, что именно ему нужно.

— Известно.

– Прикончи меня, и ты никогда ничего не узнаешь. Дай мне ночь на размышление, и, может, мы договоримся. Заключим сделку между нами, евреями, как ты сказал.

Днем украинских чекистов собрали, и только что назначенный министром внутренних дел Украины Тимофей Строкач торжествующе объявил, что арестованы «враг партии и советского народа Берия и его ставленники». Чекисты были потрясены: арестованы верные соратники Сталина. Что же приключилось? Из зала стали спрашивать:

– Послезавтра будет уже поздно давать ответы и заключать сделки.

— Почему забрали оружие? Нас специально разоружили? Нам не доверяют?

– Может, я удивлю тебя, а, Болодин? Я еще могу сильно удивить тебя.

Американец фыркнул.

Строкач успокоил подчиненных:

– Ладно, пусть так. Я свой парень. Но я вернусь за ответом, и если это будет плохой ответ, то сильно рассержусь. Так рассержусь, что ты будешь молить бога послать тебе смерть. Но тут, у меня, никакой бог тебя не услышит.

— Оружие вам вернут сегодня же. Я уже дал команду.



Уже рассветало, а Левицкий все еще лежал без сна на своем тюфяке. Было ясно: перед ним два выхода – либо самоубийство, либо спасение.

Двоих соратников Берии арестовали в Берлине. Начальник военной контрразведки генерал-полковник Сергей Гоглидзе и генерал-лейтенант Амаяк Кобулов прилетели в ГДР во главе группы офицеров госбезопасности для наведения порядка после народного восстания. И вдруг из Москвы поступило поразившее советского верховного комиссара Владимира Семеновича Семенова указание арестовать обоих генералов-чекистов и отправить в столицу. Семенов позвонил Гоглидзе и попросил срочно приехать:

Дано: запертая камера в каком-то испанском монастыре. Через несколько часов явится Глазанов и снова начнет избиение. Второй день пытки может оставить его таким слабым и беспомощным, что он будет неспособен ни на спасение, ни на сопротивление. А ночью должен прийти американец. На самом деле выбора вообще нет: если он все расскажет, Болодин убьет его быстро. Если не расскажет – будет убивать медленно. В любом случае Левицкий погибнет, а без него его беззащитный «кораблик» открыт всем ветрам.

— Есть важные дела.

Внезапно ему пришла в голову мысль, что, пожалуй, как раз сейчас он достиг вершины своей жизни. Гроссмейстер, создатель элегантнейших комбинаций и стратагем, теперь он встретился с величайшим испытанием в своей жизни, испытанием, которое вместе с тем является простейшей из головоломок. Причем в буквальном смысле.

Когда генерал появился в кабинете Семенова, вошли два офицера с пистолетами в руках. Находившийся в Берлине начальник Генерального штаба маршал Василий Данилович Соколовский произнес:

Он огляделся, изучая обстановку. Решения не существует. Камера расположена на уровне земли, в ней одно забранное решеткой окно и сводчатый потолок. Левицкий пробежал пальцами по слою извести, покрывающему старые камни. Нет, все основательно, веками здесь ничего не менялось, разве что проливались слезы. Он обратил взгляд на окно. Железо прутьев было холодным и невообразимо старым, закаливалось еще в средневековых горнилах. Заделывали в камень так, чтобы прослужило до второго пришествия. Руки пересчитали и проверили каждый из прутьев. Не поддаются. Теперь дверь. Она кажется такой же древней, сплошной ряд гладких дубовых досок. Массивная, тяжелая, забранная железными скобами. Петли находятся снаружи, до них не добраться. Остается замок. Левицкий наклонился, разглядывая его. Гм-м… По крайней мере, не безнадежный засов, а поворотный механизм. Старое железо, черное и твердое. Хорошо смазан. Можно было бы попробовать отмычкой. Возможно, что и вышло бы. Но отмычки нет.

— Согласно решению инстанции объявляю вас арестованным.

Осмотр камеры отнял у него последние силы. Израненное тело терзала неимоверная боль. Он прикрыл глаза и тут же провалился в сон. Попытался сбросить оцепенение… Наяву, во сне?.. На мгновение он почувствовал себя снова в воде, как тогда, когда судно стало тонуть. Он знал, что погибает. И погиб бы, если б сильные руки англичанина не вытащили его из воды и не вернули к жизни.

Гоглидзе увели. А Кобулов приезжать не хотел. Берия уже был арестован в Москве, взяли и Кобулова-старшего, поэтому Амаяка Захаровича по ВЧ ни с кем не соединяли. Он не понимал, что происходит. На приглашение прибыть к Семенову озабоченно ответил:

С какой целью?

— Я пытаюсь соединиться с Москвой, но нет связи. Дозвонюсь и подскочу.

«Лучше б я умер».

— У меня связь работает, — любезно предложил Семенов. — Приезжай и звони, Амаяк.

Он вздрогнул и открыл глаза: та же камера. Сколько времени прошло с той минуты, как он заснул, сколько времени он потерял?

Кобулов приехал.

Левицкий с трудом поднялся и проковылял к окну. Занималась заря. Сейчас, в слабом свете нарождающегося дня, ему удалось разглядеть, что монастырь расположен на холме. Через дорогу виднелась часовня, ныне заброшенная, оскверненная, с сорванными дверьми, почерневшими от огня стенами и окнами, закрытыми ставнями. Неживой дом. Церковь, враг людей, противник народных масс, наконец почувствовала на себе тяжесть людского гнева. С монахинями, конечно, расправились: надругались, избили, возможно, убили. Что ж, исторический процесс никогда не бывает приятным и обретает смысл только при взгляде из будущего.

На следующий день Семенов и Соколовский на спецсамолете вылетели в Москву. Гоглидзе и Кобулова везли в том же самолете под сильной охраной.

Снова кривая усмешка скользнула по лицу Левицкого. Старухи монахини, мать-настоятельница, встретившие штыки рабочих и час своей смерти, какую радость испытали бы вы, узнав, что такой человек, как Левицкий, должен погибнуть в той же поруганной земле. Как бы вы кудахтали от счастья, поняв, что старого революционера, Сатану Собственной Персоной, der Teuful Selbst, сожрали те самые силы, которыми – как он думал – он владел, которые держал в руках и сам же выпустил на свободу.

Он отвернулся от окна, и глаза его скользнули по шраму, оставшемуся в стене на месте старого распятия. Да, теперь он чувствовал: сама эта комната дышала смертью. И что такое крест, как не орудие ее, обрекшее когда-то человека на медленную, мучительную гибель, агонию долгого, нескончаемого дня? Может быть, поэтому евреи никогда не почитали крест. Как можно поклоняться инструменту мучений? Странные они, однако, эти христиане.

Берию арестовали в пятницу. Редакторы газет получили указание из ЦК убрать всякое упоминание о нем, местные партийные органы — снять его портреты. Воскресные газеты на первой полосе сообщили, что руководители партии и правительства присутствовали в субботу, 27 июня, в Большом театре на втором спектакле новой оперы композитора Юрия Александровича Шапорина «Декабристы».

Возможно, он даже не первый из евреев, что побывали в этой камере. Может, кто-нибудь из тех, кого изгнали почти полтысячелетия назад, был заточен в этих стенах и поставлен перед таким же выбором. Предать свою веру или умереть. Точнее – предать свою веру и умереть. Они, наверное, были похожи на его отца, человека порядочного, но безоружного. Да и что могли они сделать своим мучителям? Две тысячи лет все силы отдавались на кропотливое, самозабвенное изучение тайн Талмуда.

Известный ученый вспоминал, как в сельской пивной восприняли сообщение по радио об аресте Берии, который только что пребывал среди небожителей. Взяв пивную кружку, один из рабочих заметил:

Левицкий чувствовал, как слабеет. Долгие годы он приучал себя к некоторой доле революционной жестокости: видеть только суть явлений, лишь то, что важно в текущий момент. Всегда смотреть в корень. Отбросить всяческие иллюзии. Не тратить времени на бессмысленные буржуазные сантименты да ностальгии. Научиться ленинской безжалостности. Но сейчас, когда он больше всего нуждался в этих навыках, они, так трудно давшиеся ему, бесследно исчезли.

— Хрен ты теперь, Лаврентий Палыч, свежего пивка попьешь.

Он рухнул на скамью под крестообразной отметиной на стене. Изверги, что приходили сюда, это они оставили ему memento mori,[20] этот памятник мертвым, этот…

И всё. Когда снимают больших начальников, возникает ощущение торжества справедливости: вот сидел ты наверху, командовал нами, а теперь ты никто. Своего рода мрачное удовлетворение.



– Сон определенно пошел ему на пользу, – говорил по дороге к камере Левицкого комиссар товарищ Глазанов. – До него дошла безнадежность его положения. Понял неизбежность поражения и нашу правоту. Знаете ли, Болодин, я даже разочарован. Ожидал более впечатляющей личности.

Руководство Министерства внутренних дел собрали в конференц-зале. Руководили собранием первые заместители министра генералы Круглов и Серов. Круглов сообщил, что Берия арестован за провокационные антигосударственные действия. Сказал, что доложит товарищу Маленкову: органы и войска МВД верны правительству и партии.

Ленни тупо кивнул.

11 июля провели партийный актив МВД. Только что арестованного Берию разоблачал секретарь ЦК Николай Николаевич Шаталин, временно назначенный по совместительству первым заместителем министра внутренних дел. Сдержанный и суховатый, он в ЦК по поручению Маленкова ведал кадровыми делами.

– Эти старые большевики были, по крайней мере, реалистами. И понимали, чего требует момент истории.

Когда они добрались до конца коридора, в окне брезжил желтый луч рассвета. Дверь, массивная и тяжелая, была перед ними.

Во всех управлениях и отделах министерства провели партийные собрания. Все единодушно клеймили недавнего начальника. Но вовсе не за пытки и расстрелы невинных людей! Напротив, чекисты требовали возобновить «дело врачей» и другие остановленные Берией оперативные и следственные дела. Арестовать тех, кого выпустили на свободу после смерти Сталина.

– Откройте, – приказал Глазанов.

Выступавшие на собрании в Главном управлении контрразведки горячо говорили, что «вражеская деятельность врачей доказана, и вносили предложение — просить руководство министерства пересмотреть решение об их освобождении».

Ленни выбрал из связки огромный медный ключ, вставил его в скважину и с усилием повернул. Они вошли.

– Ну, товарищ Левицкий, вы, я надеюсь… – начал Глазанов и вдруг замолчал на полуслове, увидев, что камера пуста. Левицкого в ней не было.

Жаловались на заместителя начальника 5-го управления генерал-майора Бориса Петровича Трофимова. Чем же вызвал недовольство генерал, всю жизнь прослуживший в аппарате госбезопасности, недавний заместитель начальника ГУЛАГа?

«При рассмотрении дел на еврейских националистов пытался их вражеские действия оправдать какой-то общей обстановкой, якобы созданной в стране, — жаловались на него сослуживцы. — Малограмотный человек, отстал от чекистской работы, в присутствии ряда товарищей называл Троцкого великим “оратором”, “организатором”. Будучи на явке с агентом, заявил ему, что в СССР якобы существует режим притеснения евреев».

Один из следователей 1-го Главного управления МВД обратился в ЦК:

10

«Мы, маленькие рядовые работники, были растеряны, когда нам сказали: “это поворот в карательной политике”, “мы не можем держать в тюрьмах интеллигенцию”, “освобождение врачей — дело большой политики”. Многие сомневались, но не решались жаловаться на неправильность этих действий, частью боясь за себя, а частью считали, что пойти не к кому, поскольку Берия считался “вторым человеком в правительстве”».

На Рамбле

Заодно чекисты жаловались на трудные материальные условия:

Целых полтора дня проспал Флорри в одном из номеров на шестом этаже отеля «Фалькон». Отель этот они с Сильвией выбрали в спешке вчерашнего дня, вспомнив, что он, как писал в своей статье Джулиан, является «приютом молодых и смелых».

«Все льготы отменены. В течение только одного года лишили выплат за звание, пайковых (при тов. Игнатьеве) и выплаты за секретность (при Берия). Все сотрудники только и живут мыслью, когда эти льготы возвратят обратно. До войны у нас была солидная выплата на выслугу лет — после 12 лет — 50 процентов. Почему бы ее не восстановить?»

Когда же Флорри наконец очнулся от тяжелого, без сновидений забытья, была ночь. Чье-то постороннее присутствие ощущалось в его комнате.

– Кто здесь? – спросил он, но тут же уловил аромат духов Сильвии.

Аппарат госбезопасности не сомневался, что политика страны вернется к сталинским временам. Но этого не произошло, потому что к власти пришли партийные секретари, которые хотели освободить себя от давящего контроля силовиков.

– Я.

В передовой «Правды» под названием «Нерушимое единение партии, правительства, советского народа» говорилось:

– Сколько же я проспал?

«Любой работник, какой бы пост он ни занимал, должен находиться под неослабным контролем партии. Партийные организации должны регулярно проверять работу всех организаций и ведомств, деятельность всех руководящих работников. Необходимо, в том числе, взять под систематический и неослабный контроль деятельность Министерства внутренних дел».

– Порядочно. Я присматривала за вами.

Партийные секретари боялись сотрудников госбезопасности, которые не скрывали, что следят за партийным руководством. Чекисты держались на равных с секретарями, партийной власти над собой не признавали. Ни первый секретарь обкома, ни секретарь ЦК республики не были гарантированы от внезапного ареста. Никто не знал, кто завтра впадет в немилость… Понимали, что за ними следят, но не могли знать, что именно начальник областного управления или республиканский министр сообщает в Москву.

– До чего это было, наверное, скучно. Я голоден как волк.

После смерти Сталина и ареста Берии партийный аппарат по всей стране вздохнул с облегчением. Всё изменилось. Госбезопасность подчинили партии.

– Но сейчас комендантский час. Придется вам подождать до утра.

– Ох.

7 июля собрали пленум ЦК.

– Как вы себя чувствуете?

— Давайте разберем, — обратился к членам ЦК Хрущев, — какие заговоры внутри нашей страны были открыты Министерством внутренних дел, Министерством госбезопасности? За исключением липовых, дутых — никаких.

– Прекрасно. Начинаю понимать, как приятно быть живым.

— Правильно, — поддержал его председатель Президиума Верховного Совета СССР маршал Ворошилов, — никаких.

– Я тоже. Роберт, вы ведь спасли мне жизнь. Вы помните это?

— Мы же с вами знаем, — продолжал Хрущев, — до 1937 года и после 1937 года — больше половины липы.

— Правильно, — вновь поддержали его из президиума.

– А-а, это. Боже милостивый, что за кутерьма была на судне. Мне кажется, я просто спасал свою жизнь, а вы подвернулись под руку.

Она присела к нему на кровать.

– Мы тут совсем одни.

— Если сейчас разобрать архив МВД, я убежден, на восемьдесят процентов населения есть анкеты МВД, на каждого дело разрабатывают.

Она была так близко.

– Вы знаете, Сильвия, – заторопился Флорри, – я рад, что встретился с вами.

В зале сочувственный смех.

И вдруг, удивляясь собственной наглости, он привлек девушку к себе и поцеловал. Это было в точности как он представлял, только еще приятнее. Сильвия отодвинулась и встала.

— А молока нет, мяса мало. Объявили переход от социализма к коммунизму, а муку не продаем.

– Что вы делаете?

Голос из президиума:

– Раздеваюсь.

— Картошки нет.

Он видел светлый силуэт в темноте комнаты. Она ловкими и грациозными движениями снимала с себя одежду.

— Картошки и капусты в магазине нет. Что, наши колхозники разучились выращивать капусту?

Затем уронила на пол рубашку, шагнула к нему, и тогда Флорри увидел белизну ее грудей. Они были довольно маленькие, похожие на груши и очень красивые. Изящные бедра, плоский упругий живот. Сильвия приблизилась, и он снова ощутил сладость ее запаха. Девушка взяла обеими руками его ладонь.

Впервые прозвучало осуждение Сталина и сталинизма. На пленуме самый верный соратник вождя Георгий Маленков, новый глава правительства, говорил:

– Погладь меня, – попросила она, поднося ее к груди. – Здесь. Погладь их. Возьми в ладони.

Они были теплые. И такие округлые. Он слышал, как под ними бьется сердце. Она была так близко. Казалось, что в мире нет больше никого. Только Сильвия.

— Вы должны знать, товарищи, что культ личности Сталина в повседневной практике руководства принял болезненные формы и размеры, методы коллективности в работе были отброшены, критика и самокритика в нашем высшем звене руководства вовсе отсутствовали. Мы не имеем права скрывать от вас, что такой уродливый культ личности привел к безапелляционности единоличных решений и в последние годы стал наносить серьезный ущерб делу руководства партией и страной.

– Я так давно хотел тебя, – услышал Флорри собственные слова.

Обсудили оргвопросы. Бывший министр госбезопасности Семен Игнатьев был восстановлен в правах члена ЦК.

Их рты жадно приникли друг к другу. Юноша почувствовал, что теряет связь с существующим миром и вплывает в новую вселенную чувств. Сильвия была такая загорелая, мускулистая и, наверное, спортивная, даже сильная, она удивительно удачно потянула его за собой на кровать. А Флорри неожиданно для себя почувствовал, что в своей неуклюжей торопливости, в этой залитой лунным светом комнате, среди обрушившегося на него калейдоскопа образов, чувств и ощущений, он стремится ничего не упустить, ну совсем ничего. Ее груди, например. Он обнаружил, что мог бы вот так, положив на них голову, провести всю жизнь. Они были просто чудом геометрии и грации. Их хотелось, как ни странно, съесть, и он жадно приник к ним ртом.